Знак кота. Гнев оборотня

Его оглушительный хохот напоминал рычание песчаного кота, вызывающего на бой.

Теперь я не способен был ответить ни на чей вызов. Он был прав. Я слаб, и даже моё тело отказывается мне повиноваться.

А брат снова захохотал, подъехал на своём ориксе поближе, спешился и теперь шёл ко мне с копьём в руке. Я подумал, что он решился на поступок, неслыханный даже среди самых грубых варваров — убить своего родича.

Нет, он всего лишь пытался подцепить острием копья медальон, чтобы окончательно и бесповоротно завладеть им. Мяу вскочила на ноги. Она зашипела, её тело раздулось почти вдвое, она ударила металлический наконечник лапой, но брат только махнул копьём, и она кубарем полетела в сторону с криком, полным боли и ярости. Тогда и я попытался встать, и мой брат, всё ещё посмеиваясь, вскочил в седло и ускакал прочь. И всё же знак кота остался у меня.

Потом я увидел, как медальон поднимается в воздух, хотя по–прежнему чувствовал, что он лежит у меня на груди, а в воздухе он стал навершием посоха, как святыня Дома. Хотя ни один Дом не сделает своим гербом такой знак.

Наступил час после полудня. Даже здесь, в Вапале, где природа благосклонней всего отнеслась к людям, эти несколько часов представляли собой время, когда торговцы опускали ставни на окнах лавок и прятались в их тени от полуденной жары.

Манкол клевал носом за прилавком, то и дело всхрапывая, просыпался, глядел по сторонам осоловелыми глазами и снова соскальзывал в неодолимую дрёму, от которой некуда спрятаться.

В нашем доме имелся внутренний дворик, полный зелени. Здесь росли и такие растения, каких нет нигде в пяти землях. Это была настоящая сокровищница, здесь попадались и вовсе невиданные травы, которые можно найти разве что в садах Императора, где заботливо ухаживали за подарками, привезёнными из восточных земель.

Маленькие крылатые насекомые перелетали с одного яркого цветка на другой, другие ползали или прыгали по земле. Эти насекомые тоже встречались только здесь, на плоскогорье. Растения источали острый, дурманящий аромат. Усевшись на подушечку, моя хозяйка методично оглядывала своё зелёное царство, но в её взгляде не чувствовалось удовлетворения. Казалось, что она вспоминает свои старые промахи и ошибки, за которые рано или поздно придётся расплачиваться.

Перед ней стоял маленький низкий столик, не больше обеденного подноса. На столике лежало несколько свитков, один из них — открытый. Его загибающиеся края удерживала на месте пара тонких инструментов. У ног Равинги стояла пожелтевшая от старости картонная коробка, из–под откинутой крышки виднелись мотки ниток для вышивания всех цветов радуги.

Мне была задана своя работа, я старательно занималась шитьём. Когда я впервые пришла к Равинге, то не очень ловко обращалась с иголкой, потому что в те времена привыкла скакать верхом, охотиться и пользовалась куда большей свободой, чем большинство девочек моего возраста. Однако я с готовностью принялась учиться тому, что с этого времени составляло часть моего ремесла, и, приложив настойчивые усилия, в конце концов овладела даже самыми затейливыми стежками, которым учила меня наставница — быстрая разумом и иногда нетерпеливая Равинга, которой приходилось иногда напоминать себе, что не все бывают такими же сообразительными, как она, — даже если очень постараются.

В тот день, старательно выбирая нужные цвета и верные стежки, я корпела над гербовой эмблемой, которая могла бы украсить заплечный мешок какого–нибудь старшего слуги одного из Шести Домов. Но этот герб не имел никакого отношения ни к одному из Домов, о которых я слышала, — это была голова песчаного кота, столь точно повторённая, что казалась настоящей, только уменьшенной до крошечных размеров.

И хотя такие геральдические звери на гербах обычно выражают гордую непокорность, этот кот был спокойным, каким–то всезнающим и невозмутимо наблюдающим, что происходит вокруг, ещё не решаясь принять в этом участие.

Вместо глаз поблескивали великолепно отшлифованные драгоценные камни — мы называем их цитринами. Но не гранёные, какими обычно бывают, а гладкие, и когда я повнимательнее приглядывалась к ним, я была почти уверена, что разглядела глубоко–глубоко тончайшую, тоньше волоса, полоску зрачка.

Я уже закончила почти всю голову и теперь занималась обрамлением из солнечных камней и золотой филиграни, сделанной из настолько чистого и тонкого золота, что пришивать её нужно было очень осторожно, чтобы не погнуть ненароком. Но даже такое роскошное обрамление, каким бы затейливым и искусным оно ни было, не умаляло того впечатления, которое производила не столь изукрашенная кошачья голова.

Отложив в сторону одну иголку с нитью и потянувшись за другой, я заметила, что глаза моей хозяйки закрыты. Её дыхание становилось всё медленнее и медленнее, паузы между вздохами — всё больше и больше. Это были безошибочные признаки. Равинга шла сейчас тропою теней, на которую я сама ступала лишь раз или два, надолго запомнив, какого огромного напряжения тела и разума это требует.

Она ещё раз вздохнула, а затем замерла, не подавая никаких внешних признаков жизни. Я беспокойно пошевелилась. Когда смотришь на человека в таком состоянии и знаешь, с какой опасностью это сопряжено, непросто оставаться спокойным. Моё рукоделие выскользнуло из рук и упало на колени.

Настало время выполнять свою роль, роль охранительницы. Обычно Равинга удалялась к себе в спальню и запирала дверь, прежде чем отправиться в дальнее странствие. Поэтому то, что сейчас она не сделала ничего подобного, тоже заставило меня забеспокоиться. Я медленно протянула руку к кармашку на поясе, стараясь, чтобы неловкий жест или неосторожный звук не нарушили волшебной дороги, по которой она уходила всё дальше и дальше. Мои пальцы коснулись гладкой, отполированной временем поверхности, и я достала из футляра пастушескую флейту.

Я начала плести свою тропку из негромких звуков, не сводя глаз с Равинги. Уже не в первый раз я принимала участие в этом ритуале и знала, что нужно делать, и всё же — каждый может ошибиться. В сердцах тех, кто владеет силой, понимание этого отзывается страхом и осторожностью, а тот, кто не боится этого — безмозглый глупец, сующийся в запретные вещи.

Кожа у Равинги была темнее, чем у большинства вапаланцев, мне кажется, благодаря многим путешествиям по пяти землям. Она не была неженкой, чтобы прятать лицо от солнца. Теперь я заметила, как к коричневой коже приливает кровь. Губы приоткрылись, она со свистом, словно задыхаясь, втянула воздух. Я очень внимательно следила за хозяйкой. Нет, ещё не время пробуждать её. Если я сделаю это чересчур рано, то по праву заслужу наказание.

Черты её лица тоже чуть изменились. Щёки ввалились, лицо сузилось, над верхней губой появилась тёмная полоска, кольцом охватившая рот и заскользившая по подбородку, — и я едва не испугалась, наконец сообразив, что происходит. У меня на глазах, так, как другие меняют дорожный плащ, моя хозяйка меняла личность, перевоплощаясь в мужчину!

Хинккель! Но почему? Мои руки сжались так, что чуть не переломили флейту. Я уже видела, как Равинга надевает такие маски теней, погружаясь в видения, — но что такого важного в этом отлучённом от дома сыне старого служаки, из семьи, которая давно потеряла своё значение, да и сам этот сын (если слухи говорили правду) бесславно потерял собственную жизнь?

Теперь я ощущала не только дневную жару. Жар исходил от тела моей хозяйки, словно её пожирал огонь болезни. Её руки, до того неподвижно покоившиеся на столике, приподнялись, задвигались, хозяйка как будто пыталась притянуть к себе что–то очень важное. Словно знахарь…

Я поднесла флейту у губам, хотя слать призыв блуждающему духу хозяйки время ещё не наступило. Значит, Хинккель чем–то болен, и моя хозяйка пытается отвести от него эту болезнь!

Равинга закашлялась, немного наклонилась, и это движение явно далось ей с большим трудом, она протянула руку, пытаясь что–то отыскать на ощупь. Я подхватила кубок, стоящий рядом, от моего быстрого движения немного жидкости выплеснулось, распространяя сильный запах трав. Я вложила кубок в руку хозяйки, она неуверенным слепым движением поднесла его к губам и, не отрываясь, выпила почти всё.

Я знала, что это предназначалось не для неё, зелье из кубка должно было перейти посредством внутреннего исцеления от неё к Хинккелю.

На зелёном хитоне — её единственном облачении — не возникло никаких следов крови. Иногда у настоящих, истинных целителей на теле появляются те же раны, как и на теле того, кто нуждается в помощи. Но сейчас крови не было… только… только — она уронила левую руку на колено ладонью вниз, и на запястье я увидела две тёмные, опухшие раны, может быть, загноившиеся.

Теперь мне не требовалась подсказка. Я делала такое дважды, когда училась, как обуздать силу Равинги. Я отобрала у неё кубок, там на дне ещё оставалось около глотка.

Моё рукоделие упало наземь, я схватила небольшой кусочек мягкой ткани, намочила его в остатках жидкости из кубка, а затем, прижав руку Равинги к её колену, провела мокрой тканью по ранам, нанесённым другому.

Дважды Равинга шипела от боли и пыталась вырвать руку, но я крепко держала её. Вздувшиеся раны, как рубцы от удара кнутом, уродовали кожу. Я ощущала под пальцами воспалённую плоть.

В моём горле зародился напев, который был частью такого лечения. Однако я не могла держать флейту, пока прижимала ткань к руке хозяйки.

Во мне боролись две мысли: первая, что исцеляю во благо, вторая, что я напрасно продлеваю мучения. Теперь рубцы съёживались, темнели, опасная краснота спадала.

Неизвестно откуда пришли слова, я произносила их, не понимая смысла. Странная рана на руке Равинги исчезла. Вряд ли она и дальше будет беспокоить мою хозяйку.

На её коже остался только шрам. Я отложила в сторону мокрую ткань, тонкая трубочка сама скользнула мне в пальцы. Я подняла флейту к губам и снова заиграла.

По мере игры напряжение, которое я чувствовала в Равинге, постепенно ослабевало. Голова Равинги упала на грудь, словно она истратила всю себя при решении этой непосильной задачи.

Флейта смолкла. На правой руке Равинги не было никаких отметин, но на левой — широкий браслет, который она носила на левой руке, чуть–чуть сдвинулся, и под ним я заметила старый шрам, очень похожий на тот, что я только что видела. Её глаза были всё ещё закрыты, но дышала она теперь ровно, как в спокойном сне.

Я посмотрела на эмблему, которую вышивала, на кошачью голову. Цитриновые глаза — я готова была поклясться, что они живые! Мне было непонятно, что мы вдвоём только что сделали, я лишь сознавала, что Равинга довела до конца какой–то могучий ритуал.

Жара и боль. Только боль была не такой сильной, она лишь слегка подстегнула меня, приводя в чувство. Я лежал на спине, и надо мной мерцало звёздное небо. Шершавый язык прошёлся по моей щеке, и я увидел свернувшуюся справа кошку. В темноте отчётливо были видны только её глаза, и я, не отрывая от них взгляда, попытался поднять руку.

— О Великая… — из горла вырывался лишь хриплый шепот.

— Друг…

Я с удивлением вскрикнул. Я был уверен, что это не сон, я действительно разобрал в этом рычании понятные звуки. Только на сей раз я не вскочил в удивлении. Я всё ещё был в плену — в плену всего, что обрушилось на меня с того момента, когда кошачьи клыки сомкнулись на моём запястье.

Но теперь я слышал ещё и музыку. Еле слышная мелодия, знакомая так давно, что стала частью меня.

Звуки взлетали, звуки падали, и музыка текла с серебристым звоном тонкой струйки, льющейся из кувшина в таз.

А затем наступила тишина, и я заснул.

Глава девятая

Я лежал на спине, укрытый небрежно наброшенным плащом. Боль в руке куда–то пропала. Мне было хорошо, я чувствовал себя необыкновенно легко. Ещё один сон? Нет, я был уверен, что это не сон. Несколько мгновений назад, перед тем, как самка ушла, оставив самца караулить, я слышал и понимал их разговор. В этом не было никаких сомнений.

Клаверель–ва–Хинккель… да, это моё имя. Веки отяжелели. Всё вокруг, как в тумане, ничего не видно… Моей высушенной пустыней кожи коснулся ветер. Лёгкие порывы ветра несли облачка песчаной пыли мимо тёмных камней. Какое безлюдное бесплодное одинокое место, подумал я…

— Мирурр… — как мог старательно выговорил я непривычные звуки этого имени.

Мне ответил неспешный вопросительный звук. Большая голова, лежавшая на передних лапах, приподнялась, золотые глаза оценивающе уставились на меня. Я почувствовал себя, словно на площадке для упражнений с оружием на моём родном острове, а это массивное тело, покрытое золотисто–серой шерстью, можно было сравнить с широкоплечим корпусом оружейника моего отца. Я мог говорить, меня понимали, мне отвечали. Казалось, я нахожусь в компании людей. Где–то ниже таилась смерть — с крысами было далеко ещё не покончено. Но пока я отгонял мысли об этом.

— …и Меткин–бродяга… — я отчётливо разобрал эти слова. Кот сделал паузу, словно перебирая старые воспоминания.

— Этот был герой, дрался во многих битвах. В дни поминовения вспоминают его имя, рассказами об его подвигах гордится его клан, — его утробное ворчание чем–то напоминало мурлыканье.

— А до него Мяарт из рода Пяти, кто сражался за многих…

Большой кот провёл лапой по камню, оставляя на его поверхности длинные царапины.

— А до этого Мяслазар, и другие… много других… Мярое… Мяестер… — тут он зевнул, словно эти воспоминания вгоняли его в дремоту.

— А эти герои объединялись с моим племенем? — я говорил на ощупь, слово за словом, неуверенно выговаривая непривычные звуки.

Мирурр отрицательно мотнул головой, сонно полуприкрыв глаза.

— Наш клан далёк от дорог чужаков. Мяффор встретил смерть там, где дуют великие страшные ветры. Он говорил с человеком, живущим в одиночестве, искал знаний. Помнил лишь малую часть того, что рассказал тот. Но каким было начало, таким будет и конец.

Теперь его глаза с узкой прорезью зрачков совсем закрылись. Мои тоже. Его обрывочные фразы влетали мне в одно ухо и вылетали из другого, не складываясь ни во что осмысленное. И у меня не было желания выпытывать что–либо дальше.

Во сне я попадал в какие–то незнакомые места, где рядом со мной всегда оказывался кто–то, заставлявший меня делать какую–то непонятную работу, а я с легкостью увиливал от его понуканий.

Меня разбудил ещё один звук, шорох когтей по камню. Я приподнялся, опираясь на локоть, и осмотрелся. Невдалеке стояла самка. И не одна. Подражая её величественной осанке, рядом с ней стоял кот–подросток, уставившийся на меня круглыми от детского любопытства глазами. Он тяжело дышал, приоткрыв рот.

Он был такой же масти, как и его родители, но белые пятна выделялись не так сильно, мех был не такой густой, и с большими широкими лапами, как у любого котёнка. Но сразу было заметно, что со временем он вырастет таким же, как его родитель.

Марайя, самка, подтолкнула его лапой вперёд.

— Мурри… — её голос не понимался громче мурлыканья. — Это наш сын, гладкокожий. Как это принято и у твоего народа, наши юные тоже уходят узнавать мир, когда наступает их время. Мурри будет тебе младшим братом, твоими клыками и когтями.

Она замолкла, а я снова заговорил, спотыкаясь о странные звуки чужого языка.

— О Леди, вы доверяете своего котёнка мне, одному из тех, кто охотится за вами?

Может быть, Великие Коты не умеют смеяться, но они знают, что это такое, и смех слышался в её ответе:

— Доверяем его тебе, юноша? Нет, скорее мы доверяем ему тебя.

— Но…

— Так уж случилось, юноша, — заговорил Мирурр, — что здесь произошли удивительные вещи. Я лежал беспомощный перед твоим ножом, однако ты не отнял Жизнь, а напротив, сохранил её. И мы плечом к плечу сражались против мерзких тварей из внутренней тьмы.

— И тот старик, — напомнила Марайя. — Ты пожалел его и не бросил его тело на съедение тварям.

— И ты больше не тот, кем был, — продолжал Мирурр. — Теперь в тебе течёт наша кровь. Для нашего рода ты неприкосновенен.

Я взглянул на своё запястье. Рана начисто затянулась, остался только шрам. Я слышал от путешественников рассказы о том, что некоторые племена скрепляют таким образом узы кровного родства, принимая в свой род чужаков. Но никто не слышал, чтобы в такое родство вступали не с людьми, а с другими существами.

Мирурр и Марайя обменялись долгими взглядами. Может быть, они беззвучно говорили друг с другом, не знаю. Кот встал, потянулся. Он был по–настоящему огромным, размером с самца яка. Затем он прыгнул, легко, как зёрнышко песка, несомое ветром, и взлетел на вершину скалы. Там он замер, обводя взглядом океан песка вокруг острова, неподвижный, словно высеченная из камня статуя. Его голова поднялась, и он взревел так, что заглушил бы яростный грохот песчаной бури. Один раз, три раза и ещё один, каждый раз немного поворачиваясь и глядя в другом направлении.

Я скоро узнал, кого он звал. Со всех сторон через пески хлынуло неисчислимое множество песчаных котов, иногда совершенно сливающихся по цвету с песком, так что только движение выдавало их.

Шли большие коты, не уступающие по размерам Мирурру, гордо вышагивали кошки со своим потомством. Все они поднимались на остров, туда, где с достоинством правителей своего рода их ожидали Мирурр и Марайя. Поднявшись, пришедшие приветствовали их, легко касаясь носами, и по семьям рассаживались вокруг, ожидая…

А когда наступил закат, они запели. Мой народ любит песни, и барды занимают среди нас высокое положение. Но эта неистовая музыка была непохожа ни на что, слышанное мной раньше. Чем дольше она звучала, тем более правильной и гармоничной она казалась мне, и вскоре я присоединил свой голос к их завывающим воплям, сначала робко, потом смелее. В этом хоре я различал ведущие голоса, возможно, они выбирали и цесню. Марайя была одной из них, и дважды все голоса умолкали, позволяя её одинокой песне гордым вызовом взлетать к небесам.

Пение было только началом. Потом они затанцевали. Сначала один, за ним остальные подпрыгнули в воздух. Каким–то странным образом коты могли заглатывать воздух, раздуваясь, пока не становились похожими на большие пушистые мячи. Они подпрыгивали и долго плыли по воздуху, прежде чем снова опуститься на землю. Ни за что бы не подумал, что такое возможно, если бы не видел это собственными глазами. Они кувыркались, как резвящиеся котята, — в воздухе, над скалами острова.

Распушённая шерсть поднявшихся в воздух котов потрескивала крошечными искорками. Глядя на них, мне и самому очень захотелось взлететь. Конечно, я мог подпрыгивать, немного кувыркаться, но моё тело не могло освободиться от земного притяжения, и мне оставалось только с завистью смотреть за хороводом танца, переводя дух после тщетных усилий. А эти, летающие, теперь разделились на пары и кружились, то всплывая над партнёром, то подныривая под него. И ещё раз они запели. Котята тоже пытались подняться в небо, но добились не большего успеха, чем я. Дважды ко мне подбегал Мурри, возбуждённо дёргавший коротким толстым хвостиком, пытаясь втянуть меня в центр безумного хоровода подростков на земле.

Я старался, как мог. Я ещё не совсем забыл те несколько трюков, которым научился в детстве у циркачей, выступавших на рынке, кувырки и сальто. Мои неуклюжие попытки, кажется, только подзадорили Мурри, и он надувался до тех пор, пока, наконец, не всплыл Почти на высоту моего роста и не облетел кругом меня, Увы, прикованного к земле.

Скоро я попал в окружение кольца котят, которые Уставились на меня своими немигающими глазами так, словно я был каким–то невиданным чудом. Жалко, что я слишком быстро выбился из сил, и тяжело отдуваясь, уселся на землю.

Я был не единственным, кого утомило это дикое празднество. Один за другим взрослые коты тоже опускались наземь, усаживаясь совсем, как котти перед очагом, разве что их пушистые хвосты были слишком короткими, чтобы обмахнуть их вокруг ног, как это делают наши домашние спутники.

Мирурр и Марайя прошли сквозь ряды своих отдыхающих сородичей и уселись по бокам рядом со мной. Мирурр попросил меня показать собравшимся медальон.

Только я вытащил его наружу, как он вспыхнул, словно воспламенившись от искр, стекающих с кошачьей шерсти. Он сиял не хуже факела, только что не грел. Я поднял медальон вверх, чтобы его увидели все.

На мгновение наступила полная тишина. Ни вздоха, ни шороха когтей. А потом коты все разом громко замурлыкали — и этот звук потряс меня. Они двигались ко мне, выстроившись, как воины на параде перед Королевой. На мгновение каждый из них останавливался прямо передо мной, слегка вытянув вперёд голову, словно принюхиваясь ко мне и к знаку в моих руках. Мне стало жутковато, хотя я только что и пел, и танцевал с ними в меру своих скромных возможностей. Быть окружённым котятами — одно дело, но когда тебя окружают те, кого ты с детства приучен считать главными врагами своего рода, — тут поневоле оробеешь. А они всё шли и шли.

Может быть, они хотели запомнить запах, чтобы вспомнить его в будущем. Теперь они считали меня своим, а о таком не слышал ни один из моих соплеменников, и даже в самых старых песнях бардов не встречалось такого.

Коты оставались на острове, пока трижды не взошло солнце. Озера с водорослями хватало на всех, а по ночам наступало время общей охоты на крыс. В первый раз я увидел, как песчаные коты выслеживают их прямо в норах под землёй. Они сосредоточенно рыли, раскаливали подземные проходы, открывали гнёзда этих тварей и быстро разделывались с теми, кто прятался внутри.

На третью ночь собравшиеся стали расходиться. Никто из них не прощался ни с хозяином и хозяйкой острова, ни со мной.

Во время встречи котята устраивали свои собственные детские потасовки, шипя, фыркая и даже пуская по ветру клочки шерсти. Мурри славно отличился в двух таких битвах, и когда возвращался с поля боя, вышагивал особенно гордо, вразвалочку подходил ко мне, а я гладил его и величал воином.

Как только коты ушли, и на острове снова наступила тишина, я принялся помогать семье сметать оставшийся после праздника мусор в глубокие трещины и расщелины. А потом снова взялся за куски крысиной кожи, разминая засохшие на солнце куски, протягивая их через острое ребро камня.

Больше задерживаться здесь я не мог. Настала пора взглянуть в лицо будущему, которого я так страшился. Я понятия не имел, куда идти после того, как я покину этот безопасный островок. Насколько я понимал, мы были недалеко от несущих смерть земель — Бесплодных Равнин. Но в какую сторону идти — я не знал.

Мирурр подошёл ко мне, когда я укладывал в мешок высушенные на солнце лепёшки из водорослей, полоски крысиного мяса и всё, от чего, на мой взгляд, могла зависеть моя жизнь в дальнейшем.

— Есть дорога, — чем больше я его слушал, тем проще понимал речь. — Маска Сломанный Зуб говорит, что она лежит там… — тут кот приподнял голову и кивнул в сторону от острова.

— Куда она ведёт?

— Кто знает? — он недвусмысленно дал понять, что тропы моего народа очень мало заботят песчаных котов. — Но кое–кто по ней ходит. Дважды Маска удачно охотился на их скот. Мурри!

Он подозвал своего сына, который послушно уселся перед ним. Я уловил непонятный для меня поток мыс лей и понял, что отец наставляет своего котёнка. Песчаные коты — странники пустыни, и несомненно, умеют определять направления куда лучше, чем наши дальние патрули.

Когда Мирурр замолк, подоспела Марайя со своими наставлениями и предостережениями. Закончила она тем, что её сын должен теперь быть товарищем и защитником другого, кого в своё время не научили уму разуму,

Я понятия не имел, сколько времени может пройти, пока мы не найдём другое прибежище, навроде этого острова, сослужившего мне такую добрую службу. Чем больше я смогу унести с собой припасов, тем будет лучше.

Я соорудил два тюка, один — мой мешок, на дне скромные пожитки, и доверху набитый сушёной едой, а второй — полегче, ведь и лепёшки из водорослей, и вяленое мясо весили немного. Я обернул второй тюк выделанными на скорую руку шкурами и поманил к себе Мурри.

Тот попятился, с неохотой глядя на меня, и недовольно заворчал.

— Чтобы путешествовать, — начал я, призвав на помощь всю внушительность, какую только мог, — нужно есть. Нам лучше нести много еды, на случай, если мы будем странствовать много дней. Но я не могу тащить оба тюка. В дороге товарищи делят поклажу между собой.