Пуля для депутата

— Я бы ей засадил, — сказал Комар, внимательно глядя на экран телевизора. Он сидел, утопая в мягком кресле, своими габаритами больше напоминавшем поставленную «на попа» кровать.

— Ты лучше подумал бы о том, что нам теперь делать! — процедил сквозь зубы Гриб.

— Что делать? Да ничего не делать. Один гикнулся, другой найдется.

— Ну ты и дурак! Извини, конечно, но вообще же не въезжаешь. Это тебе что — в очко фраеров обувать? Ни хрена не соображаешь! Ты прикидываешься или вправду такой тупой?

— Вправду. Не понимаю, чего ты трясешься, Гриб?

— Трясусь? Во-первых, я не трясусь. Я расстраиваюсь. В этого Маликова столько было уже вложено, и вот так — одним махом все прахом…

— Поэт! — Комар не отрывался от телевизора. А все-таки я бы ей засадил… Наверное, трахается так, что температура воздуха поднимается в городе. Градусов на пять.

— Не поднимается, — угрюмо пробурчал Гриб.

— Да?

— Да. Я знаю. Не особенно она и трахается… Так, лежит, как бревно. Разве что формы приятные имеет…

— А ты?..

— Ну, было дело. В столице. Нет, ничего баба, ничего, слов нет. Но не супер.

— Ну, Гриб, ты вообще!

— Не вообще, а в частности. Я кого попало не трахаю. Как ты. Выбираю себе почище. Потому и не болею.

— И я не болею. Вылечился.

«Убийство депутата Государственной думы Игоря Маликова — еще одно в ряду громких убийство, происшедших в Петербурге в этом году. Похоже, северная столица становится местом сведения счетов между представителями высших эшелонов власти. В том, что это убийство — заказное, у следствия нет ни малейших сомнений. Сегодня вечером в программе «Тет-а-тет» мы встретимся с известным адвокатом Георгием Душным, и он выскажет свою точку зрения на последние политические потрясения, случившиеся до и после убийства Маликова. Мы поговорим с ним о том, насколько связана гибель Маликова с изменениями, происходящими в составе кандидатов в депутаты Думы будущего созыва…» — Камера отъехала назад, показав Галину Ипатьеву крупным планом.

Комар охнул. Журналистка, в последнее время переключившаяся с «семейных», «женских» передач на политические обзоры, не изменила своего имиджа. Черные кожаные штаны обтягивали ее длинные худые ноги, тонкий черный свитер подчеркивал удивительной формы грудь; короткая стрижка придавала Галине какой-то мальчишеский, даже слегка хулиганский вид. Но общий стиль «унисекс», внедряемый в сознание зрителей с телеэкрана в последние годы, в котором был выдержан имидж Ипатьевой, не мог спрятать притягивающей, магнетизирующей женственности — ее источал весь облик журналистки.

— Все-таки мне не верится, что она фригидная, заметил Комар. — Это, наверное, ты для нее слабоват оказался.

— Чего?!

— Шучу… Шучу, чего ты?

— Шутник! Сам попробуй, потом расскажешь. Она с виду такая. Крутая. А в жизни — соска соской!

— Попробовать-то можно. Только когда в Москве-то будем?

— А на хрена тебе Москва? Она сама сюда приедет.

— Ну?! Когда?

— Думаю, завтра. А может, и сегодня.

— Серьезно?

— Абсолютно. Будет копать это дело.

— Ну да… Много она тут накопает.

— А ей без разницы. Ей деньги надо зарабатывать. Какую-нибудь фигню расскажет в эфире — и все дела. С нее-то спрос какой? Она же не следователь.

— А жаль! С таким следователем и на допросе сидеть было бы приятно… Нет, надо ей засадить, надо.

— Да уймись ты! Давай-ка подумаем, что нам сейчас нужно в первую очередь сделать.

— Наехать надо уже на Быковских, пусть цены опускают.

— Нет. Начнем мы не с этого. Бензин пускай стоит, как стоял. По крайней мере, у нас. А разобраться в первую очередь нужно с Гладышевым.

— Понял. Сегодня сделаю.

— Так. Хорошо. С этим ясно. — Гриб взял пульт, направил его на работающий телевизор и переключил канал. — Вот! Вот кто нам нужен сейчас.

Комар уставился в экран.

— Кто? — Он прищурился.

— Да вот же! Анисимов, кажется?

— Журналист?

— Ну да.

— А на хрена?

— А ты послушай, что он там лепит…

«…Наш отдел журналистских расследований уже сейчас обладает информацией о некоторых фактах биографии Игоря Маликова, которые говорят о его причастности к кругу так называемых бензиновых королей Петербурга…»

Комар напрягся, пальцы его сжались в кулаки, нижняя губа задергалась.

— Ну скажи, сучонок, скажи, — прошептал он.

— Не дергайся, — спокойно заметил Гриб. — Он может говорить все, что угодно. Пока. А потом мы с ним побазарим. У меня в отношении него есть большие планы.

— Типа?

— Увидишь. Надо к нему заехать. Побеседовать в приватной обстановке.

— Чего?

— Хрен через плечо! Заедем, говорю, к нему. Ну-ка, ну-ка, слушай…

«…В интересах следствия и в интересах нашего частного журналистского расследования мы не можем пока называть уже известные нам фамилии лиц, причастных к коммерческой деятельности Маликова. Но круг их настолько широк, что, уверен, в самое ближайшее время, после того как мы окончательно проанализируем имеющиеся в нашем распоряжении факты, указывающие на связи Маликова с преступными группировками нашего города, и обнародуем результаты нашей деятельности, вы, дорогие зрители, будете несказанно удивлены…»

— Ишь, шпарит! — заметил Гриб.

— Насобачился, — кивнул Комар. — Ему за это деньги плотют.

— Ты его адрес пробей сегодня.

— Нет проблем. Так я поехал? К Гладышеву-то?

— Давай.

Когда Комар вышел, Гриб выключил телевизор и задумался.

О главном Артем Виленович Боровиков с Комаром не говорил. Не его, Комара, ума было это дело. Вопрос, мучавший Боровикова с того момента, когда он узнал о смерти своего подельника, представлялся совершенно естественным в данной ситуации: кто? Кто убил Маликова?

Несмотря на все свои гигантские связи, на огромное количество информаторов, на интуицию и информированность в городских делах. Боровиков не мог даже предположить, кому понадобилось это убийство. Да и не просто убийство. Это, скорее, была ликвидация, тщательно подготовленная и мастерски проведенная, — без сучка, как говорится, без задоринки.

Такие акции в городе под силу лишь спецслужбам, но информация, которой владел Артем Виленович, никак не соотносилась с заинтересованностью этих самых спецслужб в устранении Маликова. Скорее, наоборот. Маликов обеспечивал некое равновесие в думских дебатах, равновесие в общем политическом раскладе, а значит, и сбалансированность в экономических интересах заинтересованных сторон.

Боровиков не читал ни Маркса, ни Ленина, но основы политэкономии постиг неплохо — работа заставила: бизнес в постперестроечной России диктовал свои законы, и для того, чтобы им следовать, нужно было обладать неплохой теоретической базой.

Он только посмеивался про себя, когда читал в газетах или слышал от какого-нибудь вдохновенного телерепортера характерные фразы — вроде «Дикий русский бизнес» или «Криминальный беспредел». Уж кто-кто, а Артем Виленович знал: никакой он не дикий, этот русский бизнес, его точнейшие, словно выверенные лучшими учеными-экономистами, расклады и не снились, возможно, западным специалистам… Видимость, одна видимость дикости и беспредела, созданная искусственно, для отвода глаз. Мол, без дальнего прицела действуют российские предприниматели, урывают куски, хватают что где плохо лежит.

Боровиков прекрасно отдавал себе отчет: такие тонкие связи, так хитро выверенные операции, столь точные расчеты — всё говорит о том, что в темном деле накопления первоначальных капиталов задействованы лучшие умы России. Этот период прошел, и теперь, собственно, шла вторая фаза — нужно было пускать в дело накопленные, сколоченные, наворованные состояния, начинать с ними работать.

И начинали. И небезуспешно. И никакой дикости, никакой варварской безалаберности не было в бизнесе ни у Боровикова, ни у всех тех, кого он знал и с кем работал. Недаром любое отклонение от хитроумных и тонких планов вызывало у бизнесменов если не панику, то, во всяком случае, серьезные проблемы.

Серьезные, но не смертельные. Потому что каждая операция, каждое действие имели пять-шесть запасных вариантов, предусмотренных именно на случай неожиданного, «внештатного» поворота событий. Так что практически все планы, которые строил Боровиков — да не он один, а еще и те, с кем он взаимодействовал, — все эти планы рано или поздно реализовывались.

Убийство депутата Маликова ни в коей мере не являлось для него не то что крахом, а даже серьезным осложнением. Так, небольшая отсрочка, вызванная необходимостью переключаться на запасной вариант. А точнее — на один из запасных, страховочных путей.

Однако узнать, кто перешел ему дорогу, было необходимо. Хотя бы для того, чтобы наказать конкурента… Боровиков уже давно не употреблял слово «враг». Какие могут быть, в самом деле, враги? Чистый бизнес, ничего больше. Есть партнеры, и есть конкуренты. Все действия, как тех, так и других, Боровиков рассматривал только в плоскости бизнеса.

Действия могли быть мягкими и жесткими, законными и нет, но, в любом случае, это всего лишь бизнес. Ничего личного. Личные счеты сводят только отмороженные законные воры старой формации, и то все реже и реже. Вот был такой в городе — Колос. Тоже все о чести своей воровской беспокоился. И побеспокоился до того, что киллер, наведенный Грибом, успокоил его прямо среди бела дня, в центре города, в одном из модных ресторанов. И никаких проблем!

А пресловутые истории с киллерами?.. Они, кстати, которые с таким смаком описываются в детективных романах, Боровиков в последнее время полюбил их читать перед сном, когда было время. Эти киллеры — изощренные в любых способах убийства бывшие спецназовцы, какие-то сверхчеловеки — они ведь и не особенно нужны для того, чтобы организовать рядовую «заказуху». И вовсе не надо никому платить дикие суммы — десятки, если не сотни тысяч долларов, как пишут авторы-детективщики (сами больше тысячи «зеленых» никогда в руках не державшие). Вот, например, взять его, Боровикова, действия в истории с упомянутым Колосом, понтярщиком, законным вором. Приголубил Артем Виленович парнишку, гопника уличного. Пару раз покушал с ним в собственном кабаке, баб дал хороших на ночь, наобещал жизнь райскую, безбедную. Пистолет хороший, пристрелянный. Привез (не сам, конечно) в ресторан, где куражился этот урод Колос… И шлепнул его паренек — за милую душу! Ведь все одно — киллер-профессионал или гопник уличный, а две пули в голову, что от того, что от другого, действуют на клиента совершенно одинаково. Парнишку этого тут же прихлопнули спецназовцы, которых сам Гриб и навел с соответствующей временной задержкой, чтобы дать пацану возможность уложить клиента. И все! Если подсчитать, во что обошлась эта «заказуха», то выяснится: один только хороший обед Гриба стоит больше.

Боровиков покачал головой… То, что произошло с Маликовым, не похоже на рядовое заказное убийство, вроде того, что он устроил для Колоса. Здесь работа покруче: подготовка, организация и исполнение проведены виртуозно. Как раз в этом случае, кажется, действовали сверхчеловеки — те самые, из детективных романов.

Но кто их мог навести? Для того чтобы использовать этих ребят, нужны большие связи и большие деньги.

Боровиков ни минуты не сомневался в том, что заказчик убийства, так сказать, частное лицо. То есть инцидент с Маликовым — не дело спецслужб, а работа каких-то бизнесменов. Какой-то структуры, имеющей чисто финансовый интерес. И эти самые спецслужбы нанявшей.

Значит, одно их двух: либо кто-то разевает рот на кусок, который, по всем законам добра и зла, принадлежит Грибу, либо Маликов вел какие-то левые дела, в которые Гриба не посвящал. Но такое казалось просто невозможной вещью. Узнал бы об этом Гриб — хоть в Москве бы Маликов крутился, хоть в Нью-Йорке. Артем Виленович давным-давно понял, что главное в его деле — информация, и уделял добыванию этой информации огромное внимание, тратил на это огромные деньги и очень много сил… Нет, вряд ли Игореша левачил. Скорее, кто-то хочет прибрать к рукам его, грибовскую, бензиновую торговлю.

Ведь именно стараниями Маликова должны были принять в Думе закон о льготном налогообложении бензоколонок. И еще ряд постановлений, открывавших Грибу широкую дорогу в светлое, теплое и обеспеченное будущее.

Правда, Артем Виленович и сейчас чувствовал себя человеком не бедным: запросто мог позволить себе сгонять в Африку на сафари, пристрелить там крокодила и привезти его чучело в свой питерский офис.

Гриб скосил глаза на крокодила, смотревшего на него из-под телевизора своими стеклянными глазами, не выражавшими ничего, кроме бешеной, черной, потусторонней какой-то злости. Как это умудрился таксидермист добиться такого эффекта?

Счета, которые имелись у Боровикова в Швейцарии, в Нью-Йорке и в Германии, количеством нулей потрясли бы любого рядового гражданина не только России, но и самых развитых стран. Но Боровиков понимал: слишком много денег не бывает. Он давно вошел во вкус, всегда следовал поговорке: «Чтобы много зарабатывать, надо много тратить» — и старался увеличить свое состояние при каждом удобном случае.

Помимо всего этого, в его жизни появился новый интерес, новая игрушка, которая называлась «политика».

Однажды в Швейцарии он долго беседовал с известным психотерапевтом — для забавы решил попробовать: что же это за модная штука, о которой столько говорят и пишут? Артем Виленович придерживался мнения, что все эти беседы — чистой воды надувательство. Но интерес всегда был для него дороже денег, и он легко выложил кругленькую сумму за два часа общения с симпатичной брюнеточкой, которая, впрочем, одним только скучным взглядом пресекла даже мысли о попытках построения «нештатных ситуаций» и неформального общения пациента с доктором.

К удивлению Боровикова, брюнеточка со сложной немецкой фамилией (при этом свободно говорящая по-русски) поведала ему много интересного о нем же самом, и шарлатанкой он ее считать перестал.

В частности, психотерапевт, после того как он рассказал ей о своем детдомовском детстве, ранних судимостях и прочих несчастьях, которые выпали на его долю, кое-что объяснила Боровикову: в детстве он не доиграл, у него не было возможности проводить время так, как проводят его «нормальные» дети, и на этой почве у него развились некоторые комплексы.

— Да, — согласился он. — Трудное детство, железные игрушки…

— И теперь, — кивнула понимающе брюнеточка, — вы ищите возможность поиграть. То есть доиграть, компенсировать себе недоигранное в детстве.

— Точно! — едва не выкрикнул Боровиков. И рассказал доктору о покупке целой психиатрической лечебницы, в подвале которой он устроил ресторан для «своих». И еще много всякого, о чем, спохватившись, умолчал… Ну, в самом деле, зачем доктору, даже такому симпатичному, было знать, что Боровиков и особо приближенные используют наиболее аппетитных пациенток больницы (которая, уже будучи собственностью Гриба, продолжала функционировать) для своих плотских утех и что слава о «сумасшедшем гареме» Гриба ползет по Питеру (правда, в очень ограниченном кругу проверенных, надежных и обязанных Грибу людей)?

— Точно! — повторил он. — Знаете, я столько денег трачу на разные… Как бы это сказать… Развлечения. Меня даже высмеивают некоторые…

Тут он, конечно, преувеличил. Высмеивать Гриба никто себе не позволял. Но головами кивали в изумлении — это, было. Хотя бы после покупки дурдома. Он помнил выражение удивления на лицах тех, кого посвятил в подробности этой коммерческой операции.

Так же, как и приватизированный сумасшедший дом, политика являлась для Артема Виленовича не более чем игрушкой. Точнее, игрой — вроде «Монополии». Только «Монополии» взрослой, серьезной, неизмеримо более сложной, чем американский оригинал. И ставки в этой игре делались такие, что, манипулируя, Артем Виленович ощущал выбросы адреналина в кровь, сравнимые, может быть, лишь с состоянием при прыжке с «тарзанки». А то и покруче.

Очень часто — а в последнее время это просто вошло в норму — ставкой в новой игре Гриба становилась жизнь: чья-то или даже его собственная…

Пока Боровиков выигрывал, поэтому чувствовал он себя очень хорошо. Убийство Маликова было сильным ходом соперника, и вызвало оно у Гриба нормальную реакцию опытного игрока — раздумья, сосредоточение и подготовку адекватного ответного хода, который бы разрушил все построения конкурента, сломить его уверенность в себе и заставить либо платить, либо вовсе сбросить свою фишку со стола.

Артем Виленович продумывал этот ответный ход, никого не посвящая в свои планы, следуя давно выработанному принципу — использовать любую, даже саму сложную и неприятную ситуацию в свою пользу. И сейчас, как ему казалось, это можно было сделать.

Он взял трубку мобильного телефона.

— Алло! Данила?.. Привет, Боровиков. Узнал?.. Ну, молодец. Нужно срочно встретиться… Да, очень важно… У меня? Нет, давай лучше на нейтральной территории… Где? А, знаю. Этот шалман раньше Писателю принадлежал, ты в курсе?.. Как это? Писателя не знаешь? Ну, впрочем, может быть. Все так быстро меняется. После него там Мужик работал. Максимов такой… А, его знаешь? Ну, не суть. Ладно, давай, я через часик подъеду. А ты, знаешь, что — Кулькова высвистай. Он нам тоже понадобится… Что? Не поедет в ресторан? Поедет! Скажи, что я требую. Как миленький поедет. Все, до встречи.

Сегодня он встретится с Данилой Пряхиным — лидером питерских национал-патриотов. И с Кульковым — предводителем коммунистов. И начнет поворачивать ситуацию в выгодном для себя направлении. Это даже интересно!

Сейчас Боровиков импровизировал. Первоначальный план, который они разработали с Маликовым, не включал в себя общение с коммунистами. И уж тем более, с националистами. Боровикова смешили все эти радикальные маньяки. Но теперь их можно было использовать очень даже неплохо… Да и они деньжат подзаработают. Согласятся, конечно, если не полные идиоты, на его предложение.

Боровиков снова посмотрел в крокодильи мертвые глаза. То, что сказал ему Пряхин, слегка озадачило Гриба… Надо же, Писателя уже не помнят! Какая фигура была, с каким блеском работал мужик! И прошло-то после его гибели всего-ничего — года три, что ли? Или четыре? И все! Как и не было. Неужели и его — Боровикова, Гриба — вот так же забудут?

Нет, подумал он, не забудут его так просто. Он-то уж постарается после себя оставить память. Хорошую или плохую — наплевать, это не важно. В исторической перспективе стирается грань между хорошим и плохим, стираются все эмоциональные оценки — остаются только факты, остается восхищение масштабом работы. Если, конечно, он был, этот масштаб.

Вот Гитлер, например. Или Сталин. С каким размахом работали! А Петр Первый? А Иван Грозный? Изверги ведь были. Изуверы, кровавые палачи. А кто сейчас об этом думает? Для порядка, конечно, интеллигентишки об этом шипят. Но и сами ведь всерьез не переживают — в себе не чувствуют «горе народное», «мучения адские», которым, по их словам, подвергали эти личности простой народ. Помнят только их дела — видят Петербург, выстроенный на болоте, там, где ни один нормальный человек не взялся бы строить не то, чтобы столицу империи, а просто городок приграничный.

Даже концентрационные лагеря — будь то ГУЛАГ или Освенцим — вызывают какое-то жуткое восхищение своим масштабом, своим размахом, своей какой-то самоуверенностью запредельной.

Нет, он, Гриб, оставит о себе память, он в свои игрушки поиграет так, что долго помнить будут! И партнеры по партии, и просто зрители, сгрудившиеся вокруг игорного стола.

Он протянул руку и нажал на клавишу пульта связи с офисными помещениями.