Помоги проекту - поделись книгой:
– Ну, скоро залоснится, все равно. А этот человек, право, достоин уважения. Он такой симпатичный, так хорошо воспитан. Я уверена, что он…
– Видал лучшие дни?
– Вот именно. На улице сейчас ужасно холодно и сыро, а его одежда совсем изношена. У тебя ведь много костюмов…
– Пять, – поправил я, – считая и темно-серый с отвисшими карманами.
– А у него ни одного. И нет своего угла, нет ничего…
– Нет даже Фиалочки, – сказал я, обнимая ее, – именно поэтому он достоин жалости и всяких даров. Отдай ему костюм, дорогая, или нет, постой, дай ему не черный, а мой самый лучший костюм. Надо же хоть чем-нибудь утешить беднягу.
– Какой ты милый! – И Фиалочка, очаровательно улыбнувшись, пошла к двери. – Ты просто ангел!
И это после семи лет супружеской жизни! Я все еще восторгался, когда она вернулась с робким и заискивающим выражением лица.
– Знаешь… Я дала ему одну из твоих белых сорочек. На нем такая ужасная ситцевая рубашка, а в сочетании с твоим костюмом это будет выглядеть просто нелепо. И потом… его башмаки так стоптаны, пришлось дать ему твои старые с узкими носками…
– Старые?!
– Но ведь ты сам говорил, что они ужасно жмут.
Фиалочка всегда сумеет найти оправдание своим поступкам.
При таких обстоятельствах Лейт Клэй-Рэндолф впервые появился в Айдлвилде – и я понятия не имел, надолго ли это. И впоследствии я. никогда не знал, когда и надолго ли он появится у нас: он был подобен блуждающей комете. Иногда он приезжал, бодрый и опрятно одетый, от каких-то видных людей, с которыми был в таких же приятельских отношениях, как и со мной. Иногда, усталый и оборванный, он прокрадывался в дом по садовой дорожке, заросшей шиповником, явившись откуда-то из Монтаны или из Мексики. А когда страсть к бродяжничеству снова овладевала им, он, ни с кем не простившись, исчезал в тот огромный таинственный мир, который называл «Дорогой».
– Я не могу покинуть ваш дом, не поблагодарив вас за щедрость и доброту, – сказал он мне в тот вечер, когда впервые надел мой новый черный костюм.
А я, признаюсь, был поражен, когда, оторвавшись от газеты, увидел перед собой очень приличного, интеллигентного джентльмена, который держал себя непринужденно и с достоинством. Фиалочка была права. Он, конечно, знал лучшие дни, если черный костюм и белая сорочка могли так преобразить его. Я невольно поднялся с кресла, чтобы приветствовать его как равного. Именно тогда я впервые поддался чарам Лейта Клэй-Рэндолфа. Он ночевал в Айдлвилде и в ту ночь и в следующую, он провел у нас много дней и ночей. Этого человека нельзя было не полюбить. Сын Анака, Руфус Голубоглазый, известный также под плебейским прозвищем «Малыш», носился с ним по дорожке, заросшей шиповником, до самого дальнего конца сада, играл в индейцев, с дикими воплями скальпируя Лейта в углу сеновала, а однажды, с чисто фарисейским рвением, хотел даже распять его на чердачной балке. Уже за одну дружбу с Сыном Анака Фиалочка должна была бы полюбить Лейта, если бы давно не полюбила его за другие достоинства. Что касается меня, то пусть скажет вам Фиалочка, как часто в дни его отсутствия я задавал себе вопрос, когда же вернется Лейт, наш любимый Лейт.
И все же мы по-прежнему ничего не знали об этом человеке. Нам было лишь известно, что он родился в Кентукки. Его прошлое было покрыто тайной, и он никогда не говорил о нем. Он гордился тем, что рассудок его никогда не поддавался влиянию чувств. Мир представлялся ему рядом неразрешенных загадок. Как-то раз, когда он бегал вокруг дома, держа на плечах Сына Анака, я попытался уличить его в искреннем проявлении чувств и поставил ему это на вид. Но он возражал: разве, испытывая физическое удовольствие от близости ребенка, не разгадываешь одну из загадок жизни?
Он и сам был для нас загадкой. Часто в беседах он мешал неизвестный нам воровской жаргон с трудными техническими терминами; он то казался типичным преступником по разговору, выражению лица и манерам, то вдруг перед нами появлялся культурный и благовоспитанный джентльмен, философ или ученый. Иногда в нем пробуждались какие-то порывы искренности, настоящего чувства, но они исчезали раньше, чем я мог их уловить. Иногда мне казалось, что он постоянно носит маску, и только по легким признакам под ней угадывался тот человек, каким Лейт был раньше. Но маска никогда не снималась, и подлинного Лейта мы не знали.
– Как же это случилось, что вы получили два месяца тюрьмы за попытку приобщиться к журналистике? – спросил я. – Оставьте Лориа в покое и расскажите.
– Что ж, если вы настаиваете…
Он сел, положив ногу на ногу, и с усмешкой начал:
– В городе, который я не назову, в чудесном, красивом городе с населением в пятьдесят тысяч, где мужчины становятся рабами ради денег, а женщины – ради нарядов, мне раз пришла в голову одна идея. Я имел еще тогда приличный вид, но карманы мои были пусты. И вот я вспомнил одну свою статью, в которой Когда-то пытался примирить Канта со Спенсером. Конечно, вряд ли это было возможно, но… область научной сатиры…
Я с нетерпением махнул рукой, он прервал свои рассуждения.
– Я просто хотел описать мое умственное состояние в то время, чтобы вам стало ясно, чем был вызван мой поступок, – объяснил он. – Итак, в мозгу у меня родилась идея написать статью в газету. Но какую тему может выбрать бродяга? «О непримиримости противоречий между Полицейским и Бродягой», например. Я отправился в редакцию газеты. Лифт вознес меня к небесам, где цербер в лице анемичного юноши-курьера охранял двери редакции. Взглянув на него, я сразу понял: у этого мальчишки-ирландца, во-первых, туберкулез, во-вторых, он обладает огромной силой воли и энергией, в-третьих, жить ему осталось не больше года.
– Бледнолицый юноша, – сказал я, – молю тебя, укажи мне путь в «святая святых», к его редакторскому величеству.
Он удостоил меня только презрительным взглядом и с бесконечной скукой в голосе произнес:
– Если вы насчет газа, обратитесь к швейцару. Эти дела нас не касаются.
– Нет, моя белоснежная лилия, мне нужен редактор.
– Какой редактор? – огрызнулся он, как молодой бультерьер. – Театральный? Спортивный? Светской хроники? Воскресного выпуска? Еженедельника? Ежедневника? Отдела местных новостей? Отдела телеграмм? Какой редактор вам нужен?
Этого я и сам не знал. И потому на всякий случай торжественно объявил:
– Самый главный.
– Ах, Спарго! – фыркнул он.
– Конечно, Спарго, – убежденно ответил я. – А кто же еще?
– Давайте вашу карточку, – сказал он.
– Какую такую карточку?
– Визитную карточку. Постойте, да вы по какому делу?
И анемичный цербер смерил меня таким наглым взглядом, что я, протянув руку, приподнял его со стула и легонько постучал по его впалой груди, чем вызвал слабый астматический кашель. Но он продолжал смотреть на меня не мигая, с задором воробья, зажатого в руке.
– Я посол Времени, – загудел я могильным голосом. – Берегись, не то тебе придется плохо.
– Ах, как страшно! – презрительно усмехнулся он.
Тогда я ударил посильнее. Он задохнулся и побагровел.
– Ну, что вам нужно? – прошипел он, переводя дух.
– Мне нужен Спарго. Единственный в своем роде Спарго.
– Тогда отпустите меня. Я пойду доложить.
– Нет, мой дорогой. – Я взял его мертвой хваткой за воротник. – Меня не проведешь, понятно? Я пойду с тобой.
Лейт с минуту задумчиво созерцал длинный столбик пепла на своей сигаре, потом повернулся ко мне.
– Ах, Анак, вы не знаете, какое это наслаждение разыгрывать шута и грубияна. Правда, у вас-то, наверно, ничего бы не вышло, если бы вы и попробовали. Ваше пристрастие к жалким условностям и чопорные понятия о приличии никогда не позволят вам дать волю любому своему капризу, дурачиться, не боясь последствий. Конечно, на это способен лишь человек другого склада, не почтенный семьянин и гражданин, уважающий закон.
Но вернемся к моему рассказу. Мне удалось наконец узреть самого Спарго. Этот огромный, жирный и краснолицый субъект с массивной челюстью и двойным подбородком сидел, обливаясь потом (был август), за своим письменным столом. Когда я вошел, он разговаривал с кем-то по телефону, или, точнее, ругался, но успел окинуть меня внимательным взглядом. Повесив трубку, он выжидательно повернулся ко мне.
– Вы, я вижу, много работаете, – сказал я.
Он кивнул головой, ожидая, что будет дальше.
– А стоит ли? – продолжал я. – Что это за жизнь, если вам приходится работать в поте лица? Что за радость так потеть? Вот посмотрите на меня. Я не сею, не жну…
– Кто вы такой? Что вам надо? – внезапно прорычал он, огрызаясь, как пес, у которого хотят отнять кость.
– Весьма уместный вопрос, сэр, – признал я. – Прежде всего я человек; затем – угнетенный американский гражданин. Бог не покарал меня ни специальностью, ни профессией, ни видами на будущее. Подобно Исаву,[4] я лишен чечевичной похлебки. Мой дом – весь мир, а небо заменяет мне крышу над головой. У меня нет собственности, я санкюлот,[5] пролетарий, или, выражаясь простыми словами, доступными вашему пониманию, – бродяга.
– Что за черт!..
– Да, дорогой сэр, бродяга – то есть человек, идущий путями непроторенными, отдыхающий в самых неожиданных и разнообразных местах…
– Довольно! – заорал он. – Что вам нужно?
– Мне нужны деньги.
Он вздрогнул и нагнулся к открытому ящику, где, должно быть, хранил револьвер. Но затем опомнился и зарычал:
– Здесь не банк.
– А у меня нет чека, чтобы предъявить к оплате. Но, сэр, зато у меня есть одна идея, которую с вашего позволения и при вашей любезной помощи я могу превратить в деньги. Короче говоря, как вам улыбается статья о бродягах, написанная живым, настоящим бродягой? Жаждут ли подобной статьи ваши читатели? Домогаются ли они ее? Могут ли они обойтись без нее?
На. мгновение мне показалось, что его хватит апоплексический удар, но он быстро взял себя в руки и заявил, что ему даже нравится мое нахальство. Я поблагодарил и поспешил заверить его, что мне самому оно тоже нравится. Тогда он предложил мне сигару и сказал, что, пожалуй, со мной стоит иметь дело.
– Но учтите, – сказал он, сунув мне в руки пачку бумаги и карандаш, который вытащил из жилетного кармана, – учтите, я не потерплю в своей газете никакой возвышенной философии и разных там заумных рассуждений, к которым у вас, я вижу, есть склонность. Дайте местный колорит, прибавьте, пожалуй, сентиментальности, но без выкриков о политической экономии, социальных слоях и прочей чепухе. Статья должна быть деловой, острой, с перцем, с изюминкой, сжатой, интересной, – поняли?
Я понял и немедленно занял у него доллар.
– Не забудьте про местный колорит! – крикнул он мне вдогонку, когда я был уже за дверью.
И вот, Анак, именно местный колорит меня и погубил.
Анемичный цербер ухмыльнулся, увидев, что я направляюсь к лифту.
– Что, выгнали в шею?
– Нет, бледнолицый юноша, нет! – сказал я, с триумфом помахивая пачкой бумаги. – Не выгнали, а дали заказ. Месяца через три я буду здесь заведовать отделом хроники и тогда тебя выгоню в Три шеи.
Лифт остановился этажом ниже, чтобы захватить двух девиц, и тогда этот парень подошел к перилам и попросту, без лишних слов, послал меня к чертовой матери. Впрочем, мне понравился этот юноша. Он обладал мужеством и бесстрашием и знал не хуже меня, что смерть скоро схватит его костлявыми руками.
– Но как вы могли, Лейт, – воскликнул я, представляя себе этого чахоточного мальчика, – как вы могли так варварски обойтись с ним?
Лейт сухо засмеялся.
– Мой дорогой, сколько раз я должен объяснять вам, в чем ваша слабость? Над вами тяготеет ортодоксальная сентиментальность и шаблонные эмоции. И кроме того – ваш темперамент! Вы просто не способны судить здраво. Что такое этот бледнолицый цербер? Угасающая искра, жалкая пылинка, слабый, умирающий организм. Один щелчок, одно дуновение – и нет его. Ведь это только пешка в великой игре, которая называется жизнью. Он даже не загадка. Как нет никакой загадки в мертворожденном ребенке, так нет ее и в умирающем. Их все равно что не было на земле. И мой цербер так же мало значит. Да, кстати о загадках…
– А что же местный колорит? – напомнил я ему.
– Да, да, – ответил он, – не позволяйте мне отвлекаться. Итак, я принес бумагу на товарную станцию (это ради местного колорита), уселся, свесив ноги, на лесенке товарного вагона и начал строчить. Конечно, я постарался написать статью с блеском, с остроумием, сдобрил ее неопровержимыми нападками на городскую администрацию и моими обычными парадоксами на социальные темы, достаточно конкретными, чтобы взбудоражить среднего читателя. С точки зрения бродяги, полиция этого города никуда не годилась, и я решил открыть глаза добрым людям. Ведь легко доказать чисто математически, что обществу обходятся гораздо дороже аресты, суд и тюремное заключение бродяг, чем обходилось бы содержание их в качестве гостей в течение такого же срока в лучшем городском отеле. Я приводил цифры и факты, указывая, какие средства тратятся на жалованье полиции, на проездные расходы, судебные и тюремные издержки. Мои доводы были чрезвычайно убедительны. И ведь это была чистая правда. Я излагал их с легким юмором, который не только вызывал смех, но и больно жалил. Основное обвинение, которое я выдвигал против существующей системы, заключалось в том, что власти обжуливают и грабят бродяг. На те большие деньги, которые общество тратит, чтобы изъять их из своей среды, они могли бы купаться в роскоши, вместо того чтобы прозябать за тюремной решеткой. Я доказывал цифрами, что бродяга мог бы не только жить в лучшем отеле, но и курить двадцатипятицентовые сигары и позволить себе ежедневную чистку ботинок за десять центов, – и все это стоило бы налогоплательщикам меньше, чем его пребывание в тюрьме. И, как доказали последующие события, именно эти доводы более всего взволновали налогоплательщиков.
Одного из полицейских я списал прямо с натуры; не забыл упомянуть и некоего Сола Гленхарта, самого гнусного полицейского судью на всем нашем материке (этот вывод я сделал на основании обширного материала). Он был хорошо известен всем местным бродягам, а его гражданские «доблести» были не только небезызвестны, но вызывали бурное негодование в массах городского населения. Конечно, я не называл ни имен, ни мест и портрет судьи нарисовал в безличной, «собирательной» манере, однако не могло возникнуть никаких сомнений в конкретности его, ибо я сумел сохранить «местный колорит».
Естественно, поскольку я сам был бродягой, моя статья в основном явилась горячим протестом против бесчеловечного обращения с нашим братом. Поразив налогоплательщиков до глубины души, или, вернее, до глубины их кошельков, я подготовил почву, а затем уже принялся бить на чувства. Поверьте мне, статья была написана прекрасно. А красноречие какое! Вот послушайте заключительную часть:
«Скитаясь по дорогам под недремлющим оком Закона, мы никогда не забываем, что находимся за бортом, что наши пути никогда не сходятся с путями общества, что Закон относится к нам далеко не так, как он относится к другим людям. Бедные, заблудшие души, молящие о корке хлеба, мы сознаем нашу беспомощность и наше ничтожество. И вслед за одним многострадальным собратом по ту сторону океана мы можем лишь сказать: „Мы горды тем, что гордости не знаем“. Мы забыты людьми, забыты богом. О нас помнят только гарпии правосудия, которые превращают наши слезы и вздохи в блестящие, сверкающие доллары».
Надо вам сказать, портрет судьи Сола Гленхарта вышел на славу. Сходство было поразительное, несомненное, и я не жалел фраз вроде: «эта жирная гарпия с крючковатым носом»; «этот греховодник, грабитель с большой дороги, одетый в судейский мундир»; «человек, зараженный нравами Тендерлойна,[6] человек, у которого чувства чести меньше, чем у воров», «он обделывает темные делишки вместе с акулами-стряпчими и заточает в вонючие камеры несчастных, которые не могут подкупить его», и прочее и прочее. Моя статья была написана слогом студента-второкурсника, слог этот никак не подошел бы для диссертации на тему «Прибавочная стоимость» или «Ошибки марксизма», но это то, что именно любит наша публика.
– Гм! – буркнул Спарго, когда я сунул ему в руки мою статью. – Ну и быстрота. Вы работали, видно, бешеным аллюром, приятель.
Я устремил гипнотизирующий взгляд на его жилетный карман, и он немедленно дал мне одну из своих превосходных сигар, которую я закурил, пока он пробегал мою статью. Два или три раза он бросил на меня испытующий взгляд, но ничего не сказал до тех пор, пока не кончил читать.
– Бойкое у вас перо! Где вы работали раньше? – спросил он.
– Это мой первый опыт. – Я притворно улыбнулся, дрыгая ногой и разыгрывая смущение.
– Не врите. Какое жалованье вы потребуете?
– Нет, нет, – Ответил я, – мне не нужно жалованья, сэр, благодарю покорно. Я свободный и обездоленный американский гражданин, и никогда никто не посмеет утверждать, что мое время принадлежит ему.
– Кроме Закона, – хихикнул он.
– Кроме Закона, – согласился я.
– Откуда вы узнали, что я веду кампанию против местной полиции? – спросил он отрывисто.
– Я этого не знал, но мне известно, что вы готовитесь к ней. Вчера утром одна сердобольная женщина подала мне три сухаря, огрызок сыра и кусок черствого шоколадного торта, причем все это было завернуто в последний номер «Клариона», где я заметил нечестивое ликование по поводу того, что кандидат в начальники полиции, которого поддерживает ваша газета «Каубелл», провалился. Из того же источника я узнал, что муниципальные выборы на носу, и сделал выводы. Появление нового и порядочного мэра повлечет за собой перемены в полиции, а значит, и появление нового начальника полиции, то есть кандидата «Каубелла». Следовательно, вашей газете пора выступить на сцену.
Он встал, пожал мне руку и опустошил свой набитый сигарами жилетный карман. Я спрятал сигары, продолжая курить полученную прежде.
– Вы мне подойдете! – сказал он восторженно. – Ваш материал будет нашим первым выстрелом. И вы еще немало таких выстрелов сделаете! Сколько лет я ищу такого человека, как вы! Поступайте к нам в редакцию.
Но я отрицательно покачал головой.
– Соглашайтесь! – энергично убеждал он меня. – Не ломайтесь! Для моей газеты вы нужный человек. Она жаждет вас, домогается, не может обойтись без вас. Ну как, решено?
Так он долго наседал на меня, но я был тверд, как скала, и через полчаса Спарго сдался.
– Помните, – сказал он, – если вы перемените свое решение, я всегда готов вас принять. Где бы вы ни были тогда – телеграфируйте, и я немедленно вышлю вам деньги на проезд.
Я поблагодарил его и попросил уплатить за статью.
– О, у нас существует строгий порядок, – сказал он. – Вы получите гонорар в первый четверг после того, как статья будет напечатана.
– В таком случае мне придется пока попросить у вас…
Он взглянул на меня и улыбнулся.
– Лучше выдать сразу, а?
– Конечно, – ответил я. – Предпочитаю получить наличными без всяких формальностей.
Я получил тридцать долларов и отчалил, то есть удалился.
– Бледнолицый юноша, – сказал я церберу, – вот теперь меня действительно вытурили. (Он слабо усмехнулся.) И, в знак моего искреннего уважения к тебе, получай… (его глаза сверкнули, и он торопливо поднял руку, чтобы предохранить голову от ожидаемого удара)… этот маленький подарок, на память.
Поделиться книгой: