Помоги проекту - поделись книгой:
Таблица 2.4. Утверждения из шкалы для оценки материализма Рассела Белка (1985 г.)
Участников просили оценить, в какой мере они согласны либо не согласны с этими утверждениями. Если человек не согласен с пунктом, помеченным звездочкой, это указывает на более высокую степень материализма.
Печатается с разрешения Издательства Чикагского университета.
Белк проводил опрос в весьма неоднородной выборке, состоящей из более 300 респондентов: студентов бизнес-школы и религиозной организации, работников механического цеха и секретарей страхового агентства. В числе прочих участникам предлагалось ответить на два вопроса, касающихся их психологического благополучия: насколько вы счастливы? насколько вы удовлетворены своей жизнью? Опрос показал, что по сравнению с теми, кто не является приверженцем материализма, нещедрые и завистливые собственники, как правило, жаловались на неудовлетворенность жизнью и отсутствие чувства счастья. Аналогичные результаты были получены в ходе еще трех опросов, которые тоже продемонстрировали, что преклонение перед материалистическими ценностями ведет к депрессии и социальной тревожности[33].
Еще одно важное исследование потребителей провели профессора маркетинга Марша Ричинс и Скотт Доусон[34]. Они разработали специальную шкалу для измерения того, в какой степени материальные блага, по мнению человека, отражают его успех в жизни, насколько доминирует материализм в его желаниях и в какой мере, с его точки зрения, счастье людей зависит от богатства и наличия вещей (см. табл. 2.5). При таком концептуальном подходе материализм подразумевает не только желание зарабатывать деньги и владеть материальными благами, но и стремление иметь вещи, производящие впечатление на окружающих и, следовательно, вызывающие определенное ощущение общественного признания. Таким образом, концепция включает элементы, связанные с рядом родственных ценностей (имидж и популярность), которые в упоминавшихся выше исследованиях объединялись в один кластер.
Таблица 2.5. Некоторые утверждения из шкалы измерения материализма Ричинс и Доусона (1992 г.)
В исследовании Ричинс и Доусона участвовали 800 произвольно отобранных человек (в основном взрослые, проживающие на северо-востоке и западе США). Они не только отвечали на вопросы с применением разработанной учеными шкалы для оценки степени их материализма, их еще просили самостоятельно оценить, насколько они удовлетворены своей жизнью в целом, а также ее конкретными сторонами, в том числе браком, карьерой и прочими. По сравнению с респондентами-«нематериалистами» представители четкой материалистической ценностной ориентации сообщали о меньшей удовлетворенности жизнью в целом, отношениями с близкими и друзьями и своими доходами; кроме того, они, как правило, считали свою жизнь менее приятной, веселой и интересной. Впоследствии и другие ученые, воспользовавшись шкалой Ричинс и Доусона, подтвердили, что люди, которые ставят материальные блага на первое место, сообщают о более низком уровне удовлетворенности жизнью и самоактуализации по сравнению с приверженцами нематериалистических ценностей[35].
Итак, другие исследователи, изучавшие эффекты материализма, пришли практически к такому же выводу, что и мы: поклонение материалистическим ценностям означает более низкий уровень психологического благополучия.
Другие культуры – те же выводы
Все описанные выше исследования проводились в США. Конечно, весьма настораживало то, что одна из богатейших и сильнейших стран мира, судя по всему, прививает своим гражданам ценности, отнюдь не способствующие их субъективному благополучию, однако оставалась надежда, что полученные нами результаты относятся только к Северной Америке. Возможно, это следствие культурных особенностей, в частности американской экономики, телевизионных шоу или истории, а в других культурах картина будет иной?
Чтобы ответить на этот вопрос, ученые провели ряд исследований в самых разных странах мира, воспользовавшись для этого переводными версиями нашего Индекса стремлений и мер субъективного благополучия. На сегодня такие опросы прошли среди английских, датских, немецких, индийских, румынских, российских и южнокорейских студентов. И все они подтвердили четкую отрицательную связь между материалистическими ценностями и психологическим благополучием человека, равно как и исследования на базе респондентов – немцев более старшего возраста и студентов бизнес-школ из Сингапура[36].
Об аналогичных результатах сообщали ученые и из других стран. Например, Шон Сондерс и Дон Манро обнаружили, что откровенно материалистическое мировоззрение австралийских студентов обычно сопровождается более высоким уровнем гнева, тревожности и депрессии и меньшей удовлетворенностью жизнью в целом. Другое исследование, проведенное под руководством Джо Серджи, показало, что, когда взрослые респонденты из Китая, Турции, Австралии, Канады и США оцениваются по шкалам Белка либо Ричинс и Доусона как личности с четко материалистическими приоритетами, уровень их удовлетворенности жизнью оказывается низким; аналогичные результаты были получены и при работе с выборками взрослых участников в Сингапуре. И наконец, Эдвард Динер и Шиге Оиши опросили на предмет жизненных ценностей и степени удовлетворенности жизнью более семи тысяч студентов из 41 страны. И снова сосредоточенность на такой ценности, как финансовый успех, неизменно означала относительно низкий уровень удовлетворенности жизнью в целом[37].
Таким образом, выводы по выборкам респондентов со всего мира свидетельствуют о том, что довольно сильная ориентированность на материалистические ценности стойко ассоциируется с низким уровнем субъективного благополучия. В одних странах результаты абсолютно однозначны, в других менее убедительны, но общая картина вполне четкая и согласованная. Более того, эти результаты не подтверждают умозаключения, что приписывание материалистическим ценностям приоритетной значимости влечет за собой повышение уровня психологического благополучия[38]. Это действительно очень важный момент, поскольку, по некоторым теориям, народы развивающихся капиталистических стран, таких как Россия или Индия, или, например, Сингапур, где шопинг настоятельно рекомендуется гражданам в качестве полезного и приятного времяпрепровождения, будут чувствовать себя намного счастливее, если начнут руководствоваться вездесущими потребительскими посылами, активно предлагаемыми их культурами. Все с точностью до наоборот: материалистические ценности, судя по всему, не приносят счастья и благополучия, а, напротив, усиливают тревожность, ослабляют жизненную силу, сокращают количество переживаемых людьми приятных эмоций и снижают уровень удовлетворенности жизнью в целом.
Резюме
Все проведенные научные исследования в области влияния материализма на нашу жизнь приводят нас к четким и однозначным выводам. Для людей, излишне сосредоточенных на материалистических ценностях, характерны более низкий уровень личного благополучия и худшее психологическое здоровье, чем для тех, кто не считает обогащение и высокий статус главной целью своей жизни. Эта зависимость выявлена в самых разных выборках респондентов: среди богатых и бедных, подростков и пожилых людей, австралийцев и южнокорейцев. Некоторые ученые сообщают об аналогичных результатах, полученных с помощью разных способов и инструментов оценки. Все исследования документально подтверждают, что сильная материалистическая ориентированность ведет к всеобъемлющему снижению уровня психологического благополучия граждан, начиная с низкой степени удовлетворенности жизнью и счастья и заканчивая усилением депрессии и тревожности и даже проблемами с физическим и психическим здоровьем (головные боли, расстройства личности, нарциссизм и асоциальное поведение).
Не слишком похоже на картинку крепкого психологического здоровья, которую нам рисует реклама, не так ли?
Глава 3
Психологические потребности
Но ма-а-ам, эта игрушка мне нужна!
И так, представленные выше документальные доказательства однозначно свидетельствуют о том, что, если люди во главу угла ставят материалистические ценности, уровень их субъективного благополучия, как правило, ниже, чем у тех, кто не считает их приоритетными. Но чем это объясняется? Действительно ли чрезмерный материализм негативно сказывается на людях? Если да, то каким образом? А может, все дело в том, что люди, изначально недовольные жизнью, слишком сильно фокусируются на богатстве, вещах, имидже и популярности? И если да, то опять же почему?
Ответы на эти вопросы очевидно непросты, и излюбленная мантра всех ученых «тут нужны дополнительные исследования» в данном случае на удивление уместна. И все же я считаю, что уже сегодня можно создать вполне убедительную теорию, в значительной мере объясняющую факты, выявленные исследователями относительно «темной стороны» чрезмерно материалистического отношения к жизни. Теория, над которой мы с коллегами работаем, базируется на идее психологических потребностей человека; с данной концепции мы и начнем эту главу.
Психологические потребности
Утверждение о том, что у людей есть определенные психологические потребности, популярно и противоречиво одновременно. Безусловно, никто не станет отрицать наличие у каждого человека физиологических потребностей (в воздухе, воде, пище и т. д.), которые непременно должны быть удовлетворены, ибо это необходимо для его жизнедеятельности. Однако некоторые социологи на этом и останавливаются, заявляя, что психологические потребности либо научно недоказуемы, либо их попросту не существует в природе. Другие теоретики и исследователи активно используют концепцию психологических потребностей, чтобы понять мотивацию человека и объяснить, что влияет на его субъективное благополучие[39]; а третьи вообще отказываются обсуждать данную концепцию как таковую исходя из того, что определенные психологические процессы служат базой для человеческой мотивации и для оптимального функционирования человека они должны протекать определенным образом[40].
Но что же такое потребность[41]? Потребностью – в том смысле, в котором это слово используется в данной книге, – является не только то, что человек хочет, а еще и то, что необходимо для его выживания, развития и оптимального функционирования в окружающем мире. Так же как растению, чтобы укорениться, цвести и плодоносить, нужны воздух, вода, свет и почва определенного химического состава, каждому человеку для здоровья и роста понадобятся конкретные «психологические питательные вещества». Более того, точно так же как растения поворачиваются к свету и проникают корнями все глубже в землю, чтобы поглощать из почвы воду и минералы, наши потребности тоже заставляют нас вести себя подобным образом, то есть так, чтобы повысить вероятность их удовлетворения. Иными словами, потребности мотивируют наши поступки и, чтобы обеспечить наш психологический рост, непременно должны быть удовлетворены.
Но если мы и согласны с тем, что потребности обусловливают базовый опыт и поведение, которые понадобятся для выживания и оптимальной адаптации человека к окружающей среде, то исследователи, изучающие наше поведение и мотивацию, по-прежнему спорят о количестве имеющихся у людей потребностей и том, как их называть. В результате психологических экспериментов и путем теоретизирования я пришел к выводу, что для мотивации, приспособления к среде и субъективного благополучия любого человека необходимы как минимум четыре комплекта потребностей. Подробнее они описаны далее; я назвал их так: 1) потребности в безопасности, защищенности и средствах к существованию; 2) потребности в компетентности, эффективности и самоуважении; 3) потребности в принадлежности и 4) потребности в автономии (независимости и самостоятельности) и аутентичности (реализации потенциала)[42]. Каждый из этих наборов рассмотрен психологами-теоретиками с различных точек зрения, и каждый заметно влияет на качество жизни человека. Кроме того, как нам еще предстоит убедиться, когда люди считают погоню за материальными благами своей приоритетной жизненной целью, все эти потребности удовлетворяются далеко не полностью.
Для начала поговорим о первой категории: потребностях в безопасности, защищенности и средствах к существованию. Это потребности в еде на столе, крыше над головой, одежде, защищающей нас от дождя и холода, – то есть во всем том, что позволяет нам выжить. Они также доказывают тот факт, что, когда человек постоянно пребывает во вредоносных, вызывающих тревогу и нервозность, нестабильных ситуациях, он просто неспособен нормально функционировать. В детстве эти потребности часто выражаются в стремлении ребенка чувствовать родительскую заботу, знать, что папа и мама позаботятся о нем, помогут ему выжить в этом большом и опасном мире и добиться успеха. Позже потребность в безопасности проявляется в основном в желании человека остаться в живых и избегать всего того, что может привести к преждевременной смерти[43].
Вторая категория потребностей включает в себя ощущение, что мы способны сделать то, что задумали, и получить то, что хотим и ценим. А еще потребности в компетентности и самоуважении предусматривают наличие у человека позитивного мнения о себе; он должен себе нравиться. По сути, для удовлетворения этих потребностей нужно, чтобы люди чувствовали себя компетентными и достойными уважения[44].
Третья категория потребностей – это необходимость в тесной связи с другими людьми, в принадлежности к той или иной социальной группе, в причастности и поддержке. Человек – существо социальное, поэтому он стремится к близким отношениям с окружающими и ради достижения этой цели готов на многое. Именно желание удовлетворить эти потребности заставляет нас становиться членами религиозных общин, местных организаций и прочих. Человеку необходимо знать, что он принадлежит к какой-то социальной группе, будь то родители, друзья, соседи или коллеги, и что он связан с ними крепкими, хоть и невидимыми узами[45].
И наконец, каждый человек хочет чувствовать себя независимым и аутентичным в своих действиях и поступках. Мы неизменно стремимся к большей свободе и б
В заключение скажу, что многие исследования и теории однозначно свидетельствуют о том, что люди очень сильно мотивированы к тому, чтобы чувствовать себя в безопасности, быть компетентными и связанными с другими людьми, а также автономными и аутентичными в своих действиях и поступках. А по мнению многих исследователей и теоретиков, если эти четыре набора потребностей удовлетворяются, психологическое благополучие и качество жизни повышаются; в противном же случае они снижаются.
Как проявляются потребности и как они удовлетворяются
Потребности действительно обеспечивают нас базовой мотивацией поступать тем или иным образом, но они не указывают нам, как их удовлетворить. Форма проявления потребностей и уровень их удовлетворения зависят от целого ряда факторов, в том числе от наших личностных характеристик, образа жизни, ценностей и культуры, в которой мы живем.
Например, если я голоден, то моя потребность в пище побуждает меня что-нибудь съесть. То, как именно я удовлетворю эту потребность, будет зависеть от моих личных вкусов и среды проживания. Например, если я сладкоежка, то постараюсь найти апельсин или конфету; если я люблю соленое, предпочту крендель или картофельные чипсы; если я живу в Японии, могу съесть суши; если в Ливане, велика вероятность того, что это будет, скажем, хумус. Личностно-социальный контекст создает четкие схемы для проявления и удовлетворения потребностей предлагая нам определенные пути и стиль поведения. Во многих случаях эти схемы работают вполне эффективно, и наши потребности удовлетворяются, что поддерживает наше психологическое здоровье и субъективное благополучие.
Однако представьте себе, что бы было, если бы я каждый раз, почувствовав голод, ел шоколадный торт. Многие физиологические потребности моего тела в конкретных питательных веществах оставались бы неудовлетворенными, что, без сомнения, негативно сказалось бы на моем организме. Кроме того, наши личностные характеристики и культура, в которой мы живем, далеко не всегда обеспечивают нас путями, позволяющими нам адекватно удовлетворять свои психологические потребности. Нередко определенные аспекты нашей индивидуальности и жизненные обстоятельства вынуждают нас удовлетворять свои потребности, по сути, изощренными способами. А иногда наша среда просто неспособна предоставить нам достаточно возможностей для здорового проявления наших потребностей, и в результате уводит нас от образа жизни, который реально мог бы помочь нам стать счастливее.
Одного взгляда на современную потребительскую культуру достаточно, чтобы понять, что людей сегодня постоянно бомбардируют месседжами, сводящимися к тому, что любые потребности можно удовлетворить благодаря использованию правильных продуктов. Вы не чувствуете себя в безопасности на дороге или дома? Приобретите новые шины или дверной замок. Вас беспокоит, что вы можете умереть молодым? Ешьте на завтрак вот эти полезные хлопья и на всякий случай застрахуйтесь вот в этой страховой компании. Ваш газон не слишком привлекателен по сравнению с газоном соседа? Купите эту газонокосилку и эти удобрения. Давно не ходили на свидания? Купите вот это платье, вон тот шампунь и этот дезодорант. В вашей жизни не хватает приключений? Купите этот тур, этот спортивный автомобиль или хотя бы подпишитесь на вот эти журналы. Кроме того, потребительские общества предлагают своим членам множество ролевых моделей, изначально предполагающих, что высокое качество жизни (то есть полное удовлетворение потребностей) возможно только в случае успешного достижения материалистических целей. Герои и героини потребительских культур, как правило, богаты, знамениты и внешне привлекательны. Нам говорят: вот эти преуспевающие люди, которым нужно стараться подражать и чью жизнь стоит скопировать.
Под градом лозунгов, наперебой прославляющих путь потребления и богатства, каждый человек в какой-то момент в той или иной степени принимает и усваивает идеи материализма. Это означает, что мы включаем месседжи потребительского общества в свои системы ценностной ориентации и убеждений. И тогда наша жизнь начинает строиться вокруг материалистических ценностей, влияя на цели, которых мы стремимся достичь, на наше отношение к людям и предметам, наше поведение и поступки[47].
Практически все люди на земле считают вещи, деньги и имидж в той или иной мере важными, но в системе ценностной ориентации некоторых из них материализм занимает центральное место. Как следствие, меняется их жизненный опыт. Чтобы проиллюстрировать это, возьмем двух человек: первый ценит материальные блага превыше всего, у второго противоположный набор приоритетов. Решая вопрос карьеры, первый, вероятно, постарается найти высокооплачиваемую работу, обеспечивающую высокий статус и возможность хорошо зарабатывать; а второй вполне может согласиться на должность с меньшей зарплатой, если это позволит ему приносить реальную пользу обществу. Или представьте, что им обоим попался в руки специальный номер журнала Forbes, в котором рассказывается, как разбогатели некоторые из сильных мира сего. Первый, по всей видимости, прочтет журнал от корки до корки, а второй наверняка довольно скоро прекратит чтение. Данные примеры наглядно показывают, что жизнь этих двоих и, следовательно, их жизненный опыт совершенно разные, и объясняется это тем, что они разделяют разные ценности.
Отличия между этими двумя парнями непременно повлияют и на то, в какой степени в конечном счете будут удовлетворены их потребности. Точно так же как человек, который питается фастфудом, скорее всего, будет менее здоровым, чем тот, кто ест много фруктов и овощей, у человека, ставящего во главу угла материалистические ценности, гораздо меньше шансов удовлетворить потребности, необходимые для его психологического роста и счастья. Как мы увидим в следующих главах, материализм приводит людей к образу жизни и жизненному опыту, не слишком способствующим удовлетворению их психологических потребностей. Если расширить метафору с правильным и неправильным питанием, то это означает, что потребительское общество продает нам нездоровую пищу, обещая при этом, что она божественно вкусная и непременно сделает нас счастливыми. В результате многие из нас ее покупают. Увы, насыщаемся мы ею лишь на короткое время, ибо обещание было ложным, и пища не приносит удовлетворения.
Почему люди по-разному усваивают материалистические ценности
Учитывая, что массированному воздействию культурных месседжей, поощряющих материалистическое отношение к жизни, подвергается практически каждый из нас, возникает вопрос, почему же одни принимают соответствующие ценности и проникаются идеей материализма глубже, чем другие. В частности, почему первый парень из приведенного выше примера больше озабочен хорошим заработком и достижением материальных благ? Одно из объяснений, очевидно, состоит в том, что люди подвергаются бомбардировке месседжами потребительской культуры в разной степени. Например, человек с большей долей вероятности проникнется материалистическими идеалами, если он много смотрит телевизор, а также если его родители ставили перед собой четкие материалистические цели[48]. Следовательно, частично ответ заключается в том, что некоторые люди с детства учатся подобному отношению или мировоззрению, ибо такова среда их обитания.
Однако мы нередко по-разному воспринимаем одни и те же конкретные результаты из-за предшествующего уровня удовлетворения наших потребностей[49]. Как писал Абрахам Маслоу, когда у людей есть некая потребность, которая не удовлетворяется, «меняется вся их философия будущего. Для хронически голодного человека утопию можно определить просто как место, где достаточно еды. Он склонен думать, что, если ему гарантируют сытость на всю оставшуюся жизнь, он будет совершенно счастлив, и что больше ему никогда ничего не захочется»[50]. Такая же динамика, судя по всему, наблюдается и в случае с материализмом. Люди, чьи потребности в прошлом не удовлетворялись в полной мере, начинают верить, что счастье и хорошую жизнь им принесут деньги и вещи. Частично эта вера обусловлена тем, что общество нам внушает, будто только встав на материальный путь, мы сможем почувствовать себя в безопасности, а частично тем, что нашему организму, чтобы выжить, действительно необходим определенный уровень материального комфорта. В любом случае сильный акцент на материалистических ценностях часто является симптомом или отражает прошлое, для которого характерен относительно низкий уровень удовлетворения потребностей. Иными словами, неудовлетворенные потребности делают человека несчастным и заставляют все больше и больше становиться «материалистом».
Резюме
В этой главе я высказал идею, что для обеспечения высокого качества жизни непременно должны быть удовлетворены определенные потребности человека. Материалистические ценности, как правило, выходят на первый план у тех, у кого за плечами относительно долгая история лишений. Таким образом, одна из причин, по которой эти ценности обычно сопряжены с низким качеством жизни, заключается в том, что они являются симптомами или признаками неудовлетворения некоторых потребностей. Но не следует считать ориентацию на материалистические ценности просто проявлением несчастья. Встав на этот путь, люди начинают так строить свою жизнь, что задача удовлетворения их потребностей еще больше усложняется, и они в итоге становятся еще несчастнее.
В следующих четырех главах вашему вниманию представлены научные доказательства, подтверждающие эти умозаключения. Из главы 4 вы узнаете, что материалистические ценности становятся приоритетными тогда, когда не полностью удовлетворяются потребности людей в безопасности и средствах к существованию. Глава 5 рассказывает о том, что из-за ряда динамических факторов откровенно материалистического отношения к жизни серьезно страдают потребности в самоуважении и компетентности. Главы 6 и 7 посвящены тому, что материализм мешает людям налаживать высококачественные взаимоотношения с окружающими, чувствовать себя свободными личностями и самовыражаться. Иными словами, результаты научных исследований, о которых пойдет речь в этих главах, не только подтверждают разработанную нами с коллегами теорию, но и обеспечивают нас дополнительными доказательствами того, что безудержная погоня за материальными благами неспособна сделать жизнь человека оптимально осмысленной, полноценной и качественной.
Глава 4
Незащищенность
Но страх смерти охватывал их все сильнее, и… те, кто продолжал жить, все больше стремились к удовольствиям и бурному веселью, желая иметь все больше вещей и прочих богатств.
В своей эпической саге о происхождении человечества Толкиен признает одну основополагающую истину: когда хлеб насущный и само существование оказываются под угрозой, люди начинают искать ощущения безопасности и защищенности в материальных благах. Нашим предкам для этого приходилось собирать ягоды, охотиться с копьями на огромных мохнатых мамонтов и строить жилища из доступных тогда материалов, а современным людям нужно зарабатывать деньги и платить по счетам. Наличие постоянной работы и банковского вклада дает нам определенное ощущение безопасности и уверенности в завтрашнем дне и, следовательно, удовлетворяет те же потребности, которые старались удовлетворить наши пращуры, придумывая способы заготовки мяса на долгие холодные зимы. Нет никаких сомнений в том, что для того чтобы человек чувствовал себя защищенным и мог выжить, необходимо, чтобы были удовлетворены его базовые материальные потребности и обеспечен хотя бы минимальный уровень комфорта.
Все люди стремятся иметь материальные средства для удовлетворения потребностей в пропитании, крове, безопасности и защищенности, но некоторые сосредоточены на достижении этой цели гораздо больше других. Посмотрим правде в глаза: Mercedes стоимостью 60 тысяч долларов не относится к категории вещей первой необходимости. Подобные предметы роскоши, конечно же, не входят в набор базовых потребностей человека, но многие психологи и социологи все равно утверждают, что людьми, преследующими в первую очередь материалистические цели, движут неудовлетворенные потребности в безопасности и защищенности[52]. С этой точки зрения материалистические ценности следует рассматривать и как симптом внутренней неуверенности в себе, и как стратегию выживания (хотя и относительно неэффективную), которую люди используют в попытке избавиться от мучительного чувства тревоги.
В данной главе речь пойдет о зависимости между материализмом и незащищенностью, что подтверждается доказательствами нескольких типов. Во-первых, я расскажу о ряде исследований, четко иллюстрирующих, что люди часто становятся приверженцами материалистических ценностей, если в прошлом атмосфера в семье не позволяла им чувствовать себя защищенными. Во-вторых, продемонстрирую, что к чрезмерному фокусу на ценностях данного типа приводит также более широкий культурный контекст, ослабляющий чувство защищенности. И наконец, опишу одно исследование, которое позволило заглянуть в психику людей-«материалистов» и выявить процессы, ассоциируемые с незащищенностью и в основном протекающие за рамками сознательного понимания.
Материализм и семья
Без сомнения, семья – это основная среда общения большинства людей в годы становления их личности, и опыт, который мы там приобретаем, в значительной мере определяет, насколько защищенными мы будем себя чувствовать в дальнейшей жизни. То, как родители относятся к своим детям, стабильность в семье и социально-экономические условия, в которых воспитывается ребенок, серьезно сказываются на том, в какой мере удовлетворяются его потребности в безопасности, защищенности и средствах к существованию. Как подробно описано далее, если семейная среда плохо удовлетворяет потребности ребенка в защищенности, он, как правило, реагирует на это, переходя на систему ценностной ориентации, центральное место в которой занимают богатство и вещи.
Материализм и стиль воспитания
Вот уже несколько десятилетий ученые твердят о том, что стиль и подход к воспитанию играют в жизни ребенка чрезвычайно важную роль. На сегодняшний день проведены тысячи исследований в области влияния разных элементов стиля воспитания, например теплого отношения и контроля, на разные аспекты индивидуальности ребенка и его социально-эмоциональное развитие. В последнее время некоторые из этих факторов изучались в связи с материалистическими ценностями.
Мы с Ричардом Райаном, Мелвином Заксом и Арнольдом Самероффом проводили такое исследование на базе гетерогенной группы из 140 восемнадцатилетних респондентов, о чем я уже рассказывал в главе 2[53]. Мы не только собрали сведения об устремлениях и персональной приспособленности юных участников, но и интервьюировали их матерей, чтобы узнать, в каких условиях те росли. Нашей главной целью было оценить, насколько сильно матери опекали своих детей, то есть в какой мере они поддерживали в них чувство защищенности. Специально подготовленные интервьюеры в течение часа общались с каждой матерью и анализировали ее эмоции в отношении ребенка. Одни мамы говорили о своих чадах с нескрываемой теплотой и гордостью («Моя Джейн такая хорошая девочка, она всегда помогает мне по дому»), другие демонстрировали по отношению к своему ребенку неодобрение, критицизм и даже враждебность («От моего Джонни одни неприятности, он самый настоящий лентяй»). Матери также заполнили анкету из шестидесяти восьми пунктов, позволяющих описать их философию воспитания. Исходя из этих данных, мы смогли определить, насколько они склонны к теплому, ласковому и благожелательному отношению к детям, насколько сильно контролируют своих чад, как часто их критикуют, а также как часто разрешают им высказывать свое мнение и быть самостоятельными[54].
Затем мы объединили пять переменных (три из опроса и две из интервью) в меру материнской опеки. Наша теория состояла в том, что менее заботливый и внимательный стиль воспитания заставляет ребенка испытывать неуверенность в себе и в результате преследовать в дальнейшей жизни относительно материалистические цели. Как мы и ожидали, сравнение подростков, считавших приоритетным финансовый успех, с теми, для кого были важны самопринятие, хорошие взаимоотношения с окружающими или забота о благе общества, показало, что практически все представители первой категории имели менее заботливых и не склонных к опеке матерей.
Аналогичные результаты продемонстрировали (и расширили) еще два исследования[55]. Первое, проведенное Джеффом Уильямсом, выявило, что материалистически настроенные подростки воспринимают своих родителей как людей, которые вряд ли станут прислушиваться к их точке зрения, принимать во внимание их чувства или предоставлять им право выбора. В ходе второго исследования Патрисия и Джейкоб Коэны наглядно продемонстрировали, что почти все родители подростков, слишком ориентированных на материальные ценности, обладают тремя общими характеристиками. Во-первых, они чрезмерно контролируют своих детей, а то и вовсе обращаются с ними как с собственностью, пребывая в полном убеждении, что те неспособны позаботиться о себе самостоятельно. Во-вторых, если ребенок плохо себя ведет, они имеют тенденцию применять жесткие карательные меры. И наконец, их действия нельзя назвать последовательными; правила и наказания, призванные регулировать поведение ребенка, используются ими без какой-либо четкой системы, понятной детям. Все три перечисленные характеристики стиля воспитания вряд ли способствуют удовлетворению потребности детей в безопасности и защищенности.
Таким образом, все вышесказанное дает основания полагать, что материалистически ориентированных подростков, как правило, воспитывают родители, которые не прилагают максимум усилий для того, чтобы их дети чувствовали себя защищенными и самодостаточными людьми. В результате у подростков возникает чувство незащищенности, которое проявляется (в числе прочего) в виде мощной тенденции фокусироваться на материалистических ценностях. Я полагаю, компенсация данного типа объясняется рядом причин, хотя для подтверждения моей теории, без сомнения, необходимы дальнейшие исследования. Во-первых, дети, воспитываемые не слишком заботливыми и внимательными родителями, зачастую особенно податливы и восприимчивы к рекламным сообщениям, в первую очередь рассчитанным на податливых и неуверенных в себе людей, обещая им счастье и защищенность в обмен на активное потребление. Во-вторых, дети, чувствующие себя уязвимыми, как правило, излишне заинтересованы в одобрении извне. А поскольку они подвергаются «массированной бомбардировке» сообщениями, наперебой прославляющими имидж, популярность и богатство, то нередко начинают настойчиво преследовать материалистические цели, считая, что именно их достижение поможет им получить столь желанное одобрение.
Развод
Исследования четко показали, что дети часто становятся на рельсы материализма вследствие развода родителей. Арик Риндфляйш с коллегами опросили 261 молодого человека в возрасте от двадцати до тридцати двух лет, проживающих в среднего размера городе на Среднем Западе[56]. Сравнив 165 участников из полных семей с 96 участниками из семей разведенных, они пришли к выводу, что вторая группа намного чаще демонстрировала откровенно материалистический настрой (по шкале Ричинс и Доусона).
Ученые также исследовали, не обусловлен ли данный эффект развода в первую очередь финансовыми трудностями, как правило, характерными для разведенных пар, и в ходе статистического анализа пришли к выводу, что «распад семьи ведет к материалистической ценностной ориентации скорее вследствие ограничения межличностных ресурсов, таких как любовь и привязанность, нежели ресурсов финансового характера»[57]. Иными словами, после развода способность родителей использовать оптимальные методики воспитания обычно резко ухудшается, в результате чего дети меньше окружены теплом и заботой. В итоге многие из них, пытаясь восполнить данный пробел и почувствовать себя в большей безопасности, защищенными и связанными с окружающими тесными узами, начинают активнее преследовать материалистические цели, считая, что богатство обеспечит им это. Но, как вам еще предстоит убедиться, это не слишком эффективная стратегия.
Социально-экономический статус семьи
На первый взгляд, данный статус семьи как способствующий материалистической ценностной ориентации детей может показаться нелогичным. Обычно принято считать, что чем богаче родители, тем корыстнее ребенок, ибо дети из богатых семей имеют практически все, что только могут пожелать, и при этом часто хотят еще большего. Однако результаты исследований в области материалистических ценностей подтверждают развиваемый мной тезис: именно в бедной среде создаются условия, в которых люди озабочены удовлетворением базовых потребностей в средствах к существованию и защищенности и в своем стремлении удовлетворить эти потребности начинают ориентироваться в первую очередь на материалистические цели. Когда ребенок не уверен, что завтра его накормят обедом, что у него будет крыша над головой и что можно, ничего не опасаясь, спокойно выйти на улицу, это нередко приводит к хроническому ощущению незащищенности. Такие чувства зачастую сохраняются на всю жизнь, и даже если финансовое положение человека стабилизируется, в конечном счете они все равно проявляются в четких материалистических тенденциях.
Мы с коллегами проанализировали описанную выше гетерогенную выборку подростков и собрали информацию об образовании и роде занятий их родителей, а также получили из Бюро переписи США и полиции данные о средних уровнях дохода и преступности в районах проживания семей наших респондентов на момент опроса. Оказалось, что подростки, которые отдают приоритет материальным ценностям, чаще воспитываются в бедных семьях, чем те дети, которые во главу угла ставят такие ценности, как самопринятие, хорошие отношения с окружающими и забота о благе общества[58]. Аналогичный вывод сделали и Коэны. Они утверждают, что дети из семей с низким социально-экономическим статусом больше восхищаются материалистическими ценностями и чаще мечтают «стать богатыми». Прямое влияние местной среды на материализм детей в их исследовании просматривается довольно слабо, но дети-материалисты, как правило, учились в школах, в которых учителя были не в состоянии поддерживать порядок, а для учеников было характерно неповиновение властям, драки и хулиганство[59]. Очевидно, что такая учебная среда не способствовала развитию у школьников чувства безопасности.
Все эти выводы позволяют с большой уверенностью предположить, что детство, проведенное в малоимущей семье в неблагополучных бедных районах как минимум накладывает отпечаток на формирование материалистической ценностной ориентации. По-моему, такая зависимость объясняется тем, что в подобной социальной среде дети обычно не чувствуют себя в безопасности и неудовлетворенные потребности заставляют их ставить перед собой исключительно материалистические цели. К этому их упорно подталкивает и общество.
Материализм и нация
Но семья – это только одна из сред, воздействию которых подвергается каждый человек, и один из источников опыта, удовлетворяющих либо не удовлетворяющих нашу потребность в защищенности. Помимо этого, мы все являемся членами и представителями определенных сообществ, культур и наций, и условия и обстоятельства, характерные для этих сред, существенно влияют на удовлетворение наших потребностей и, следовательно, на то, какие ценности мы проповедуем в жизни. Как и в случае с семьями, исследования свидетельствуют о том, что, если культурная среда не поддерживает и не удовлетворяет потребностей человека в безопасности, защищенности и средствах существования, он, скорее всего, отдаст предпочтение материалистическим ценностям.
Кросскультурное исследование Рональда Инглхарта
На протяжении последних трех десятилетий политолог Рональд Инглхарт изучал причины и следствия фокусирования людей на материалистических ценностях. Вместе с коллегами он провел исследования по всему миру, сравнивая материалистическую ориентацию с тем, что называл «постматериалистическими» ценностями. В отличие от ученых, о которых мы уже говорили, Инглхарта интересуют прежде всего социальные, а не личностные ценности. То есть если в исследованиях с использованием всех описанных выше шкал людей спрашивали, насколько для них как для личностей важны богатство и материальные блага, то Инглхарт при оценке материализма интересуется у респондентов, какие, по их мнению, цели должны преследовать их общества и правительства.
Инглхарт просит респондентов проанализировать ряд разных ценностей и выбрать из списка наиболее, с их точки зрения, важные. Некоторые ценности в первую очередь касаются поддержания сильной экономики и обеспечения национальной безопасности и социальной стабильности. Они относятся к категории материалистических. В отличие от них постматериалистические ценности связаны с такими понятиями, как свобода, красота окружающей среды и цивилизованность. Инглхарт считает, что материалистические ценности произрастают прежде всего на почве неудовлетворенных потребностей в безопасности и средствах к существованию, в то время как постматериалистические отражают потребности высшего порядка: в самоуважении, сопричастности, знаниях и эстетике[60].
Центральный тезис работы Инглхарта сводится к тому, что, по мнению ученого, события общенационального масштаба, которые угрожают безопасности и защищенности, заставляют людей сосредотачиваться на материалистических ценностях за счет постматериалистических. Чтобы проверить эту гипотезу, Инглхарт опросил десятки тысяч респондентов по всему миру, с помощью собранных данных протестировал еще множество предположений и теорий, но в рамках этого обсуждения для нас с вами будут интересны три следующих вывода[61].
Во-первых, полученные Инглхартом результаты однозначно указывают на то, что пожилые люди более склонны к материализму, чем молодежь. В одном из исследований, наглядно продемонстрировавшем этот эффект, приняли участие более 200 тысяч человек из Западной Германии, Франции, Великобритании, Италии, Нидерландов и Бельгии. Инглхарт объясняет данную зависимость историческими причинами. Он считает, что, поскольку нынешние пожилые люди, как правило, росли и формировались как личности в условиях нужды и голода, во времена серьезных общемировых катаклизмов (Великая депрессия, Вторая мировая война), их потребности в безопасности и защищенности удовлетворялись намного хуже, чем у людей, родившихся в последние десятилетия ХХ века и с детства живших в обстановке относительного экономического благополучия и мира[62]. Таким образом, современные молодые люди больше ориентированы на постматериалистические ценности уже потому, что в детстве их потребности в средствах к существованию и безопасности удовлетворялись стабильно и последовательно. При этом Инглхарт предполагает, что если мир охватит очередная волна серьезных экономических потрясений или начнется широкомасштабная война, то молодежь вполне может переключиться на ценности более материального характера. Будем, впрочем, надеяться, что его гипотеза никогда не получит подтверждения.
Второй важный момент (для наших с вами конкретных целей) исследований Инглхарта касается колебаний уровней материализма и постматериализма. Хотя люди по мере старения довольно последовательны в своих жизненных приоритетах, в определенные моменты жизни они становятся более материалистичны независимо от возраста. Так, например, краткосрочные колебания в сторону повышения уровня материализма наблюдались в годы западноевропейских рецессий в середине 1970-х, начале 1980-х и начале 1990-х, и, судя по всему, в первую очередь это объясняется высокими темпами инфляции в соответствующих странах. Это означает, что во времена экономических трудностей и, как следствие, ослабления защищенности люди становятся б
Вышеизложенное плавно подводит нас к третьему вопросу: а что можно сказать о материализме в богатых и бедных странах? Чтобы на него ответить, Инглхарт с коллегами в 1990–1991 годах опросили на предмет их жизненных ценностей почти 50 тысяч человек из 40 стран мира. Согласно опросу жители бедных стран, которые предположительно чувствуют себя менее защищенными, как правило, более материалистично настроены, чем жители экономически развитых государств.
В заключение стоит добавить, что особенно высоко материализм ценят западные европейцы старшего возраста, которые в молодости испытали на себе все тяготы экономической и национальной незащищенности; а также граждане любых стран, если опрос проводится в периоды скачков инфляции; и жители бедных государств с низким уровнем экономической защищенности. Все это полностью согласуется с гипотезой, что материалистическая ценностная ориентация зарождается и развивается в тех случаях, когда люди пережили опыт (особенно в детстве), который не способствовал удовлетворению их потребностей в безопасности, защищенности и средствах к существованию.
Чего женщины хотят от мужчин?
В рамках еще одного подхода к пониманию того, как национальные особенности влияют на материалистическую ориентацию, исследовалась проблема, суть которой отлично передает следующая цитата: «Женщине в жизни нужны четыре животных: норка в шкафу, “ягуар” в гараже, тигр в постели и осел, который за все это заплатит»[63]. Эта цитата выражает стереотипное мнение, что некоторые женщины хотят иметь дело исключительно с богатыми мужчинами с высоким социальным статусом. Как выясняется, данное клише в значительной мере подтверждают десятки психологических исследований, проведенных в самых разных странах мира. Когда респондентов спрашивают, какие характеристики они желают видеть в своем партнере, женщины гораздо чаще мужчин отдают предпочтение богатству, амбициозности и высокому статусу[64].
Обычно такое желание объясняют тем, что оно как бы «внедрено» в нервную систему самок в результате эволюции, однако многие ученые феминистского толка указывают на конкретные культурные условия, которые не обеспечивают женщин возможностями для самостоятельного удовлетворения своих потребностей в безопасности и средствах к существованию[65]. Доказательств, подтверждающих эту точку зрения, было явно недостаточно, но лишь до тех пор, пока мы с Ядикой Шармой не применили логику развиваемой здесь позиции и не нашли культурного (а не эволюционного) объяснения этому гендерному различию[66]. В частности, мы проанализировали вероятность того, что те же национальные особенности, из-за которых, возможно, женщины чувствуют собственную незащищенность, заставляют их также больше переживать по поводу материалистических качеств их потенциальных партнеров.
В своем исследовании мы опирались на базу данных, созданную в середине 1980-х годов; более 9 тысяч мужчин и женщин – представителей 37 разных культур – просили оценить, в какой мере они хотели бы видеть в своих потенциальных партнерах такие качества, как эмоциональная устойчивость, целомудрие, зрелость, сходство религиозных убеждений и/или образовательного уровня[67]. Мы сосредоточились на трех характеристиках, имеющих отношение к способности партнера выполнять желаемые запросы: перспективность в финансовом плане, наличие благоприятного социального статуса или рейтинга и явные признаки амбициозности и трудолюбия.
Для оценки возможной степени защищенности женщин в соответствующих культурах мы использовали данные из источников ООН по двум важным пунктам, непосредственно влияющим на этот показатель. Во-первых, свобода женщин при принятии решений в области деторождения, то есть в какой мере та или иная культура позволяет женщине самостоятельно контролировать процесс рождения детей и свою семейную жизнь. Например, мы исследовали уровень материнской смертности при родах в каждой нации; имеют ли женщины беспрепятственный доступ к противозачаточным средствам и защищены ли они от насилия в семье национальным законодательством. Во-вторых, мы оценили, насколько женщины равноправны с мужчинами в плане возможностей получить образование, для чего определили долю женщин (по сравнению с мужчинами), которые умели читать и писать и окончили начальную и среднюю школу.
В странах, где у женщин было мало шансов выучиться (и, следовательно, самостоятельно обеспечивать себя в дальнейшей жизни), они выказывали гораздо большее желание иметь состоятельного партнера с высоким статусом, нежели в странах, где оба пола были в этом плане равны. Точно так же женщины из стран, не предоставлявших им особых прав самостоятельно контролировать деторождение, были куда больше заинтересованы в материалистической ориентации партнеров, чем те, кто в полной мере мог распоряжаться своей жизнью. Примечательно, что эти результаты оставались статистически значимыми даже с учетом уровня экономического благосостояния нации.
Итак, в общем и целом, если у женщин меньше шансов получить образование или самостоятельно контролировать деторождение, они, как правило, менее уверены в том, что смогут обеспечивать себя сами, и, следовательно, подходят к выбору партнера с более материалистических позиций. Кстати, эти результаты отображают ту же динамику, о которой я говорил, обсуждая связь материализма с другими формами незащищенности среды. Исследования самых разных структур и конструкций приводят нас к одному и тому же важному выводу: если среда не способствует удовлетворению потребностей в безопасности и защищенности, материалистические ценности выходят на первый план.
Материализм и неосознаваемые процессы
Я уже говорил, что безразличная, лишенная чувства сопричастности окружающая среда порождает в людях, особенно в детях, базовое чувство незащищенности, которое часто компенсируется безудержной погоней за материальными благами. Однако ни в одном из упомянутых выше исследований не предпринималось реальной попытки заглянуть «внутрь» человека и увидеть, действительно ли в основе материалистических ценностей и устремлений лежит чувство незащищенности. Конечно, мы не можем рассчитывать на то, что люди честно и абсолютно точно опишут нам истинные мотивы, заставившие их преследовать в жизни те или иные цели, но методы, позволяющие проникнуть глубже осознанных поступков и проявлений и более досконально изучить тот или иной мотивационный опыт, все же существуют. В двух недавно проведенных исследованиях такие методы использовались для подтверждения идеи, что неуверенность в завтрашнем дне заставляет человека ставить перед собой материалистические цели, даже когда он не признает влияния этих мотивов на сознательном уровне.
Сны
Некоторые современные исследователи не придают снам особого значения, считая их чуть ли не случайными помехами в головном мозге человека, однако целый ряд клинических и эмпирических исследований указывают на то, что сон часто отображает весьма любопытные аспекты индивидуальности человека, недоступные для сознательного разума. Это значит, что сны могут выявлять – в высшей степени в символическом виде – многие первичные конфликты, проблемы и мотивы поведения людей и их личностные характеристики. Вдохновленные этой идеей, мы с моей женой Вирджинией Кассер решили выяснить, не расскажут ли и нам сны что-нибудь новое о материалистических ценностях[68].
Для начала мы отобрали студентов, уровень материализма которых по результатам оценки на основе Индекса стремлений относил их к верхним либо нижним 10 процентам среди сверстников. Затем мы попросили их рассказать о двух своих самых важных, запомнившихся, оказавших на них наибольшее влияние снах. Конечно, информация, полученная из описаний снов, сильно отличается от ответов на вопросы из вопросника; хотя ее, безусловно, тоже можно было бы закодировать и представить количественно. Мы с Вирджинией решили, что будет лучше, если люди все изложат своими словами. Это означает, что с методологической точки зрения данное исследование не столь скрупулезно, как другие из приведенных в этой книге, но я должен отметить, что многие темы, изучаемые посредством количественных исследований, изначально также выявлялись прежде всего в результате использования качественного подхода. Кроме того, по моему мнению, это весьма интересный и убедительный способ продемонстрировать, что мотивы и факторы, ведущие к сильной ориентации на материалистические ценности, можно обнаружить независимо от типа и метода исследования.
Итак, если говорить о чувстве незащищенности, мы выявили в снах откровенных материалистов и явных нематериалистов три существенных отличия.
Во-первых, в снах участников первой группы довольно большую роль играла смерть. Она присутствовала в самих снах либо в ассоциациях с ними у 20,5 процента респондентов, считавших материальные цели приоритетными, в то время как студенты, менее ориентированные на богатство и имидж, сообщали об этом всего в 3 процентах случаев. Приведу несколько примеров. Двум в высшей степени материалистически настроенным респондентам постоянно снились умершие люди, а один из них даже видел во сне «даму-призрака, одетую во все черное; она висела на кресте [церковном] и звала меня по имени». Другие участники исследования, преследующие в жизни прежде всего материалистические цели, часто упоминали о смерти как о важной ассоциации, даже если она не снилась им, что называется, «в чистом виде».
Во-вторых, 15 процентов людей из группы откровенных материалистов видели во сне, как они падают, – сравните с 3 процентами подобных снов среди тех, кто не ставит материалистические ценности на первое место. Надо сказать, практически все теоретики трактуют падение как символ незащищенности[69], ибо оно свидетельствует о том, что человек не контролирует ситуацию, просто летит вниз и не имеет никакой возможности повлиять на процесс. Так вот, двое респондентов из числа приверженцев материализма сообщили о снах, в которых они падали в огонь, третий сваливался с крыши сарая, а четвертый во сне страшно боялся упасть с лесозаготовительного оборудования. Любопытно, что пятому представителю этой группы приснилось, что отец бросил его через перила в пролет лестницы в их доме, но, по его словам «я не упал на пол, потому что внизу не было ничего, кроме зияющего черного пространства, в которое я летел и летел… Я видел, как лечу вниз… Проваливаясь в черную пустоту, я вертелся и орал что было сил, но крики мои никто не слышал».
И наконец, в-третьих, материалисты и нематериалисты совершенно по-разному относились к тому, что их пугало во сне. В частности, в 18 процентах снов респондентов-нематериалистов был задействован так называемый рефрейминг{2}, благодаря которому объект, первоначально вызывавший у спящего человека страх, становился не таким уж и ужасающим. В группе материалистов ни один респондент не справлялся со своими страхами подобным способом. Например, двое участников исследования из числа тех, кто не ставил материальные блага во главу угла, сильно испугались во сне носорога и гигантского фиолетового пуделя, но довольно быстро поняли, что страшилища вовсе не собираются им вредить. Другие члены этой же группы тоже почти сразу поняли, что нападавший на них во сне ужасный человек на самом деле «хороший и добрый парень», и в них родилась уверенность, что им никто не сделает ничего плохого. Один из участников даже рассказал, как во сне мчался вниз по горе от катящегося на него огромного валуна, и, по его словам, «иногда мне было просто весело». Все эти сны свидетельствуют о том, что люди, которые не считают материальные блага главной целью своей жизни, судя по всему, эффективнее избавляются от чувства незащищенности, чем те, кто основательно ориентирован на материалистические ценности.
Смерть
Для многих из нас смерть по определению означает незащищенность. По сути, исследования в области социальной психологии свидетельствуют о том, что наши самовосприятие и самооценка, равно как и явление культуры в целом, ненамного успешнее любых других попыток человечества ослабить неутихающий ужас, ассоциируемый с осознанием собственной кончины. Данная точка зрения, базирующаяся на трудах Эрнеста Беккера и развитая Джеффом Гринбергом, Томом Пищинским и Шелдоном Соломоном, известна под названием «теория управления ужасом»[70]. Эта теория породила десятки исследований, демонстрирующих, что, единожды столкнувшись с фактом смерти, впоследствии человек больше склонен резко критиковать нарушающих культурные нормы собратьев и аплодировать тем, кто эти нормы отстаивает. Кроме того, он в целом формирует свое поведение так, чтобы повысить самооценку, подгоняя его под писаные и неписаные обществом правила. Предположительно поступать так его заставляет острое желание ослабить ужас, который у него вызывают мысли о собственной смерти.
Поделиться книгой: