Серебряная пуля в сердце

К столику подошла официантка, принесла фарфоровый чайничек с чаем. Она была взволнована.

– Вы извините меня, конечно, я понимаю, что это не мое дело, но весь наш ресторан взбудоражен этим убийством. Я случайно услышала об этой девушке. Она бывала здесь иногда, покупала кое-что для ужина.

Мирошкин оживился.

– Очень интересно. Тогда не могли бы вы рассказать что-нибудь об этой девушке?

– Конечно, могу, но только то, что каким-то образом связано с нашим рестораном. Понимаете, наши постоянные клиенты иногда заказывают у нас закуски, салаты разные, вот и эта девушка (я знаю, что ее звали Нина) тоже заходила к нам сюда, чтобы купить маринованные баклажаны и мясной салат, это были ее любимые блюда. Думаю, это происходило тогда, когда она ждала кого-то в гости, потому что трудно не заметить, когда девушка нарядна, взволнованна. Во всяком случае, мне так казалось, что она готовилась к свиданию. Но, может, я и ошибаюсь, и она покупала только для себя. Просто я думаю, что вам надо найти людей, с которыми она общалась, и мне кажется, что у нее был мужчина.

– А сюда она с мужчинами не приходила?

– В том-то и дело, что нет. Знаете, я вообще фантазерка и человек очень любознательный, да что уж там – любопытный! Всегда представляю себе наших посетителей вне ресторана, как они живут, как ведут себя, какие у них семьи. И когда я наблюдала за Ниной, у меня сложилось впечатление, что она живет как-то не совсем естественно, будто бы понарошку, словно играет какую-то роль. Или вообще шпионка! Скорее всего, у нее просто была связь с женатым мужчиной, вот и вся тайна! Иначе они непременно зашли бы к нам, она прекрасно знает, вернее, знала нашу кухню, и ей здесь все нравилось. Да и обстановка здесь у нас располагающая к спокойному времяпрепровождению. Здесь уютно… Нет, вы не подумайте, что я будто бы делаю рекламу, я всего лишь навсего официантка…

– Значит, она иногда покупала у вас закуски. И это все? – спросил Мирошкин.

– Нет. В прошлом году у нее умер отец, и она приходила сюда, чтобы заказать наш маленький зал для поминок. Она сразу предупредила, что людей будет немного, но меню было достойным, она не поскупилась. Выглядела расстроенной, конечно, плакала. Но все равно она была какая-то холодноватая девушка.

– Ничего интересного на поминках не заметили? Может, она с кем-то разговаривала, с кем-то была близка, ну там, родственники какие, друзья?

– Я заметила там одну свою знакомую, Марину Васильевну Трушину, она мамина приятельница, живет с ней на одной площадке на улице Саперной. Это в Ленинском районе. Мы поздоровались с ней, но поговорить не успели. Думаю, если она была на похоронах отца Нины, значит, они были знакомы. Если хотите, я позвоню маме, и она скажет телефон Марины Васильевны и точный адрес.

– Что-то холодновато стало, – сказал Мирошкин, когда они вышли из ресторана. Воздух стал прохладным, словно посинел, и все вокруг: фасады домов со стеклянными витринами, цветники с увядшими бархатцами и анютиными глазками – подернулось холодным голубоватым цветом. Толпа возле дома, где произошло убийство, рассеялась, машины разъехались, и только кроны высоких старых деревьев, заслонивших половину неба над узкой улицей, почернели и выглядели особенно мрачно. – Ну что, Денис, поезжай на Саперную, поговори с Трушиной, вдруг она что-нибудь расскажет тебе о Фионовой. Если она не родственница, то, может, знакома с родственниками погибшей. Словом, сам знаешь, что к чему, а я поехал, у меня дел невпроворот. Я понимаю, тебе, конечно, неинтересно все это, тем более что ты работаешь с Лизой, но кто знает, может, и я в скором времени вам пригожусь. Уверен, что завтра у меня появится новая информация по этому делу – результаты экспертизы плюс пробьем всех тех, кто успел наследить в доме Фионовой. Словом, поезжай, думаю, что мы быстро раскрутим это дело.

– Да вы оптимист, Сергей! – не выдержал Денис, которому на самом деле было смертельно скучно беседовать с какой-то там теткой, проживающей на Саперной, и которая, скорее всего, не имеет к делу никакого отношения. Она же просто была на похоронах отца Нины, и все! Возможно, она вообще случайный человек!

Уже в машине ему позвонила Глафира:

– Денис, привет! Слушай, я понимаю, что ты занят, но ты должен так распланировать свои дела, чтобы вечером, к семи часам, быть в конторе. Придет один важный посетитель, он захочет говорить только с Лизой, а у нее судебное заседание, потом она должна лично присутствовать на юбилее одной важной шишки, хотя бы полчаса, чтобы отметиться и вручить подарок, и только после этого освободится и вернется в контору. И меня тоже не будет, я записана к врачу, и неизвестно, когда освобожусь. Пожалуйста, встреть этого человека, предложи ему кофе, займи его и ни в коем случае не отпускай, держи сколько сможешь, скажи, что Лиза застряла в пробке, что едет, и все такое, хорошо?

– Меня Мирошкин подключил к своему делу, я еду сейчас на Саперную, – проныл в трубку Денис. – Знаешь, Глафира, что-то день сегодня какой-то невеселый, честное слово. Ладно, конечно, я приеду к семи и сделаю все так, как ты просишь. Но, может, я сам попытаюсь с ним поговорить?

– Ладно, Денис, действуй по обстоятельствам. Я очень хорошо тебя понимаю. Мирошкин наверняка поручил тебе какое-нибудь скучное дело, кого-то о чем-то расспросить, снять свидетельские показания или что-нибудь в этом роде. Но, между прочим, это и есть наша работа. Это в кино все носятся друг за другом, стреляют, гоняют на машинах, а в реальной жизни следователя прокуратуры или в нашей с Лизой профессиональной жизни основная работа и заключается в основном в разговорах с людьми. Анализ этих разговоров дает очень много. И от того, как ты задал свой вопрос, зависит ответ. Зачастую люди, которые хотят что-то скрыть от нас и не понаслышке понимают значение слова «лжесвидетельство», попросту утаивают важную информацию, поскольку им не задают правильных вопросов. И потом, когда дело завершено, нам не к чему придраться, мы не можем привлечь человека за лжесвидетельство, поскольку ничего подобного и не было, просто в свое время его никто не спросил о самом важном. Ты понимаешь, о чем я?

– Инструктируешь меня?

– Вроде того. Кстати говоря, у нас новое дело. Встретимся – расскажу.

5

Людмила вышла из ванной комнаты и увидела, что ее любовник еще не одет, что он по-прежнему сидит за столом голый и доедает запеченную курицу.

Комната, где они встречались, была серой от сумерек. Свет не включали, чтобы не привлекать внимание соседей, возвращавшихся в эти вечерние часы с работы. Все знают, что квартира пустует, что в ней никого не должно быть. И о том, что хозяин оставил свои ключи друзьям для встреч, им тоже знать необязательно.

В квартире, понятное дело, никто не убирался, в идеальном состоянии была только постель, которую Людмила сама привезла сюда из дома, и ванная комната, которую она время от времени приводила в порядок. Посуда, из которой они с Максимом ели и пили, была одноразовая и выбрасывалась каждый раз вместе с остатками курицы, которая покупалась в соседнем гастрономе, или ресторанной еды, которую привозил откуда-то сам Макс.

Людмиле все эти свидания уже очень скоро стали в тягость. Если раньше, когда она поддерживала перед семьей видимость верности и благополучия, она изредка встречалась с Максимом, и эти встречи как-то разнообразили ее жизнь, да и в душе ей было приятно насолить мужу, то теперь, когда муж перебрался в родительскую квартиру и жил отдельно и она могла проводить с Максом хоть сутки напролет, благо дети выросли, и у них была своя жизнь, и им не было никакого дела до ее времяпрепровождения, оказалось, что и Максим ей наскучил. Больше того, он становился ей в тягость. Страсть поутихла, и теперь их встречи приобрели какой-то пошловатый характер. Не свидания, а какие-то спаривания. Может, другие женщины, более темпераментные, и получали бы от этого удовольствие, но только не Люда. Во всем этом ей нравилось совсем немногое. Разве что она сама, красиво одетая, благоухающая духами, поднимающаяся по ступенькам на тонких шпильках, как героиня какого-нибудь французского фильма. И первые минуты перед близостью, когда Макс обнимал ее, шептал ей слова любви, увлекал в комнату, усаживал на кровать и целовал ее. Быть может, ей нравились и первые минуты их совместного обеда, эти приготовления, этот приятный голод, который они намеревались утолять вместе, вид разложенного на тарелках мяса, зелени, фруктов, это пузырящееся шампанское, клубника… Но вот потом, когда она оставалась совсем без одежды, на кровати, под тяжестью мужчины, ей хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, свершилось, чтобы она освободилась наконец, спряталась в ванной комнате и отмылась от тошнотворного запаха мужчины, от его навязчивой тяжести, от липких прикосновений. Одевалась она поспешно, натягивая тонкие чулки, дрожащими от нетерпения пальцами застегивая бюстгальтер, пуговицы на платье или блузке. Она сама смахивала со стола остатки пиршества в большой пластиковый пакет, пока Максим сворачивал постель, запихивая пухлый рулон в шкаф. Они торопились так, словно их могли застать за чем-то непотребным, преступным. Да, они были преступниками. Макс изменял своей жене, она – своей семье. И хотя ее уже не связывали отношения с мужем, все равно ей казалось, что она делает что-то непотребное, нехорошее, за что ей когда-нибудь придется расплачиваться.

Возвращаясь домой после свиданий, она больше всего боялась, что от нее все еще пахнет мужчиной, его телом и одеколоном. Поэтому, раздевшись, она снова принимала душ, только уже в своей ванной, пользуясь своими шампунями, гелями, кремами и духами, и выходила в своем халате чистая, прежняя, почти невинная. И разговаривала с детьми ровно, спокойно, словно и не было в ее жизни тайны, словно она только что вернулась из своей пирожковой, где работала бухгалтером, а не из чужой квартиры, пропитанной предательством и обманом.

– Ма, тебе звонили, – выглянула из своей комнаты дочь Маша.

– Кто?

– Какая-то женщина тебя спрашивала, сказала, что придет вечером. Голос совсем молодой.

– Да, знаю, и мне тоже звонила. Понятия не имею, кто она такая и что ей от меня нужно. Сказала, что хочет со мной поговорить.

Маша пожала плечами и снова скрылась в своей комнате.

Надо бы зайти к ней, расспросить, как у нее дела, как ее отношения с подругой, не помирились ли. С тех пор как они поссорились из-за парня, Машка ходит сама не своя и придумывает, как бы отомстить бывшей подруге.

Ладно, она зайдет к ней позже, после ужина. А сейчас надо очень быстро приготовить ужин. На троих. Это раньше она готовила на четверых, сейчас все изменилось. Теперь то место, где прежде сидел муж, занимает Гриша, сын. Шестнадцатилетняя жертва сложного возраста, нежный мальчик, который изо всех сил старается казаться циником, пофигистом и просто плохим мальчиком. Который болеет футболом и Интернетом и просто разрывается между ними.

После ухода Дмитрия в доме мало что изменилось чисто внешне. Разве что его место за столом заняли. В целом же все оставалось по-прежнему.

Людмила тысячу раз спрашивала себя, легче ли ей стало от того, что он ушел. И понимала, что ответ напрямую зависит от того, как она сама ставит вопрос: ее бросили? Она выгнала его? Если выгнала, значит, легче. Если ее бросили, значит, ей должно быть обидно и больно. Но боли не было. Было чувство облегчения и вместе с тем – вины. Еще ей было стыдно перед детьми за то, что они не имели возможности общаться с отцом так, как прежде. Что теперь им приходилось ездить к нему, чтобы поговорить, посоветоваться. Может, они и догадывались о том, что у нее кто-то есть, возможно, обсуждали это с отцом, но как это выяснить? Да и зачем это нужно?

Зарплату ей в пирожковой подняли. Гриша выиграл олимпиаду по физике, и ему подарили компьютер. Дмитрий, вернувшийся к своим художественным занятиям, удачно продал семь акварелей и все деньги подарил Машке на день рождения, и она купила себе японский спортивный мотоцикл. Кто знает, если бы не это, может, она так и продолжала бы париться относительно своей предательницы-подружки, а так – мотоцикл отвлек ее, дал возможность пожить другой, новой для нее жизнью. Новые знакомства, новые впечатления…

То есть некоторое положительное движение в семье все же произошло, все трое какое-то время были счастливы, даже если им это и казалось. Поэтому вряд ли кому-то из детей придет в голову обвинять ее в том, что она спровоцировала развод.

Людмила добавила в фарш натертый на терке лук, хлебный мякиш, хорошенько все смешала и налепила котлеты. Выложила их на раскаленное масло, и по кухне тотчас поплыл аромат жареного мяса, хорошей и дружной семьи, аромат благополучия и уверенности в завтрашнем дне.

В дверь позвонили. Людмила, чувствуя спиной взгляды высунувшихся из своих комнат детей, открыла дверь. Перед ней стояла высокая стройная молодая женщина в черной курточке и черных брюках. Светлые волосы струились до пояса. Она была необычайно хороша, ее лицо украшал свежий, появившийся благодаря осеннему вечернему холоду и ветру румянец.

– Меня зовут Елизавета Сергеевна Травина, я вам звонила сегодня, – сказала она с улыбкой, не предвещавшей ничего плохого. – И вам – тоже, – она взглянула поверх плеча на Машу. – Ведь я же с вами говорила?

Машка поспешно ретировалась, Гриша тоже прикрыл за собой дверь.

– Проходите, пожалуйста… Мы же незнакомы? – спросила Людмила на всякий случай. – Не думаю, что мы встречались.

– Да, незнакомы, но кое-что я о вас все-таки знаю, – посетительница решительно прошла в кухню, словно влекомая запахом готовящегося ужина, и этой своей решимостью уже вызвала в Людмиле чувство неприязни, раздражения. Кто она такая? Может, любовница Дмитрия?

– И что же вы обо мне знаете?

– Я – адвокат, помогаю вашему бывшему мужу…

– Вообще-то, официально мы еще не разведены.

– Я в курсе. Если хотите, я буду называть Дмитрия вашим мужем, – невозмутимо продолжала Травина. – Это не принципиально. Я пришла к вам, чтобы поговорить не о разводе, а о сестре Дмитрия, погибшей Стелле.

– Ах, вон оно что! – всплеснула руками Людмила, багровея на глазах Травиной. Она всегда краснела, когда сильно нервничала, и ничего с этим свойством организма поделать не могла. Кровь приливала к расположенным близко к поверхности кровеносным сосудам, выдавая ее стыд и страх. И так было всегда. – А я-то все думаю, чем я могла заинтересовать вас?! Снова эта история. И когда только он угомонится?!

– Думаю, он сильно любил свою сестру. Возможно, она была для него очень близким человеком. Вы же знаете, как нелепо она умерла. Ее ударили в живот. Причем очень сильно. Вряд ли это сделал человек, который просто был раздражен тем действием, которое разворачивалось на его глазах и было связано с предметом разговора, собрания. Это было убийство, Людмила. И я вместе со следователем прокуратуры помогаю найти убийцу.

– А что вы хотите от меня? Дима сказал вам, что я терпеть не могла его сестрицу? Да, я этого никогда и не скрывала…

Гриша появился в кухне.

– Ма, есть скоро будем?

– Гриша, зови Машу, садитесь, вот тут все на сковороде, а мы пойдем в комнату…

Людмила увела Травину в гостиную, предложила ей сесть в кресло, даже придвинула пепельницу.

– Я не курю, – сказала Лиза, расстегивая курточку. – У вас тепло… А на улице такой холод! Людмила, дело не в том, что вы ненавидели Стеллу. Больше того, я даже где-то как-то понимаю вас, ведь у вас дети и вам, как матери, надо заботиться о них, думать об их будущем, и вы испытывали чувство неприязни с сестре вашего мужа за то, что она, живя одна в родительской квартире, не собирается разменивать ее, словом, делиться. И что это несправедливо по отношению к мужу. В чем-то вы, конечно, правы. Но, с другой стороны, Дмитрий, как ваш муж и отец ваших детей, позаботился о том, чтобы обеспечить свою семью жильем, купил для вас квартиру, где мы сейчас и находимся, не так ли? Таким образом, он сделал все возможное, чтобы не трогать, не делить родительскую квартиру, оставив ее своей сестре. Возможно, хотя это и так теперь ясно, Дмитрий держал ее для себя… Отношения ваши были сложными, вы последнее время не ладили, и он предполагал, что рано или поздно вы расстанетесь, и он вернется в ту самую квартиру, к своей сестре. Разве вам это не приходило в голову?

– Знаете что, я не собираюсь обсуждать с вами мои семейные дела. Давайте уже задавайте свои вопросы и уходите. Мне все это неприятно…

– Видимо, вы просто не понимаете всю серьезность ситуации, но я сделаю все возможное, чтобы делу дали ход и расследование продолжилось. А раз так, то вы должны знать, что вы пока что – единственный человек, у которого был мотив избавиться от Стеллы.

– Что? – Людмиле показалось, что щеки ее сейчас лопнут от притока крови. – У меня – мотив? Какой еще мотив?

– Стеллу убивают, квартира освобождается, и вы пускаете туда квартирантов! А потом, возможно, разменяете ее на две квартиры меньшей площадью для своих детей, сами же останетесь с Дмитрием в этой квартире. И таким образом квартирный вопрос в вашей семье будет решен!

– Вы пришли сюда, чтобы сказать мне об этом?

– Нет. На самом деле я пришла, чтобы задать вопросы, связанные со Стеллой. Какая она была? Что вы знаете о ее личной жизни? Кто еще мог желать ей смерти?

– Вы даже не представляете себе, сколько разных версий мы с Димой строили насчет ее смерти! – Людмила сбавила тон и теперь старалась говорить спокойно, как если бы минуту назад ее никто и ни в чем не обвинял. И только она одна знала, насколько ей было трудно держать себя в руках. – Про ее личную жизнь мы знали только то, что она встречается с Германом. И что он, кажется, женат. Стелла работала в музее, поэтому мы не исключили и того, что ее могли убить…

– Так все-таки вы допускали такую возможность?

– Да, Дима допускал, это он с самого начала считал, что сестру убили. Я же всегда знала, что это просто несчастный случай.

– Так что вы говорили про музей?

– Незадолго до смерти Стеллы из музея были похищены какие-то ценности. Об этом еще писали в местной газете. Вот мы и предположили, что Стелла могла что-то знать об этом, могла кого-то, и небезосновательно, подозревать. С одной стороны, музейный работник – человек тихий, безобидный и как бы никому не интересный. Но это до поры до времени. Пока кто-нибудь не заинтересуется этим музеем с преступной целью.

– Золотые слова! И что же из него было похищено?

– Не знаю точно, я не читала, но говорили, что какие-то ценные вещи…

– Понятно. Скажите, а ваши дети, как они относились к Стелле? К своей тете?

– Они ее любили. Она же была доброй, постоянно подкидывала им деньжат, сладости, подарки. Она была хорошей тетей. А детям что надо-то? Вот они ее и любили. И когда она умерла, они так плакали! И Гриша, и Маша, – Людмила перевела дух. – Вот скажите, Елизавета…

– …Сергеевна.

– Елизавета Сергеевна! Вот что вы хотите от меня? Чтобы я призналась в том, что пришла на это собрание и ударила ее? Или что я наняла кого-то, чтобы это сделать? Я что, похожа на убийцу? Я – мать двоих детей!

– Вот именно! У вас их двое! Поэтому ваш мотив очень ясный. Это во-первых. Во-вторых, именно тот факт, что вы – мать двоих детей, и является основанием для того, чтобы задумать, а потом и осуществить преступление. Скажите, вы знакомы с той женщиной, которая позвала Стеллу на собрание?

– А… Это вы про Таю! Да, я знакома с ней. Но Дима сказал, что она не имеет вроде бы никакого отношения к собранию, на котором погибла Стелла. Но вы сами встретьтесь с ней, поговорите. Хотя она такая женщина… Словом, не простая. И теперь, после всего, что произошло, она, даже если и имела отношение к собранию, вряд ли станет рассказывать вам всю правду. Она себе на уме. Женщина-шкатулка. Как и Стелла. Они были, как два сапога – пара.

– Послушайте, Людмила, я понимаю, все эти разговоры вам крайне неприятны, да и Стеллу вы не любили. Но все равно, вот попытайтесь представить себе, конечно, не дай бог, что такая трагедия произошла с вашим близким человеком. Неужели вы и тогда бы оставались столь равнодушной? И поверили бы в то, что девушку задели локтем случайно?

– Я рассказала все, что знала. Мне больше нечего добавить, – заносчиво произнесла Людмила, которую сильно тяготил весь этот разговор. – И не могу себе представить человека, которому понадобилось зачем-то убивать Стеллу.

– Следователь, который занимался этим делом, разговаривал с вами? Где вы сами были в тот момент, когда Стелла погибла?

– Ну уж точно не на собрании! Дома я была. Это точно. Можете у детей спросить. Мы с Димой купили гладильную машину, и я с самого утра гладила. Все на свете перегладила, дорвалась.

– Скажите, Людмила, а чем сейчас занимается ваш муж?

– Что это значит – «чем занимается»? Работает, деньги зарабатывает. Раньше-то он был главным редактором и директором одного фермерского журнала, но потом все бросил и занялся тем, чем он, по его выражению, всегда мечтал заниматься: пишет картины. Ушел от нас в ту квартиру, где Стелла жила, то есть в родительскую, и живет там себе спокойно. Рисует. Говорит, что нашел покупателя, который приобретает у него работы. Не все, конечно. Уверена, что этот человек просто ничего не смыслит в живописи. А может, и вовсе жалеет. Я не удивлюсь, если узнаю, что картины покупают его знакомые. Тот же человек, который спонсировал его журнал.

– Фамилию не помните?

– Нет, – она почувствовала, как щеки ее снова запылали.

– Людмила, маленькая ложь рождает большое недоверие. Вы понимаете, о чем я?

– Послушайте, оставьте уже меня в покое! Вы не следователь, вы просто адвокат, который пытается за деньги что-то там выяснить… Это не профессионально по меньшей мере. Занимайтесь лучше своими прямыми обязанностями, защищайте преступников. Не знаю, сколько стоят ваши услуги, но мне все равно жаль тех денег, которые мой бывший муж дал вам. Лучше бы он потратил их на детей, чем гоняться за призраками. Может, я и покажусь вам жестокой, но повторю то, что не единожды говорила Дмитрию: Стеллу уже все равно не вернуть. Живые должны думать о живых. Вот так-то вот!

Она дала понять Травиной, что разговор закончен. Лиза поднялась. От ее прежней, наверняка дежурной улыбки не осталось и следа. Ее лицо выражало крайнюю степень разочарования. Людмила же мечтала только об одном – чтобы она поскорее ушла. Уж слишком подозрительная она была. Ну и что, что адвокат? Не случайно же Дмитрий обратился именно к ней, может, она знает что, может, у нее связи в прокуратуре! В любом случае Дмитрий не такой человек, чтобы сорить деньгами. Может, он, конечно, и занимается любимым делом, но денежки ему достаются трудом. Кто знает, может, он ночами трудится над своими картинами, чтобы заработать. Да и к первому попавшемуся специалисту, который мог бы ему помочь в поисках убийцы сестры, вряд ли обратился бы. Сначала бы все узнал, выяснил, можно ли довериться частному детективу и следователю или адвокату, а уж потом раскрыл бы душу, а заодно и кошелек.

Людмила ждала от Травиной прощальной колкости, комментария, какой-нибудь хлесткой и угрожающей фразы, типа «Я с вами не прощаюсь» или «Мы еще увидимся», но ничего подобного не последовало. Лиза на пороге даже улыбнулась ей, мол, извините, у меня работа такая. И ушла.

Людмила вошла в кухню, где за столом ужинали дети.

– Ма, что ей надо было? – нахмурив брови, спросила Маша. Она стала совсем взрослая, и взгляд у нее был далеко не детский. Словно за то время, что она страдала из-за своей неразделенной любви к парню, стала старше на целую жизнь. А еще она словно что-то почувствовала или же что-то знала?

– Ладно, я пойду, – Гриша одним большим глотком допил чай и поднялся со своего места. – Если бы вы только знали, до какого я уровня дошел!

Людмила инстинктивно прижала сына к себе, поцеловала в светлую макушку.

– Ты уроки сделал? – спросила она машинально.