Помоги проекту - поделись книгой:
Уэйд Этшелер мертв – он покончил жизнь самоубийством. Сказать, что его смерть явилась полной неожиданностью для небольшого избранного круга его знакомых, – значило бы сказать неправду; и все же никому из нас, его близких друзей, никогда не приходила в голову такая мысль. Правильнее было бы сказать, что в глубине нашего сознания гнездились какие-то смутные опасения, и именно это как-то подготовило нас. До того, как он покончил с собой, нам и в голову не приходило, что такое может случиться, но когда мы узнали, что он мертв, нам стало казаться, что мы знали и предвидели это и раньше.
Анализируя наши прежние ощущения, мы могли легко объяснить их его озабоченностью. Я намеренно говорю об «озабоченности». Молодой, красивый, обеспеченный, Уэйд Этшелер был правой рукой Ибена Хэйла, крупного магната в области городского транспорта, и у него не было никаких причин жаловаться на судьбу. И все же мы замечали, как его гладкий лоб бороздили глубокие морщины, словно Уэйда Этшелера грызли заботы или снедала тоска. Мы видели, как поредели и посеребрились его густые черные волосы, словно зеленые хлеба под палящим солнцем в засушливое лето. Разве можно забыть, как, предаваясь веселым развлечениям, к которым в последние дни его тянуло все больше и больше, он вдруг впадал в рассеянность и дурное настроение? И бывало, в самом разгаре беззаботного веселья вдруг, без всякой видимой причины, глаза его тускнели, а брови хмурились, словно он со стиснутыми руками и лицом, искаженным судорогой душевной боли, стоял на краю бездны, грозящей ему неведомой опасностью.
Он никогда не говорил о своей тревоге, а мы считали нескромным расспрашивать его. Но все равно, если бы даже мы заговорили об этом и он рассказал нам все, наша помощь оказалась бы бесполезной. Когда же умер Ибен Хэйл, личным секретарем – более того, почти приемным сыном и полноправным компаньоном которого был Уэйд Этшелер, то он и вовсе перестал появляться в нашей компании. И совсем не потому, как я узнал теперь, что ему претило наше общество, причина заключалась в его тревоге, которая была так велика, что он не мог уже принимать участие в нашем веселом времяпрепровождении и пытаться забыться. В то время мы многого не могли понять, тем более что, когда было утверждено завещание Ибена Хэйла, стало известно, что Этшелер является единственным наследником многомиллионного состояния своего патрона, и завещание недвусмысленно предусматривало немедленную передачу наследства без всяких ограничений и оговорок. Ни одной акции, ни одного цента наличными не было отписано родственникам покойного. Что же касается его семьи, то в одном из пунктов этого поразительного завещания говорилось, что Уэйд Этшелер должен выдавать жене Ибена Хэйла, его сыновьям и дочерям денежные суммы по своему усмотрению, когда сочтет это нужным. Если бы в семье покойного были какие-нибудь неурядицы или если бы его сыновья были мотами или несерьезными людьми, тогда бы эта необычная мера имела хоть какой-нибудь смысл; но семейное счастье Ибена Хэйла было известно всем, а таких порядочных, разумных и здоровых сыновей и дочерей надо было еще поискать. Ну, а о жене его и говорить не приходится: хорошие знакомые ласково называли ее «Матерью Гракхов». Естественно, что столь непонятное завещание вызвало многочисленные толки; ожидали, что оно будет опротестовано, но протеста не последовало, и все были разочарованы.
Прошло всего несколько дней с тех пор, как Ибен Хэйл был похоронен в большом мраморном мавзолее. А теперь умер и Уэйд Этшелер. Сообщение об этом напечатано в утренней газете. Только что я получил от него письмо, опущенное, очевидно, незадолго до того, как он покончил с собой. В письме, которое лежит передо мной, он собственноручно изложил все факты, собрав воедино многочисленные газетные вырезки и копии писем. Подлинники писем, по его словам, находятся в руках полиции. Для того, чтобы предупредить общество об ужаснейшей, дьявольской опасности, которая угрожает самому существованию его, он также просит меня опубликовать страшную историю трагических происшествий, к которым он оказался невольно причастен.
Я привожу здесь полный текст письма.
Удар обрушился в августе 1899 года, тотчас после моего возвращения из летнего отпуска. Тогда мы еще не могли знать, чем это грозит, нам и в голову не приходило, что могут существовать подобные ужасы. Мистер Хэйл вскрыл письмо, прочел его и, смеясь, бросил мне на стол. Проглядев письмо, я тоже рассмеялся и сказал:
– Довольно нелепая шутка, мистер Хэйл, и к тому же весьма плоская.
Дорогой Джон, здесь ты найдешь точную копию этого письма.
Канцелярия Л. М.
17 августа 1899 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Мы хотим, чтобы Вы решили, какую часть Вашего огромного имущества Вам необходимо реализовать, чтобы иметь наличными двадцать миллионов долларов. Мы просим Вас уплатить эту сумму нам или нашим агентам. Заметьте, что мы не назначаем какого-либо точного срока, потому что не хотим торопить Вас. Вы даже можете, если сочтете для себя более удобным, уплатить нам деньги в десять, пятнадцать или двадцать приемов; но мы не примем ни одного взноса, если сумма его будет менее одного миллиона долларов.
Поверьте, мистер Хэйл, в наших действиях нет ни тени враждебности к Вам лично. Мы являемся представителями мыслящего пролетариата, рост которого становится знамением последних дней девятнадцатого столетия. В результате тщательного изучения проблем экономики мы решили заняться этим делом. Оно имеет много выгодных сторон, и, как главное из них, следует отметить то обстоятельство, что мы можем осуществлять крупные и прибыльные операции без вложения капитала. До сих пор мы действовали довольно успешно и надеемся, что и наши дела с Вами пойдут к взаимному удовольствию и удовлетворению.
Разрешите нам объяснить свои взгляды более подробно. В основе нынешней общественной системы лежит право собственности. И это право отдельного лица иметь собственность, согласно последним исследованиям, опирается целиком и полностью на силу. Облаченные в доспехи рыцари Вильгельма Завоевателя с обнаженным мечом вторглись в Англию и поделили ее между собой. Мы уверены, Вы согласитесь, что это является характерным для всех феодальных приобретений. С изобретением паровой машины и с Промышленной Революцией появился класс капиталистов в современном смысле этого слова. Капиталисты быстро взяли верх над феодальной аристократией. Владыки промышленные в конце концов ограбили потомков феодальных владык, добывавших свой богатства мечом. Разум, а не грубая физическая сила побеждает в сегодняшней борьбе за существование. Но тем не менее и эта система опирается на силу. Изменения носят чисто качественный характер. Феодальные владыки когда-то опустошали мир огнем и мечом, современные промышленные владыки эксплуатируют мир, подчиняя себе и направляя мировые экономические силы. Ум, а не сила мускулов, побеждает в борьбе; и выживают самые приспособленные, обладающие интеллектуальной и экономической мощью.
Мы, Л. М., не желаем становиться наемными рабами. Крупные тресты и корпорации (в которые входите и Вы) не дают нам подняться и занять среди вас то место, на которое мы вправе рассчитывать в соответствии с нашим интеллектом. Почему же это происходит? Да потому, что у нас нет капитала. Мы из бедняков, но с одной разницей: наши мозги устроены лучше, и нас не обременяют никакие дурацкие предрассудки этического или социального характера. Будучи наемными рабами, работая от зари до зари, живя воздержанно и откладывая каждый грош, мы не могли бы скопить и за тридцать лет (даже двадцать раз по тридцать) суммы денег, достаточной для того, чтобы успешно конкурировать с людьми, сосредоточившими в своих руках огромные капиталы.
Тем не менее мы вышли на арену. Мы бросаем вызов мировому капиталу. И независимо от того, хочется ли ему сражаться или нет, ему придется вступить в борьбу.
Мистер Хэйл, наши интересы заставляют нас потребовать у Вас двадцать миллионов долларов. И хотя мы настолько деликатны, что даем Вам достаточно времени на выполнение Вашей части сделки, просим Вас не откладывать дела в долгий ящик. Когда Вы согласитесь с нашими условиями, то поместите соответствующую заметку в отделе объявлений газеты «Морнинг Блейзер». Тогда мы ознакомим Вас с планом передачи упомянутой суммы. Хорошо, если бы Вы сделали это до первого октября. В противном случае в этот день мы убьем человека на Восточной Тридцать девятой улице, чтобы показать Вам серьезность наших намерений. Это будет рабочий. Ни Вы, ни мы не знаем этого человека. Вы представляете силу в современном обществе; мы тоже представляем собой силу – новую силу. Мы вступаем в сражение, не испытывая ни злобы, ни гнева. Как Вы не преминете заметить, у нас самое обыкновенное деловое предприятие. Вы являетесь верхним, а мы нижним жерновом, и мы перемелем жизнь этого человека. Вы можете спасти его, если согласитесь с нашими условиями и будете действовать своевременно.
Жил некогда король, над которым висело проклятие. К чему бы он ни прикасался, все. превращалось в золото. Имя его вошло в официальное название нашего предприятия. Когда-нибудь мы заявим на него свое авторское право, чтобы им не пользовались конкуренты.
Суди сам, дорогой Джон, почему бы нам было не посмеяться над этим нелепым посланием? Мы не могли не признать, что идея была неплохо продумана, но она была слишком абсурдной, чтобы серьезно отнестись к ней. Мистер Хэйл сказал, что он сохранит письмо в качестве литературного курьеза, и сунул в ящик стола. Вскоре мы забыли о его существовании. И уже первого октября мы получили с утренней почтой следующее письмо:
Канцелярия Л. М.
1 октября 1899 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Вашу жертву постигла участь, которая и была предназначена ей. Час тому назад на Восточной Тридцать девятой улице в сердце какому-то рабочему всадили нож. К тому времени, когда Вы будете читать это письмо, тело его уже будет доставлено в морг. Сходите и полюбуйтесь на дело рук своих.
В случае если Вы не смягчитесь, то в подтверждение серьезности наших намерений 14 октября мы убьем полицейского неподалеку от угла Полк-стрит и Клермонт-авеню.
И снова мистер Хэйл рассмеялся. Голова его была занята предстоящей сделкой с чикагским синдикатом, которому он собирался продать весь принадлежавший ему там городской транспорт, и он продолжал диктовать стенографистке, тотчас же забыв о письме. Не знаю, почему, но у меня вдруг испортилось настроение. «А что, если это не шутка?» – спросил я себя и невольно потянулся за утренней газетой. Там была заметка, какие-то пять строк (поскольку речь шла о незаметном человеке из низших классов), запрятанные в угол, под рекламу какого-то патентованного лекарства:
«Сегодня утром в начале шестого на Восточной Тридцать девятой улице был убит ударом ножа в сердце рабочий Пит Ласкалль, направлявшийся на работу. Неизвестный убийца бежал. Полиция не может выяснить мотивы убийства».
«Невероятно!» – такова была реакция мистера Хэйла, когда я прочел заметку вслух. Но случай этот, очевидно, не шел у него из головы, и уже ближе к вечеру мистер Хэйл, нещадно ругая себя за опрометчивость, попросил меня поставить в известность полицию. Я имел удовольствие быть высмеянным полицейским инспектором, который принял меня в своем личном кабинете. Однако я удалился, получив заверение, что полиция разберется в этом деле и что число полицейских в районе Полк-стрит и Клермонт-авеню в ту ночь, о которой говорилось в письме, будет увеличено вдвое. Потом все забылось, пока не прошло две недели и не была получена по почте следующая записка:
Канцелярия Л. М.
15 октября 1899 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Ваша вторая жертва пала в назначенное время. Мы не торопимся, но для того, чтобы усилить давление, отныне мы будем убивать еженедельно. В качестве меры предосторожности против вмешательства полиции мы теперь будем сообщать Вам об убийстве незадолго до него или в то самое время, когда оно будет происходить.
Надеемся, что это письмо найдет Вас в добром здравии.
На этот раз мистер Хэйл сам взял газету и после непродолжительных поисков прочел мне следующее сообщение:
Джозеф Донахью, назначенный только вчера вечером для специального патрулирования в Одиннадцатом районе, был убит выстрелом в голову. Трагедия разыгралась при свете уличных фонарей на углу Полк-стрит и Клермонт-авеню. Наше общество поистине не может считать себя застрахованным от неожиданностей, если блюстителей порядка начинают убивать так открыто и бессмысленно. Полиция до сих пор не может напасть на след преступника.
Не успел мистер Хэйл прочесть заметку, как прибыла полиция в лице самого инспектора и двух его лучших сыщиков. На их лицах лежала печать тревоги, было видно, что им уже не до шуток. Хотя немногочисленные факты были уже известны, мы говорили долго, вновь и вновь обсуждая происходившее. Уходя, инспектор самонадеянно заверил нас, что скоро все прояснится и убийцы будут найдены. А пока он считал, что было бы неплохо выделить охрану для мистера Хэйла и меня и еще несколько человек для постоянного наблюдения за домом и окрестностями. Спустя неделю в час пополудни была получена следующая телеграмма:
Канцелярия Л. М.
21 октября 1899 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Мы с сожалением отмечаем, что Вы поняли нас совершенно превратно. Вы сочли необходимым окружить себя и свой дом вооруженной охраной, словно мы являемся самыми обыкновенными преступниками, способными ворваться к Вам и силой отнять Ваши двадцать миллионов. Поверьте, это ни в коем случае не входит в наши намерения.
Трезво поразмыслив, Вы охотно согласитесь, что Ваша жизнь дорога для нас. Не бойтесь! Мы ни за что на свете не причиним Вам ни малейшего вреда. Наша задача нежно заботиться о Вас и ограждать от всех неприятностей. Ваша смерть ничего нам не даст. Если бы она могла повлиять на исход дела, уверяем Вас, что мы не колебались бы ни секунды, принимая решение о Вашем уничтожении. Подумайте об этом, мистер Хэйл. Когда Вы уплатите назначенную нами сумму, у Вас появится необходимость в экономии. Увольте сейчас же телохранителей и сократите свои расходы.
Через десять минут после получения этой телеграммы в Брентвуд-парке будет задушена молодая девушка-нянька. Тело можно найти в кустах, окаймляющих дорожку, которая ведет налево от эстрады для оркестра.
В следующее мгновение мистер Хэйл уже был у телефона И предупреждал инспектора о готовящемся убийстве. Инспектор тут же повесил трубку, сказав, что ему нужно позвонить в полицейский участок и выслать людей к месту происшествия. Через пятнадцать минут он позвонил нам и сообщил, что еще не остывшее тело было найдено в указанном месте. В тот вечер все газеты пестрели крикливыми заголовками, в которых сообщалось о появлении Джека-Душителя, осуждалась та жестокость, с которой было совершено преступление, и содержались жалобы на бездеятельность полиции. Мы тоже провели закрытое совещание с инспектором, который просил нас во что бы то ни стало держать все в секрете, уверяя, что от этого зависит успех дела.
Как тебе известно, Джон, мистер Хэйл был железный человек. Он не хотел сдаваться. Джон, это было что-то дикое, нет, скорее страшное и ужасное, это была какая-то слепая сила, разящая из темноты. Мы не могли бороться, не могли ничего придумать, нам оставалось только сидеть сложа руки и выжидать. Каждую неделю с такой же точностью, как встает дневное светило, приходило извещение, а за ним следовала смерть какого-нибудь человека, мужчины или женщины, ни в чем не повинных, но все равно убитых нами, словно мы делали это собственными руками. Скажи мистер Хэйл хоть слово, и бойня была бы прекращена. Но он ожесточился и выжидал, морщины на его лице стали глубже, рот и глаза жестче, а лицо его старело не по дням, а по часам. Нет нужды говорить о моих собственных переживаниях во время этого ужасного периода.
Взгляни только на письма и телеграммы от Любимцев Мидаса и на газетные сообщения о различных убийствах.
Обрати также внимание на письма, предупреждавшие мистера Хэйла о некоторых происках его конкурентов и о тайных махинациях на бирже. Любимцы Мидаса казалось, держали руку на пульсе делового и финансового мира. Они получали и посылали нам такую информацию, которую не могли добыть даже наши агенты. Одна своевременная записка, посланная ими в критический момент, спасла мистеру Хэйлу целых пять миллионов долларов. В другой раз они прислали нам телеграмму, которая помогла предотвратить покушение на жизнь моего хозяина, готовившееся одним чудаком-анархистом. Как только он появился, мы схватили его и передали в руки полиции, которая нашла у него такое количество нового мощного взрывчатого вещества, что им можно было бы потопить целый линкор.
Мы упорствовали. Мистер Хэйл был твёрд, как скала. Он тратил не менее ста тысяч долларов в неделю на содержание тайных агентов. Нам оказывали помощь Пинкертоны и бесчисленное количество частных сыскных агентств; кроме того, тысячи людей состояли на жалованье непосредственно у нас. Наши агенты были повсюду, во всевозможных обличьях они проникали во все классы общества. Они высказывали великое множество догадок; сотни подозреваемых были арестованы, временами тысячи подозрительных личностей находились под наблюдением, но все это не давало никаких ощутимых результатов. Любимцы Мидаса все время меняли способ доставки своих посланий. Все их посыльные немедленно арестовывались. Но они неизменно оказывались невинными людьми, а описания лиц, нанимавших их для выполнения поручения, никогда не совпадали. В последний день декабря мы получили следующее извещение:
Канцелярия Л. M.
31 декабря 1899 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Мы имеем честь заявить, что в соответствии с нашими правилами, в которых, как мы смеем думать, Вы уже довольно неплохо разбираетесь, мы прекратим пребыванне в этой «юдоли слез» инспектора Баинга, с которым Вы вошли в такой тесный контакт по поводу наших с Вами дел. По обыкновению в этот час он бывает в своем личном кабинете. В тот самый момент, когда Вы читаете извещение, он находится при последнем издыхании.
Я бросил письмо и метнулся к телефону. Как велико было мое облегчение, когда я услышал дружелюбный голос инспектора. Но пока мы говорили, голос в трубке замер, послышался хрип и слабый звук падения тела. Потом незнакомый голос поздоровался со мной и передал мне привет от Любимцев Мидаса, после чего трубка была повещена. Я молниеносно позвонил в приемную Центрального полицейского управления и сказал, чтобы они тотчас бежали на помощь к инспектору в его личный кабинет. Я не вешал трубки и через несколько минут услышал донесение, что инспектор плавал в луже собственной крови и находился при последнем издыхании. Убийцу никто не видел, и он не оставил никаких следов.
После этого мистер Хэйл немедленно увеличил число своих тайных агентов и довел свои расходы на них до четверти миллиона долларов в неделю. Он был полон решимости победить. Различные награды, обещанные им, составляли сумму, превышающую десять миллионов долларов. Ты имеешь довольно ясное понятие о его ресурсах и можешь представить себе, как было поставлено дело. Он утверждал, что борется из принципа, а не за свое золото. И следует признать, что своими действиями он доказал благородство своих побуждений. Полицейские управления всех больших городов объединили свои усилия; в дело вмешалось правительство Соединенных Штатов, считая его одной из своих насущнейших проблем. Государство выделило специальные фонды для розыска Любимцев Мидаса, и все правительственные агенты были начеку. Но все усилия оказались тщетными. Любимцы Мидаса беспрепятственно делали свое черное дело. Они шли свои путем и били без промаха.
Но, продолжая бороться до последнего, мистер Хэйл понимал, что руки его обагрены кровью убитых. Хотя сам он никого не убивал, хотя любой суд присяжных, составленный из равных ему по положению людей, признал бы его невиновным, тем не менее убийство каждого человека лежало на его совести. Как я уже говорил, одно его слово – и бойня была бы прекращена. Но он отказывался сказать это слово. Он утверждал, что ведется подкоп под безопасность всего общества, что он не настолько труслив, чтобы покинуть свой пост, и что кто-то непременно должен стать мучеником во имя благоденствия многих людей. Однако кровь лилась из-за него, и он мрачнел все больше и больше. Я тоже был подавлен, чувствуя себя невольным соучастником преступлений. Безжалостно уничтожались грудные младенцы, дети, старики; убийства совершались не только в нашем городе, ими была охвачена вся страна.
Однажды в середине февраля, когда мы сидели вечером в библиотеке, кто-то громко постучал в дверь. Открыв ее, я нашел на ковре в коридоре следующее послание;
Канцелярия Л. М.
15 февраля 1900 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Неужели кровавая жатва не заставляет Вашу душу корчиться от боли? Быть может, наши действия слишком абстрактны. Тогда мы будем конкретны. Мисс Аделаида Лейдло – талантливая молодая женщина. Насколько нам известно, она добродетельна и красива. Она является дочерью Вашего старого друга, судьи Лейдло, и нам довелось узнать, что Вы носили ее на руках, когда она была еще ребенком. Она близкая подруга Вашей дочери и в настоящее время гостит у нее. Пока Вы читаете это, с ее пребыванием в Вашем доме будет покончено.
Господи! Мы сразу поняли страшный смысл этого послания и бросились в гостиную, но девушки там не было. Дверь ее спальни была заперта, мы навалились и высадили ее. На полу лежала Аделаида. Она собиралась пойти в оперу и едва успела закончить переодевание, как ее задушили подушками, сорванными с постели. Лицо ее еще не было мертвенно-бледным, тело еще не остыло и не окоченело; Позволь мне не писать о всех этих ужасах, Джон, ты, конечно, помнишь газетные сообщения.
Поздно ночью мистер Хэйл позвал меня к себе и заставил поклясться перед богом, что я не отступлюсь и не пойду на компромисс даже в том случае, если все родные и знакомые будут уничтожены.
На следующий день я был удивлен его бодростью. Я думал, что он будет глубоко потрясен последней трагедией (мне вскоре предстояло узнать, насколько глубоким было это потрясение). Весь день он был бодр и весел, словно отыскал наконец выход из кошмарного тупика. На следующее утро мы нашли его мертвым в постели. На изможденном лице застыла спокойная улыбка. Он отравился газом. С молчаливого согласия полиции и властей было объявлено, что он умер от приступа сердечной болезни. Мы сочли благоразумным скрыть истинную причину смерти, но это нам не помогло, нам уже ничто не могло помочь.
Не успел я покинуть обитель смерти, как (увы, слишком поздно!) принесли следующее необычное письмо:
Канцелярия Л. М.
17 февраля 1900 г.
Мистеру Ибену Хэйлу, денежному тузу.
Уважаемый сэр!
Мы надеемся, Вы извините нас за то, что мы потревожили Вас спустя такой короткий срок после печального события, имевшего место позавчера, но то, что мы хотим сказать, может иметь для Вас важнейшее значение. Нам пришло в голову, что Вы захотите ускользнуть от нас. Для этого, как Вы уже, без сомнения, заметили, по-видимому, есть только один путь. Но мы хотим уведомить Вас, что даже этот единственный путь отрезан. Вы можете умереть, но даже смерть не избавит Вас от поражения, и, умирая, Вы будете сознавать, что проиграли. Заметьте себе:
Мы являемся неотъемлемой частью Вашего состояния. Вместе с Вашими миллионами мы перейдем к Вашим наследникам и правопреемникам навсегда.
Вам от нас не уйти. Мы являемся кульминацией промышленного и социального зла. Мы повернули оружие против общества, создавшего нас. Наш успех гарантируется ошибками эпохи. Мы бич деградировавшей цивилизации.
Мы творения порочного социального отбора. Против силы мы применяем силу. Мы верим, что выживет только самый приспособленный, самый сильный. Вы подмяли под себя своих наемных рабов и поэтому выжили. По Вашему приказу военщина пристреливала, как собак, Ваших рабочих во время множества кровавых забастовок. Вот те средства, которые помогли Вам выжить. Мы не жалуемся, так как ведем свое существование согласно тем же волчьим законам. И теперь возникает вопрос: Кто из нас выживет при современных социальных условиях? Мы считаем самыми приспособленными себя. А Вы себя. История покажет, кто прав.
Теперь тебе понятно, Джон, почему я избегал развлечений и сторонился друзей? Этот рассказ объяснит тебе все. Аделаида Лейдло умерла три недели тому назад. С тех пор я ждал со страхом и надеждой. Вчера была утверждена и объявлена воля покойного. А сегодня я получил извещение, что в Парке Золотых ворот, в далеком Сан-Франциско, будет убита женщина, принадлежащая к среднему классу. Сегодняшние вечерние газеты сообщили подробности этого жестокого убийства, подробности, совпадавшие с теми, о которых мне писали.
Все напрасно. Я не могу бороться с неизбежностью. Я был верен мистеру Хэйлу и много работал. Не понимаю, почему моя верность должна быть вознагражден на подобным образом. И все же я не могу не оправдать доверия и нарушить свое слово, пойдя на компромисс. Но я решил, что на моей совести больше не будет смертей. Я завещал миллионы, которые недавно получил, их законным владельцам. Пусть дюжие сыновья Ибена Хэйла сами позаботятся о своем спасении. Еще до того, как ты прочтешь это, я умру. Любимцы Мидаса всемогущи. Полиция бессильна. Я узнал от полицейских, что других миллионеров тоже обирают и преследуют. Неизвестно еще, сколько их, так как, уступив Любимцам Мидаса, они накладывают на свои уста печать молчания. А тот, кто не уступает, до сих пор собирает кровавую жатву. Страшная игра в самом разгаре. Правительство не может ничего поделать. Мне стало известно, что подобные организации появились и в Европе. Основы общества расшатаны. И малые и большие государства вот-вот охватит пожар. Не массы идут против классов, а класс идет против классов. Нас, блюстителей человеческого прогресса, изолировали и бьют поодиночке. Закон и порядок потерпели поражение.
Чиновники просили меня держать все это в секрете. Я так и делал, но теперь я больше не могу молчать. Деятельность Любимцев Мидаса стала важнейшей общественной проблемой, чреватой ужаснейшими последствиями, и я выполню свой долг, предупредив мир об опасности, перед тем как покину его. Джон, выполни мою последнюю просьбу, опубликуй это письмо. Не бойся! Судьба человечества в твоих руках. Пусть газеты размножат мое письмо в миллионах экземпляров, пусть телеграф оповестит о нем весь мир. Где бы ни встречались люди друг с другом, пусть их охватит ужас, когда они заговорят о нем. И пусть тогда возмущенное общество соберется с силами и расправится с этой мерзостью.
Золотой каньон
(перевод Т. Озерской)
Это было зеленое сердце каньона. Горы раздвинули здесь свою неприступную гряду, смягчили суровость очертаний и образовали укрытый от глаз уголок, наполненный до краев нежностью, сладостью, тишиной. Здесь все пребывало в покое. Даже неширокий ручей умерял свой неугомонный бег, разливаясь тихой заводью. Полузакрыв глаза, опустив ветвистые рога к воде, красный олень дремал, стоя по колено в ручье.
По одну сторону заводи небольшая лужайка сбегала к самой воде; свежая, прохладная зелень простиралась до подножия хмурых скал. Другой берег ручья отлого поднимался ввысь и упирался в скалистую стену. И здесь сочная трава покрывала откос, пестрея яркими пятнами разбросанных повсюду цветочных ковров – оранжевых, пурпурных, золотых. Ниже по течению каньон углублялся в скалы, и дальше ничего не было видно. Скалы клонились друг к другу, и каньон замыкался хаосом обомшелых каменных глыб, скрытых за зеленым щитом дикого винограда, лиан и густого кустарника. Дальше за каньоном поднимались холмы, высились горные кряжи, уходили вдаль широкие, поросшие соснами предгорья. А на горизонте, там, где вечные снега Сиерры строго сияли в солнечных лучах, вздымались вверх белоснежные шпили, подобно облакам, сбежавшимся к краю неба.
Пыли не было в этом каньоне. Цветы и листья были девственно чисты, и молодая трава стлалась, как бархат. У разлива ручья три виргинских тополя роняли с ветвей хлопья белого, как снег, пуха, и он плавно реял в недвижном воздухе. На склоне холма обвитые диким виноградом кусты мансаниты еще разливали весенний аромат, в то время как их умудренные опытом листья уже скручивались в продолговатую спираль в предчувствии грядущей летней засухи. На открытых лужайках, там, куда не достигала даже длинная тень мансаниты, покачивались лилии, подобно стайкам рубиновокрылых мотыльков, внезапно застывших в своем полете, но готовых каждую минуту, трепеща, вспорхнуть и улететь. Тут и там мэдроньо, лесной арлекин, еще не успевший сменить тускло-зеленую окраску стебля на мареново-красную, дышал ароматом всех своих восковых колокольчиков, собранных в тяжелые гроздья. Кремово-белыми, подобно ландышам, были эти колокольчики, с запахом сладким, как сама весна.
Даже легкий вздох ветра не пролетал над каньоном. Воздух был дремотным, пряным от аромата. Пряность эта показалась бы приторной, будь воздух влажен и тяжел. Но он был так прозрачен, так сух, словно в нем растворился холодный блеск звезд, пронизанный и согретый лучами солнца и напоенный сладким дыханием цветов.
Одинокая бабочка пролетала порой, кружась, порхая из света в тень. И отовсюду поднималось густое, сонное жужжание горных пчел – добродушных сибаритов, не позволяющих себе грубой неучтивости даже в сутолоке пиршества. Узкий ручеек тихо струился по дну каньона, лишь изредка нарушая тишину чуть слышным всплеском. Журчание ручья было похоже на дремотный шепот: он то замирал, погружаясь в сон, то, пробудясь, лепетал снова.
Здесь, в самом сердце каньона, все как бы парило: солнечные блики и бабочки дарили среди деревьев; парили звуки – жужжание пчел и шепот ручья. И это парение звуков и парение красок сливалось в нечто зыбкое, неосязаемое… И то был дух каньона. Дух покоя. Покоя– но не смерти, а ровно бьющегося пульса жизни; дух тишины – но не безмолвия; дух движения – но не действия; дух мирного отдохновения, исполненного жизненных сил, но далекого от яростной борьбы и жестокого труда. Дух каньона был духом мира и тишины, минутки сонно текли в довольстве и в покое, не тревожимые отзвуками далеких войн.
Подчиняясь могущественному духу каньона, красный тяжелорогий олень дремал, зайдя по колено в прохладный, затененный ручей. Здесь даже мухи не докучали ему, и он стоял, разомлев от неги. Порой его уши шевелились, ловя шепот пробудившегося ручья, но они шевелились лениво – олень знал, что это всего-навсего ручей: проснулся и ворчит на самого себя, осердясь, что поддался дремоте.
Но вот уши оленя дрогнули и вытянулись в струнку, чутко и жадно ловя звуки. Олень повернул голову и посмотрел в глубь каньона. Его тонкие ноздри затрепетали. Он не мог проникнуть взглядом сквозь зеленую стену, за которую, журча, убегал ручей, но до его слуха долетел голос человека – ровный, монотонный. Потом уши оленя уловили резкий звук – словно от удара металлом по камню. Олень фыркнул и, стремительно рванувшись вперед, одним прыжком перенесся из воды на лужайку, где его копыта сразу утонули в мягком бархате молодой травы. Олень снова насторожился и потянул ноздрями воздух. Затем, неслышно ступая, двинулся по лугу, то и дело останавливаясь и прислушиваясь, и растаял в глубине каньона беззвучно, как привидение.
Послышался стук подбитых гвоздями башмаков о камни, и голос человека зазвучал громче – человек распевал что-то вроде псалма. Голос приближался, пение становилось все отчетливее, и уже можно было разобрать слова:
Пение сопровождалось хрустом и треском, и дух каньона отлетел прочь по следам тяжелорогого оленя. Чья-то рука раздвинула зеленую завесу, оттуда выглянул человек и окинул взглядом ручей, лужайку и пологий склон холма. Человек этот, как видно, не любил спешить. Сначала он оглядел всю открывшуюся ему картину в целом, затем обратился к ее деталям, как бы проверяя первое впечатление. И лишь после этого торжественно и красочно выразил свое одобрение.
– Чудища преисподней и огонь адовый! Нет, ты только полюбуйся! И лес, и вода, и холм, и травка! Сущий рай! Недурное местечко для охотников за золотом! Свежая зелень – бальзам для усталых глаз! Только это тебе не курорт для бездельников. Сия таинственная лужайка – приют старателей, отдых для трудолюбивых ослов, будь я неладен!
У него было землистого цвета лицо, исполненное живости и веселого лукавства. Каждая мысль, каждое движение души мгновенно производили перемену в этом подвижном лице, и все мысли были как на ладони: они пробегали у него по лицу, словно рябь по глади озера. Волосы, редкие и нечесаные, были под стать коже такого же грязновато-серого цвета. Казалось, все положенное ему количество красок природа израсходовала на его глаза: они были синие-синие, поразительно синие. И это были веселые, искрящиеся смехом глаза; в них сквозила наивность и какое-то ребячье изумление. Вместе с тем в его взгляде было что-то, говорившее об уверенности в себе и твердой воле, основанных на самопознании и большом жизненном опыте.
Сквозь стену дикого винограда и лиан человек просунул кирку, лопату и лоток для промывки золота и кинул их на лужайку, а затем и сам выбрался на простор. На нем были широкие, выгоревшие на солнце синие штаны и черная сатиновая рубашка; на ногах – грубые, подбитые гвоздями башмаки, на голове – шляпа, такая грязная и бесформенная, что самый вид ее говорил о суровой борьбе с дождем, ветром, солнцем и дымом костров. Человек стоял, глядя во все глаза на открывшуюся перед ним полную таинственной прелести картину, и жадно, всей грудью, впивал в себя теплое, сладкое дыхание этого каньона-сада. Его смеющиеся глаза сузились и стали как две синие щелки, веселые морщинки побежали по лицу, рот растянулся в улыбке, и он громко воскликнул:
– Попрыгунчики-колокольчики, веселые одуванчики! По мне, так тут славно пахнет! Что твоя парфюмерная фабрика! Да нет, там, пожалуй, таких ароматов не сыщешь.
Как видно, у него была склонность к монологам. Его подвижное лукавое лицо выдавало каждую мысль, каждое чувство, а язык тоже старался не отставать, выбалтывая все его размышления вслух.
Человек припал к земле у самой воды и стал жадно пить из ручья.
– По мне, так вкусно! – пробормотал он. Потом приподнял голову и, утирая рот рукой, окинул взглядом холм по ту сторону заводи. Этот холм привлек к себе его внимание. Все еще лежа на животе, он долго, пытливо изучал склон холма. Это был взгляд опытного человека; он скользил вверх по откосу, упирался в зубчатую стену каньона и снова спускался вниз, к заводи. Человек поднялся на ноги и подверг холм вторичному осмотру.
– Что ж, на вид неплохо! – заключил он наконец, подбирая с земли кирку, лопату и лоток.
Он перешел ручей ниже разлива, легко ступая с камня на камень. На склоне холма, у самой воды, он подцепил полную лопату земли, бросил ее в лоток, присел на корточки и, держа лоток обеими руками, наполовину погрузил его в ручей, затем, всколыхнув воду ловкими вращательными движениями, стал промывать землю. Более легкие частицы вынесло водой на поверхность, и, осторожно наклонив лоток, он выплеснул их через край. Время от времени, чтобы ускорить дело, он ставил лоток на землю и руками выбирал из него крупную гальку и щебень.
Содержимое лотка быстро уменьшалось, и наконец на дне остались только крошечные кусочки гравия и тонкий слой земли. Теперь человек промывал медленно, осторожно. Это была очень тщательная работа, и он промывал все осторожней, пытливым взглядом впиваясь в осадок на дне лотка. Наконец там не осталось на вид ничего, кроме воды. Но человек быстрым вращательным движением выплеснул воду, и на дне открылся слой темного песка. Так тонок был этот слой, что походил на мазок черной краски. Человек долго в него всматривался. В центре мазка блеснула крошечная золотая искорка. Зачерпнув в лоток немного воды, человек всколыхнул ее и снова промыл песок: еще одна золотая искорка вознаградила его за труды.
Теперь уже человек промывал с такой тщательностью, какой не требуется при обычной промывке золотоносного песка. Крошечными долями он смывал темный песок через отогнутый край лотка и каждый раз напряженно следил, чтобы ни одна, даже самая ничтожная крупинка не ускользнула от него. Ревниво оберегая каждую золотую искорку, он позволял воде уносить из лотка в ручей только песок. Золотая блестка, не больше острия булавки, показалась на краю лотка, и он тотчас отправил ее обратно. Еще одна блестка была обнаружена таким же способом, за ней третья, четвертая. Как он о них заботился! Точно пастух, сгонял он вместе свои золотые крупинки, следя за тем, чтобы ни одна не отбилась от стада. И вот наконец на дне лотка не осталось ничего, кроме стайки золотых крупинок. Человек пересчитал их и – после стольких кропотливых трудов– одним решительным движением выплеснул из лотка в ручей.
Но алчный огонек уже горел в его синих глазах, когда он поднялся на ноги.
– Семь, – пробормотал он, подсчитав крупинки, ради которых столь упорно трудился, только затем, чтобы с такой беспечностью расстаться с ними. – Семь, – повторил он с ударением, как бы стремясь запечатлеть цифру в памяти.
Человек долго стоял, не двигаясь, оглядывая склон холма. Теперь в его глазах горело любопытство – растревоженное, жадное. Он весь трепетал от радостного волнения, и что-то настороженное появилось в его повадке, как у хищного зверя, напавшего на след.
Потом он спустился несколькими шагами ниже по ручью и опять наполнил лоток землей.
Снова началась кропотливая промывка, ревнивое выслеживание золотых крупинок, и снова без всякого сожаления человек, пересчитав, выплеснул их в ручей.
– Пять, – пробормотал он. И повторил: – Пять.
Как бы не устояв перед искушением, он еще раз окинул взглядом откос, потом снова наполнил лоток, спустившись ниже по течению. Золотое стадо все уменьшалось. «Четыре, три, две, две, одна», – отмечала его память, по мере того как он спускался вниз по ручью. Когда всего одна лишь золотая крупинка вознаградила его за труды, он прекратил промывку и разложил костер из валежника, потом сунул в костер лоток и калил его в огне до тех пор, как тот не стал иссиня-черным. Подняв лоток, человек критически оглядел его со всех сторон, затем одобрительно кивнул: ну, уж на таком-то фоне ни одна, даже самая крошечная, золотая блестка не скроется от его глаз!
Спустившись еще ниже по ручью, человек снова наполнил лоток землей. Одна-единственная блестка послужила ему наградой. В третьей пробе золота не оказалось вовсе. Не успокоившись на этом, он трижды наполнял лоток, беря пробы на расстоянии фута одна от другой. Здесь золота не было совсем, но человек не приуныл, – наоборот, он остался, по-видимому, вполне доволен своим открытием. После каждой бесплодной промывки волнение его все возрастало, и наконец, выпрямившись во весь рост, он ликующе воскликнул:
– Пусть господь бог прошибет мне башку зелеными яблоками, если я не напал на то, что нужно!
Вернувшись к тому месту, где были взяты первые пробы, человек возобновил промывку, двигаясь теперь уже вверх по ручью. Вначале его золотые стада все росли, росли на диво быстро. «Четырнадцать, восемнадцать, двадцать одна, двадцать шесть», – подсчитывал он про себя.
У разлива ручья в лоток попалась самая богатая добыча: тридцать пять золотых крупинок.
– Прямо хоть оставляй! – заметил он с сожалением, давая воде смыть золото в ручей.
Солнце поднялось к зениту. Человек продолжал работать. Лоток за лотком промывал он, двигаясь вверх по ручью, но теперь результаты его трудов неуклонно уменьшались.
– Ишь, как она прячется! – в сильном волнении воскликнул он, когда в целой лопате земли ему попалась одна-единственная золотая блестка.
Когда же несколько лотков подряд не дали больше ни крупицы золота, человек выпрямился и окинул холм довольным взглядом.
– Ага, сударыня Жила! – крикнул он, словно обращаясь к какому-то незримому существу, которое пряталось в недрах холма. – Ага, сударыня Жила! Я иду! Иду к вам! И уж я доберусь до вас, будьте покойны! Вы слышите меня, сударыня? Провалиться мне, если я до вас не доберусь!
Повернувшись к холму спиной, человек посмотрел на солнце, стоявшее у него прямо над головой в лазури безоблачного неба, затем спустился вниз по каньону, вдоль ряда ям, из которых он брал пробы, перебрался через ручей ниже разлива и исчез за зеленой стеной зарослей. Но духу каньона еще не настало время вернуться назад, неся с собой тишину и покой, ибо голос человека, распевавшего веселую песню, продолжал царить в его владениях.
Вскоре, громко стуча о камни своими тяжелыми башмаками, человек появился снова. Зеленая стена пришла в неописуемое волнение, она колыхалась из стороны в сторону, словно противясь чему-то из последних сил. Слышались звонкие удары и скрежет металла о камни. Голос человека звучал теперь резко, повелительно. Что-то массивное, грузное с тяжелым храпом продиралось сквозь чащу. Раздались треск и хруст, и вот, сбивая на ходу тучи листьев, из зарослей вышла лошадь; на спине у нее был навьючен тюк, с которого свешивались обрывки лиан и плети дикого винограда. Животное удивленно обвело глазами раскинувшуюся перед ним лужайку и, опустив голову, принялось с аппетитом жевать траву. Вторая лошадь вырвалась из чащи вслед за первой. Поскользнувшись разок на обомшелых камнях, она тут же восстановила равновесие, как только копыта ее утонули в гостеприимной зелени луга. Хотя лошадь эта шла без всадника, на спине у нее было двурогое мексиканское седло, исцарапанное и выцветшее от долгого употребления.
Шествие замыкал человек. Он сбросил на землю вьюк и седло, обозначив место для привала, и пустил лошадей пастись на свободе. Развязав вьюк, он достал провизию, сковородку и кофейник, потом набрал охапку хвороста и соорудил из камней очаг.
– Ух ты! – воскликнул он. – Как жрать-то хочется! Подавайте сюда хоть железные опилки и ржавые гвозди, – только спасибо скажу хозяюшке да не откажусь и от второй порции!
Он выпрямился, пошарил в кармане, разыскивая спички, и в эту минуту его взгляд упал на склон холма по ту сторону заводи. Пальцы его уже ухватили спичечный коробок, но тут же разжались, и он вынул руку из кармана. Человек явно колебался. Поглядев на посуду, разложенную у очага, он опять перевел взгляд на откос.
– Копну-ка еще разок, – решил он наконец и направился к ручью. – Сам знаю, что толку от этого мало, – словно оправдываясь, бормотал он. – Ну да ведь с едой можно и повременить – вреда большого не будет.
Отступив на несколько футов от первого ряда ям, человек начал второй. Солнце клонилось к западу, тени удлинились, а человек продолжал работать. Он принялся за третий ряд. Поднимаясь вверх по холму, он изрезал склон горизонтальными рядами ям. Середина каждого ряда давала самые богатые золотом пробы, в то. время как в крайних ямах золота не попадалось вовсе. И по мере того как человек поднимался вверх по склону, ряды становились все короче. Они укорачивались так равномерно и неуклонно, что где-то, еще выше по склону, последний ряд должен был превратиться в точку. Мало-помалу намечался рисунок, напоминающий перевернутую букву «V». Сходившиеся кверху края раскопок обозначали границы золотоносного песка.
Вершина перевернутого «V» и была, как видно, целью человека. Не раз его взгляд взбегал вверх по откосу, стремясь определить точку, где должен был исчезнуть золотоносный песок. К этой точке, где-то над его головой на склоне холма, и адресовался человек, фамильярно именуя ее «сударыня Жила».
– Ну-ка, пожалуйте сюда, сударыня Жила! Будьте столь милы и любезны, спускайтесь ко мне!
– Ладно! – заявил он затем, и в голосе его прозвучала решимость. – Ладно, сударыня Жила. Вижу, что придется мне самому подняться к вам и застукать вас на месте. Что ж, так и сделаю! Так и сделаю! – с угрозой добавил он немного погодя.
Каждый лоток земли человек носил промывать вниз к ручью, и чем выше по склону, тем богаче становились пробы, так что под конец он начал собирать золото в жестянку из-под пекарного порошка, которую небрежно засовывал в задний карман штанов. Человек был так поглощен своей работой, что не заметил медленно подкравшихся сумерек – предвестников близкой ночи – и спохватился лишь после того, как ему при всем старании не удалось разглядеть золотых блесток на дне лотка.
Он резко выпрямился. Притворный ужас и изумление изобразились на его лице, и он процедил сквозь зубы:
– Черт побери! Совсем память отшибло. И про обед позабыл!
Спотыкаясь, он перебрался в темноте через ручей и разжег свой запоздалый костер. Копченая грудинка, лепешки и подогретые бобы составили его ужин. Он закурил трубку и, сидя у тлеющих углей, прислушивался к шорохам ночи и глядел на лунный свет, струившийся сквозь чащу. Потом раскатал постель, стащил с ног тяжелые башмаки и натянул одеяло до самого подбородка. Лицо его в призрачном свете луны казалось бледным, как у мертвеца. Но мертвец этот довольно быстро воскрес и, внезапно приподнявшись на локте, еще раз окинул взглядом холм по ту сторону ручья.
– Доброй ночи, сударыня Жила! – сонным голосом крикнул он. – Доброй ночи!
Человек проспал серые предрассветные часы и проснулся, когда косой луч солнца ударил ему в закрытые веки. Вздрогнув, он открыл глаза и долго озирался вокруг, пока наконец не установил связи между событиями вчерашнего дня и настоящей минутой.
Одеться ему было недолго – только натянуть башмаки. Он посмотрел на костер, потом на холм, заколебался, но, поборов искушение, принялся раздувать огонь.
– Не спеши, Билл, не спеши! – уговаривал он самого себя. – Зачем пороть горячку? Взопреешь только, а что толку? Сударыня Жила подождет. Она никуда не убежит, покуда ты будешь завтракать. А сейчас не мешало бы слегка обновить наше меню. Так что ступай и действуй!
На берегу ручья человек срезал тонкий прут, потом достал из кармана кусок бечевки и изрядно помятую искусственную муху.
– Может, спозаранку еще будет клевать, – пробормотал он, закидывая удочку в заводь; а через минуту уже весело кричал: – Ну, что я говорил! Что я говорил!
Поделиться книгой: