Помоги проекту - поделись книгой:
— А волка убивали? — спросил Володя у пасечника.
— Целился один раз, однако не выстрелил и теперь не жалею.
— Это когда ты у волка отнял козла? — спросил Шурик.
— Помнит мой рассказ! — Иваныч пошумел сеном, выше наталкивая в изголовье, и начал: — Как-то зимой иду в охотничью избушку. Вечер, мороз. Настроение никудышное: за целый день никого не добыл. Вышел на марь, смотрю — следы здоровенного козла и волка. Час назад как пробежали. По следам читаю — козёл притомился, но волк гонит бодро. Надо следить, решил. Волк задавит козла — тут и самого подстрелю.
Пасечник привстал на коленях, словно собрался бежать за зверями. Хоть и называли его колхозники серьёзно — Иванычем, но был он молодой, азартный. Володе показалось, что в темноте синью блеснули его глаза.
— Мчусь по кочкам глубоким снегом. А следы впереди горячие — ещё сухие травинки качаются, с веток пылится снег. Вот-вот должен догнать козла волк. Я — волка. — Иваныч начал рассказывать громким голосом, прерывисто, точно в погоне задыхался.
И ребята один за другим поднялись, придвинулись к нему.
— Волк гонит козла не след в след, он петли накидывает. Чует поверху, знает, что именно здесь, а не там пробежит зверь. Я, ребятишки, держусь за волком. Глядь — он свернул в сторону. С лёжки сорвался другой волк — и за козлом. Мой, значит, где-то будет поджидать усталого напарника и козла. Я бегу — во рту пересохло, ноги отнимаются. И бросить нельзя: козёл уже шагает и останавливается… Поймал его волк в ключе, на льду. Увидел меня зверь и метнулся в тальники. Я вскинул ружьё и не выстрелил. Не верил, что попаду… Лежит передо мной здоровенный козёл — целёхонький, с крепкими рогами, как спит. Только горло малость замарано кровью. Вот тебе и фарт — неожиданная добыча! Я выпотрошил козла, шкуру снимать не стал — темнело. Взвалил на спину и понёс в избушку. В избушке отрезал кусок печёнки, хотел перекусить.
— Прямо сырой! — воскликнул Володя.
Его кто-то толкнул, не мешай, дескать.
— Свежая печень для охотников — лакомство, — пояснил Иваныч. — Козлиную не мог есть: горчила и запах нехороший. Ну, думаю, обдеру козла и грудинки сварю. Ободрал, а на спине козла язвы, на боках чёрные пятна… — Иваныч снова лёг на постель и продолжал нехотя: — Стало совестно мне перед волками… Долго гнали они больного козла, может быть, заразного. Не тронь козла волки, он бы заразил других животных, и началась бы повальная смерть. Выходит, волки спасли от болезней многих зверей в тайге. А какие честные волки! Что бы одному сожрать козла! Задавил и не трогал — ждал, когда прибежит напарник. Меня чуял и всё-таки не трогал…
— Куда вы дели того козла? — опять спросил Иваныча Володя.
— Унёс туда, где взял. Собаки у меня не было, зачем добру пропадать. Волки не подошли. Съели колонки да птицы.
Иваныч, помолчав, сказал:
— Там, где люди выбили зверей, волк не нужен. В нашей тайге зверьё пока ещё водится и волка надо беречь.
Мальчишки робко пошевелились, выжидали, не расскажет ли ещё что Иваныч, и вдруг уснули. Иваныч тоже задышал глубоко.
Володя слышал, как в тайге шелестели зверьки: бегали колонки, зайцы и волчонок. Осторожно росли грузди.
И отец не спал, смотрел в сетчатую крышу. Глаза большие и чёрные как бы прислушивались к ночным шорохам.
Володя заскучал по матери. Мысленно представил, что она делает дома. Наверно, журнал читает «Вокруг света».
— Мама сейчас думает, что мы с тобой у бабушки, а мы на пасеке. Лежим на чердаке, — зашептал отцу.
— Она знает, где мы и что делаем, — ответил отец сыну. — Ей душа говорит. — Он накрыл одеялом Володю. Но долго ещё им не спалось.
Полёт во сне
Из деревни пришла бабушка. Она видела, как маялся Володя, натягивая на лук капроновую тетиву, и не помогла. Раньше, например, делал внук трактор, бабушка интересовалась, ладно ли у него получается, мыла отрезала, ниток не жалела. А тут увела глаза под лоб и носится в ограде.
— Люди ловят. Люди не дремлют…
Володя гнул кленовый лук и ждал, когда бабушка скажет, кого люди ловят.
— У других люди — мужики, в моём доме нет мужиков. Моим подавай на стол готовое. — Значит, на Володю и отца сердита бабушка.
— О чём ты, бабушка? — нетерпеливо спросил Володя. — Какие-то люди, кого-то ловят. Говори ясно, и я пойду ловить…
Бабушка продолжала:
— Была на берегу, там люди щук и краснопёров тягают. Вот бы рыбы нажарить да ухи сварить, а ловить некому. — Бабушка продолжает бегать, но уже присматривается к Володе.
— Где люди ловят? — Мальчик достаёт удочку с крыши коридора, выковыривает мякоть из булки хлеба.
— На мякиш-то разве щука возьмёт? Синявка клюнет, а щука не ловится. И крючки у тебя лебезны, гальяшка и тот сорвётся. — Бабушка отвернула полу тужурки на себе и вытеребила из подкладки большой воронёный крючок. — Зимой купила, всё лето собираюсь рыбачить. Всё некогда, и постнина надоела, свежей рыбки бы…
Бабушка смотрит на внука обнадёживающе, спохватывается:
— Червяков накопаем белых! — Она берёт вилы, стеклянную банку и бежит к огуречному парнику. Крепко ей захотелось рыбы, если парника не жалела — рыла с торца.
Черви выкатывались белыми шариками.
— Ишь какие ядрёные! — ликовала бабушка. — На такие должно клюнуть. Если не возьмёт, тогда не знаю, чего ей надо, рыбе-то. Нынче совсем избаловалась рыба. Раньше, бывало, отец твой прицепит к вожже гвоздь и убежит на речку. Глядишь — волочёт сомин да щучар. Нынче рыба и на жилку не шибко бежит. Иди, Светунец, да лови ладом. Ну, если не клюнет, тогда я сама пойду!.. — с угрозой сказала бабушка и вытурила Володю за калитку.
Володя не сразу попал на рыбалку. Когда он бежал мимо избы бабки Хмары, бабка зазвала к себе. Володя глянул в один, потом в другой конец улицы, — неловко ему подходить к бабке, которую дразнили Скупердяихой. На улице никого не было, и Володя подошёл.
— Удить собрался, — несмело заговорила старушка с мальчиком. — Наверно, и вечернюю зорьку просидишь, а еды тебе никакой не собрала бабушка. Меня стыдит, дескать, внуков гоню, сама-то шибко заботлива! — Бабка достала из кармана тужурки зелёное яблоко, обтёрла ладошкой и быстро подала Володе. Так быстро, точно побаивалась, как бы кто не заметил. — Яблоко с виду зелёное, внутри спелое. Твоя бабушка арбузы вырастила, а я вот яблоки…
В огороде Хмары, среди грядок картошки, стояла одна яблоня. В зелени веток хранила плоды. Бабка сняла их пораньше, чтобы не обмолотили мальчишки, и грела, как цыплят, в старой фуфайке. Спелила для внуков. Однако никто к ней не приезжал. Ведь прошлым летом бабка вытурила родную дочь с ребятами. Не сразу, конечно. Первую неделю терпела. Потом начала придираться: то не эту редиску сорвали, то пол замусорили… Свинья в огород залезла — из-за ребят; курица в кустах снеслась, тоже ребята виноваты. Разругалась дочь с матерью и поклялась больше никогда не приезжать к ней.
И не приехала. А бабка Хмара скучает по внукам, ждёт их. Яблоки припасла.
— Хоть бы наведались, — жаловалась Володе бабка. — Да чтоб я ещё грубое слово сказала им. Тогда высохни мой язык!..
Но, появись ребята в избе бабки, она бы потерпела неделю, и всё началось бы по-старому. Уж такой непонятный человек бабка Хмара.
«Людьми-то» оказались Шурик и Лёня. Засучили до колен гачи брюк, стояли на мели. Рыбачили удочками. Никого не поймали.
На бревне покуривал, покашливал дед. Из-под фуражки свисал платок на сниклые плечи — от комаров. Лески его закидушек насторожены на тальниковые тычки — как заклюёт, так и видно будет. Возле деда брезентовая сумка. В ней билась крупная рыба.
Ребята булькались возле закидушек.
«Значит, у деда клюёт», — смекнул Володя и тоже закинул удочку.
— Вот и бродят, и бродят, — бубнил дед. — Тока отгоню, они снова лезут. Нигде нет им рыбалки, тока у меня под ногами…
— Ваша леска вон ажно где, а моя удочка тут, — оправдывается Шурик.
Лёня помалкивает.
Дед идёт к тычкам. Сначала нехотя, потом живо выбирает закидушку — плывёт рыбина, грядой вздымая воду. То в одну сторону упрямо тянет, то упирается.
— Сомина! — выдыхает Шурик.
— Какой тебе сомина — карась, — нехотя возражает брату Лёня.
Дед вытягивает на берег жёлтого карася.
— Не клевал, а взялся, — равнодушно замечает он и бросает карася к брезентовой сумке. — Думал уходить, раз такое дело, ещё посижу. — Дед закидывает снасть в реку. Курит на бревне и бормочет: — Вот и ходят, вот и бродят…
Лёгкий ветерок ворошит листья тальников, выворачивая их наизнанку белёсым, ершит воду, сушит лица мальчишек. Рыба не клюёт. Шурик громко говорит — для деда:
— На ракушках мы не знали, куда девать тайменей, а он карасишками хвастается. Мы скоро опять уедем за ракушками, скажи, Лёня?
Лёня кивает и сматывает удочку.
— Айда карасей ловить руками!
— На Кривушку? Вот где караси, Вовка! — Шурик торопливо рассказывает чудеса про Кривушку да поглядывает на притихшего деда.
Шурик сбегал домой, принёс мешок, узелок с едой. Ребята сволокли с берега оморочку. Чужую. Она рассохлась, по днищу заюлили ручейки. Выдернули из городьбы три частоколины, сгодятся вместо вёсел. И спешно отчалили, пока не пришёл хозяин оморочки. Схлёстываясь, брызгали палки — оморочка телепалась. Ноги мальчишек — калачами. Сидеть жёстко, неловко, чуть шевельнёшься — оморочка захлёбывает воду бортом.
— Не держись за борта! — ревёт Володе Шурик.
— За что держаться, если тонем?..
— Положи палку, а руки на колени! — командует Лёня. — Так и сиди, раз бестолочь.
Володе мокро и жутко — весь окаменел. Проехали немного вверх по течению Жура и круто загребли в узкую, кочкастую канаву. Хлещут кривые частоколины по осоке да камышу; порхают стрекозы — синие, светло-коричневые; зелёная вилась над ухом Шурика. Он мотал головой — думал, комар. Переплыли озерцо, и оморочка ткнулась в траву.
— Перетаск, — сказал Лёня Володе. — Перетащим оморочку — кривун срежем.
У мальчишек реки Жур особый интерес к перетаскам. Если плывут двое, так и мечтают, где бы «срезать» кривун. Часами волокут по кочкам и кустам лодку, — устанут, оборвутся. За это время можно бы несколько раз обогнуть кривун, но мальчишкам дороги не время и силёнки, а одолённый перетаск.
Сначала волокли оморочку ползучей травой. Лёня — за цепь, Володя и Шурик — за поперечины. Бежали на полусогнутых ногах. Едва отдышались — опять бегом. Запалились.
Оморочку перевернули, выплеснули с литр воды. Дёрнули.
— Как легко! Давно бы надо вылить.
Взмокрели мальчишки; слиплись чубы, руки как отбиты.
— Давай по палкам, — осеняет Шурика.
Бросили частоколины, снова потянули оморочку. Стало не легче. Палки запутывались в траве, не катились. Шурик поднял мешок.
— Килограммов пять будет! — кинул на своё плечо.
Без мешка оморочка волочилась как будто легче, но недолго, с каждым шагом словно наливалась свинцом. Уже близко береговой тальник, поблёскивает река. А сил нет у мальчишек.
— Шурка, ну-ка тяни!
— И так тяну, не видишь! Это Вовка филонит…
Наконец оморочка клюнула под уклон и захлюпала носом в воде. Ребята упали на руки и жадно пили. Потом стащили с себя одежонку и ринулись в бегучую прохладу. Они ликовали, как землепроходцы, которые в древности перетаскивали челны из одной реки в другую — известную только по рассказам бывалых людей.
Шурик выловил из мешка узелок, отломив ломоть хлеба, уминал с огурцом.
— А на рыбалку что! — Лёня выхватил у него хлеб, но не спрятал в мешок, тоже проголодался. Он разделил ломоть на троих. Когда съели, достал ещё. Так и прикончили ребята хлеб и огурцы.
Устроив в оморочке сиденья из тальниковых веток, поехали дальше. Ноги, согнутые колесом, сводило судорогой. Навстречу быстрое течение. Сколько ни хлюпай палками, оморочка едва ползёт.
— Давай бродом, — предложил Володя.
— А что, можно и бродом!
Вылезли на косу, бежали рысью, впереди себя толкая судёнышко. Чистая вода до колен, под ногами песок твёрдо укатан стремниной. По крутым берегам высокая трава; лес шумный и таинственный, словно никогда не заглядывал в него человек. И вода под вислым лесом ворончатая, мутно-зелёная.
Кончалась одна коса, ребята переезжали на другую и снова брели.
— За этим поворотом — Кривушка. Нало-овим карасей! — ликовал Шурик. — Ты, Вовка, больших сомов не хватай, под корягу уволокут.
— А там глубоко?
— Где по грудь, где и с головкой. Нырять надо.
Ехал Володя, не чая увидеть знаменитую Кривушку, а приехал — и карасей ловить расхотелось.
Кривушку можно загородить, если поперёк неё поставить оморочку. Берега в бурьяне пырейника, над головой схлестнулись тальники. Речка неподвижна и мутна. Из воды торчали коряги, судорожно изогнутые. Под ними бултыхало и пузырило. Кто-то чавкал, иногда пыхтел. Володе казалось, что речке уже тысячи лет, она таит в глубине крылатых, клыкастых зверей. Эти звери давным-давно исчезли на земле, но в Кривушке до сих пор живут. Гнилой пень Володя принимал за рыло, сухую ветку — за лапу чудища. В кустах зашумело, хлёстко захлопали крылья. Кто-то хрипло, сдавленно закричал.
— Селезня испугали, — прошептал Шурик, глаза его так и бегали по сторонам, руки впились в борта оморочки.
— Здесь надо ловить, — сказал Лёня, — вон как играет.
Лёня подвинул оморочку к пырею и не дыша полез в речку. Утонув по грудь, достал дно, тогда улыбнулся. Держась за коряги, он медленно шёл вдоль берега.
— Один тюкнул в ногу!.. — Голос у Лёни чужой, ломкий. — Ямка. Пустая. Ага, есть!.. — Лёня нырнул под корягу, ноги наверху. Вынырнул с карасём в руках. Бросил его на колени Володи — холодного, скользкого. Ребятам сказал строго: — А вы чего ждёте?
Володя торопливо разделся и спустился в тёплую воду. Он ошаривал дно ногами. Водоросли, осклизлые палки… Кто-то торкнулся в бок мягкими губами, кто-то обвил ногу холодным широким хвостом.
— Сомов не бойся, Вовка, — напоминал Шурик, — они не кусучи. Маленького хватай возле головы, дави к земле, как устанет — ты его на берег.
Шурик разделся до пояса и, смуглый, худой, задом сползал рыбачить в просторных брюках морского покроя. На широких гачах заплаты, длинная бахрома.
Шурик нырял и выныривал пустым: караси разбегались, пока он дотягивался до них, или вырывались из рук уже на поверхности речки.
Поделиться книгой: