Помоги проекту - поделись книгой:
Я даю детям выбор всегда, когда для этого есть хоть какая-то возможность. Я достаю бумагу для рисования трех размеров, масляные краски и пастельные мелки, цветные маркеры и карандаши (мелки, как правило, выбирают в последнюю очередь). Я спрашиваю: «Что ты хочешь сегодня делать: поработать с глиной или порисовать?», – или могу поинтересоваться: «В последние десять минут мы поиграем в „Коннект-4“ или в „Уно“?» Возможность сделать выбор всегда способствует укреплению самости. Некоторых детей с неустойчивой психикой возможность выбора приводит в беспокойство: «А если я скажу неправильно?» Я наблюдаю за девочкой, долго смотрящей на стопку разноцветных листов для конструирования в попытке отобрать три цвета. Я предложила ей сделать выбор, но, заметив, что энергия ее угасает, говорю: «Как насчет красного, синего и желтого?» Девочка с облегчением вздыхает, избавленная от необходимости делать собственный выбор. Иногда в подобной ситуации она говорит: «Нет, я думаю, вместо синего нужно выбрать зеленый».
Я убеждаю родителей, чтобы они предоставляли детям возможность выбора, если это допустимо и возможно. Не спрашивайте ребенка, что он хочет на обед. Дайте ему конкретные варианты для выбора, но не включайте в список курицу, если ее нет в холодильнике.
Дети не могут как-то существенно повлиять на течение своей жизни и, конечно же, не обладают властными полномочиями в этом мире. Многих детей совсем не беспокоит отсутствие у них возможности управлять мировым порядком как таковым. Они не понимают, что являются по сути гражданами второго сорта, прежде всего потому, что не имеют права голоса. (Политики отличаются узостью взглядов и, как правило, забывают, что дети – это будущие избиратели.) Дети рады передать все заботы об их жизни родителям, если они чувствуют, что к их мнению прислушиваются, знают, что установленные правила справедливы. Позже они еще смогут почувствовать и власть, и контроль на собственной шкуре. Если личность ребенка достаточно окрепла, его не пугает власть родителей и он рад использовать ее для собственного благополучия и безопасности. Он чувствует, что в определенной степени контролирует свою жизнь, когда его родители позволяют ему делать выбор, прислушиваются к нему, ценят и уважают его мнение. Непослушные дети – борцы за свою свободу – испытывают недостаток собственной власти и контроля. Часто события, происходящие в их семьях, достаточно спонтанны и неконтролируемы или же родители слишком авторитарны или безвольны. В своем кабинете я стараюсь дать таким детям как можно больше инициативы в рамках установленных границ и норм поведения. Как правило, это происходит в ходе игры: ребенок знает, что играет, но опыт контроля над ситуацией оказывается бесценным. Иногда он самым неожиданным образом берет инициативу в свои руки во время занятия. И для меня это является указанием на то, что терапевтический процесс идет в правильном направлении.
Джои, гиперактивный мальчик, о котором я уже рассказывала раньше, внезапно завладел ситуацией на очередной сессии и стал драматургом и режиссером нашего с ним общения. Он заметил на полке полицейский значок, наручники и старый бумажник. С энтузиазмом нацепив значок, мальчик заявил: «Давай ты будешь грабителем, который украл этот бумажник, а я – полицейским. Я тебя поймаю и надену наручники». Он с огромным рвением разыгрывал эту сценку, часто давая мне указания по ходу действия, что делать и говорить. В конце занятия Джои произнес: «Мне бы еще веревку, чтобы связать тебя».
По ходу игры Джои не только ощутил чувство полновластного контроля над ситуацией, но и смог снова пережить нанесенную ему травму. Джои с братом, когда им было четыре и пять лет, были найдены в брошенной машине, связанными веревкой так крепко, что они не могли пошевелиться. Раньше мальчик отказывался об этом говорить, утверждая, что ничего не помнит. Но на следующую сессию я принесла веревку и позволила себя связать. Если он затягивал узлы слишком туго, я выходила из роли и просила ослабить веревку. Джои соглашался. Войдя в роль, я плакала, кричала и жаловалась на своего мучителя. Мы прошли этот сценарий несколько раз, пока мальчик не почувствовал, что ему хватит и что надо заканчивать. Хотя на тот момент он еще не усвоил полученный им в игре опыт, что-то с ним все-таки произошло. После этого Джои затеял игру в «директора школы», приспособив к делу импровизированную доску, игрушечный телефон, мой степлер и другие канцелярские принадлежности. Он изображал занятость, делая записи и разговаривая по телефону, а меня отправил «в соседний кабинет» в роли врача, обращавшегося к нему за советом по поводу разных детей. Когда я позвонила «директору», чтобы спросить, что делать с очень непослушным мальчиком, Джои ответил: «Пусть он нарисует свою злобу!»
Девочку из Кореи, Алисию, европейская семья удочерила в возрасте пяти лет. Ее мать умерла, когда Алисии было два года, а отец, уходя на работу, закрывал ее в коробке с маленькой дырочкой для воздуха. Когда девочка перестала помещаться в коробку, он отправил ее в деревню к своей матери, сказав, что не желает больше ничего знать о ней. Бабушка скоро заболела и вызвала представителей органов опеки. Так Алисия попала в приют, где жила до удочерения. Девочка страдала от одиночества и ночных кошмаров, что заставило приемных родителей обратиться к специалистам, когда Алисии исполнилось шесть лет. К этому времени она уже хорошо говорила по-английски, но наотрез отказывалась обсуждать подробности своей жизни в Корее. Мы быстро подружились, а через несколько сессий девочка начала брать инициативу в свои руки, придумывая разные сценки. Мы играли в школу (она была учительницей) и в ресторан. (Рестораны восхищали мою маленькую клиентку.) Однажды она решила поиграть в дочки-матери. Алисия протянула мне куклу, а вторую взяла сама: «Это наши дети. Твой дом – в этом углу, а мой – в том. Я скажу тебе, что делать». Мы расположились, и девочка сказала: «Покорми своего малыша». А через некоторое время добавила: «А теперь уложи его спать». И я услышала, как Алисия, укачивая младенца, запела чудесную корейскую песню. Когда игра закончилась, я заговорила о песне, и она рассказала, что так пела ей бабушка. Это стало началом нового этапа нашей совместной работы.
Я часто предлагаю родителям каждый день (или когда им будет удобно) предоставлять ребенку «время взрослости». Это может быть временной отрезок от 15 до 30 минут, а для его измерения хорошо подойдет кухонный таймер. На это время ребенок становится начальником, а родители делают все, что ему захочется в пределах установленных границ. Такие эпизоды необходимы ребенку, чтобы почувствовать свою власть и возможность управлять ситуацией, хотя бы и в форме игры. Этот опыт укрепляет в ребенке чувство собственного «Я».
Ребенку сложно почувствовать свое «Я» без установленных границ и норм поведения. При их отсутствии он становится беспокойным и часто пытается их отыскать. В моем кабинете создается четкое ощущение, что мы находимся в закрытом, безопасном месте, что определенные действия здесь запрещены (например, брать мой телефон), что мы начинаем и заканчиваем в строго установленное время и так далее. Все дети помогают мне прибирать в комнате (только в песочнице я убираю сама). Сначала некоторые дети сопротивляются, но я оставляю время на уборку и начинаю наводить порядок самостоятельно, невзирая на сопротивление ребенка. Вскоре большинство из них с радостью ко мне присоединяются. Часто я помогаю родителям установить границы для их детей и подчеркиваю, что, несмотря на возможные протесты, строгие правила необходимы и полезны для их развития. И конечно, границы должны быть справедливы и соответствовать возрасту ребенка, расширяясь по мере его взросления.
Ребенку для нормального развития необходимо иметь представление о себе – определить собственное «Я». Нарисуйте пустой круг. Чтобы границы круга раздвигались, что-то должно находиться внутри него. Любое заявление ребенка, выраженная им привязанность или антипатия, высказанная идея, проявленный им интерес или высказанное мнение заполняют этот круг и раздвигают его границы. Когда самость ребенка еще не сформирована, хрупка, то саморегуляция невозможна и возникают трудности на пути его нормального роста и развития. Кроме того, не обладая отчетливым самоощущением, ребенок не может полноценно выражать свои эмоции. Поэтому мы и даем детям возможность делать как можно больше высказываний от первого лица, что помогает ему понять себя, делает его более сильным и зрелым. Такие высказывания затрагивают самые разные темы. Иногда мы составляем список вещей, которые нам нравятся или не нравятся. Высказывания рождаются в процессе игр, таких как
Вот история, поведанная мне одной из коллег. Она работала с шестилетней девочкой, подвергавшейся сексуальным домогательствам в дошкольном учебном заведении. Малышка вела себя примерно: улыбалась, выполняла все задания и никогда не выказывала недовольства. У нее часто болел живот, и педиатр порекомендовал матери обратиться за помощью к психотерапевту. Ребенок охотно и дружелюбно шел на сотрудничество, но не проявлял эмоций ни дома, ни в присутствии терапевта. Однажды на совместной сессии с матерью (семья была неполной) терапевт предложила игру. Участники ходили по кругу, и каждый называл свой самый любимый и самый нелюбимый фрукт. На следующем круге нужно было называть овощи. Девочка сказала: «Я не люблю бобы», а потом повернулась к матери и выпалила: «А еще я не люблю, когда ты меня где-нибудь оставляешь и уходишь!» Было очевидно, что полученный навык обсуждать то, что не нравится, дал малышке силы выразить скрытые чувства. Психотерапевт рассказала мне, что это было началом исцеления, которое продолжилось на последующих занятиях.
Я поняла, что у детей возникают удивительные идеи и озарения. Один одиннадцатилетний мальчик, когда я попросила его поговорить со мной от имени супергероя, которого он любил рисовать, сказал: «Я знаю, почему ты просишь меня об этом. Ты хочешь, чтобы я почувствовал свою внутреннюю силу».
Высказывания о себе тесно связаны с овладением проекциями. Цель проективной работы заключается в том, чтобы помочь ребенку сказать о себе то, что ранее было выражено в форме метафоры, но на самом деле несет определенную информацию о его внутренних качествах. Что бы мы ни делали, будь то рисование на вольную тему, занятия с глиной, сценки из песка, – мы создаем мощные метафоры, отражающие нашу жизнь.
Высказывания о самом себе и овладение проекциями развивают самосознание и помогают человеку найти свое место в мире. Осознание собственных качеств не только укрепляет личность, но и способствует изменениям. А вот что пишет об этом феномене Арнольд Бейзер: «Изменений следует ожидать, когда человек становится тем, кто он есть на самом деле, а не когда он пытается стать тем, кем отнюдь не является» (Beiser, 1970, p. 77).
В моей книге «Окна в мир ребенка» я привожу примеры детей, делающих подобные высказывания во время занятий с глиной. Двенадцатилетняя девочка слепила солнце с закрытыми глазами. Приняв роль солнца, она улыбнулась (что случалось очень редко с этим ребенком) и рассказала, как она всех согревает, ярко светит и блестит. После этих слов на лице девочки восстановилось ее обычное хмурое выражение. Когда я спросила, чувствовала ли она себя когда-нибудь в реальной жизни как солнце, девочка ответила: «Нет! Я не могу себе позволить быть, как солнце. Если я так сделаю, все подумают, что у меня все хорошо, и ничего не изменится». Это было важное высказывание о ее жизни. Раньше девочка ничего не говорила об источнике своего постоянно плохого настроения.
Моя тринадцатилетняя клиентка, после упражнения на направленную фантазию, в процессе которого она искала собственное место, нарисовала одинокую змею в пустыне. Выступая в роли героини своей картины, она рассказала о своем одиночестве и изолированности от других. Девочка нашла в себе силы осознать пустоту вокруг себя и нарисовала стоящую в пустыне девочку. «Это я, – были ее слова. – Это ведь я стою посреди песков, правда же?»
Мальчик восьми лет по собственному желанию изобразил вулкан. В ответ на просьбу сыграть роль вулкана он описал горячую лаву внутри себя. Я спросила: «Что может быть такого у мальчика, что похоже на раскаленную лаву?» Запнувшись, мальчик выкрикнул: «Злость!» После этого мы провели некоторое время за составлением списка вещей, вызывавших у него злость.
Это всего лишь несколько примеров «овладения собственными проекциями». И в каждом из таких случаев шире приоткрывается окно во внутренний мир ребенка.
Прежде чем научиться выражать гнев, человеку необходимо войти в контакт со своей агрессивной энергией. Это позволяет почувствовать собственную силу и дает уверенность в себе. Многие психотерапевты с опаской относятся к термину «агрессивная энергия», понимая под ним непосредственное проявление агрессии. Между тем эта энергия сродни той, что необходима человеку, чтобы откусить от яблока. Она нужна для совершения любых действий. Вполне очевидно, что стеснительные или брошенные дети испытывают недостаток в агрессивной энергии. Важно знать, что озлобленные, задиристые и непослушные дети тоже испытывают ее недостаток. Эта сила рождается внутри и создает ощущение спокойной мощи. Импульсивные реакции детей идут не от их глубинной сути, а носят внешний характер, без какой-либо внутренней опоры. Детям нужен подобный опыт, чтобы отыскать внутри себя силы, необходимые для выражения глубоко спрятанных чувств.
Чтобы занятия на выявление агрессивной энергии оказались эффективными, важно обеспечить наличие определенных условий и придерживаться ряда правил.
1.
2.
3.
4.
5.
6.
Для работы с агрессивной энергией можно использовать игры, бои на мягких битах, долбление глины, извлечение музыкальных звуков, барабанный бой, куклы, творческую драматизацию, физические упражнения и игрушки. Заниматься можно в песочнице, во время рисования, составляя списки и придумывая разные утверждения, рассказывая истории и читая книги. Можно разговаривать с глиняными фигурками, рисунками и пустыми стульями. Безусловно, необходимо учитывать возраст детей (хотя многие из них склонны к регрессу, и это благоприятный знак), а также их специфические особенности.
Одиннадцатилетняя девочка в течение многих лет терпела приставания отчима. Она отказывалась говорить об этом и предпочитала безопасные и спокойные занятия. Однажды я попросила ее взять любую куклу. К моему удивлению, она выбрала аллигатора с огромной пастью. Я тоже нашла крокодила весьма угрожающего вида, и у нас завязался примерно такой диалог:
Привет! Ого, у тебя такая огромная пасть и столько зубов! Я надеюсь, ты не укусишь меня.
Нет-нет. Я буду с тобой дружить.
Да? А мне кажется, что ты меня укусишь! (
И хотя аллигатор отодвинулся от крокодила, вскоре крокодил оказался у него в пасти. Движение было легким и почти незаметным. Крокодил завопил: «Ой! Ой! Ой! Ты укусил меня!» – и упал на пол.
Девочка воскликнула: «Давай еще! Давай еще!»
К великой радости моей клиентки, мы повторили эту сценку со всеми «плохими» куклами, что нашли в моем кабинете. К моменту вступления в игру третьей куклы, девочка в роли аллигатора резко захватывала добычу в пасть и с силой кусала ее.
Мы сражались до тех пор, пока моя кукла не издавала жалобный вопль: «Ты искусал меня!» – и не падала на пол. Когда «плохих» кукол не осталось, девочка сказала: «Я возьму волшебную палочку и оживлю их», – и мы снова продолжили игру со всеми воскресшими участниками. В конце занятия девочка сияла, она стояла прямо, высоко подняв голову, а на прощание уверенным голосом произнесла: «До свиданья!» Контраст с ее прежней позой и поведением был разителен.
Именно после этой сессии мы смогли перейти к проблеме домогательств.
Один подросток, запретивший себе любые проявления злости, смог заговорить о своем гневе на отца после размазывания по столу куска глины, когда я попросила его показать, как сильно он может ударить.
Подобные примеры я встречаю снова и снова. Проявление в игре агрессивной энергии укрепляет самость, открывая детям путь к более сложным проблемам.
Шестое чувство подразумевает умение доверять самому себе. Некоторые люди называют его интуицией, относят к мистике или иллюзиям. Я же считаю, что, приобретая внутреннюю силу, человек начинает понимать, что правильно, а что – нет. Неспособность услышать себя связана с фрагментацией самости, а также с внутренними блоками, не дающими увидеть правду. Эта идея пришла ко мне во время работы с парой, находившейся в процессе развода и ведущей бесконечные споры о разделе имущества. Послушав немного их перепалку, я попросила их остановиться и выполнить одно упражнение. Предметом их ссоры были вазы, тарелки и тому подобные предметы. Я обратилась к жене: «Представьте вазу, о которой вы говорите, и скажите громко “Мне нужна эта ваза”. А потом прислушайтесь к своему организму: правду вы сказали или ложь?» К ее изумлению, она немедленно поняла, что ей совсем не нужна эта вещь. Мы прошлись по списку других вещей, ставших предметом несогласия, и, за исключением двух или трех пунктов, трудностей при принятии решения больше не возникало. Упражнение не только помогло заглянуть во внутренний мир другого, но и ясно увидеть многие другие вещи. Бывшие супруги улыбались друг другу и расстались по-дружески.
Дети очень хорошо справляются с таким заданием. Мы начинаем с выбора. Какую бумагу тебе нужно: красную или синюю? Ты хочешь поиграть с песком или поработать с глиной? Мы обсуждаем сигналы, которые посылает наш организм. Сначала речь идет о самых очевидных вещах: меня зовут Джон или Мэри? Мне хочется булочку или немножко брокколи? Очень сложно описать те подлинные телесные чувства, которые позволяют нам найти нужный ответ. Но дети говорят, что истину они ощущают на уровне желудка, а отголосок неверного ответа улавливается чуть выше, где-то в области грудной клетки. Конечно, этот принцип работает не всегда! Если не получается почувствовать сигнал о своем желании, можно разыграть диалог между вариантами выбора. Например, я могу попросить ребенка изобразить разговор красной и синей бумаги. Или сначала произнести несколько реплик от имени красного листа бумаги, а затем представить себя в роли синего: «Если Джимми возьмет меня (красная бумага), я буду яркой и меня все увидят». «Если Джимми заинтересуется мной (синий лист), он увидит, какой у меня мягкий оттенок. Ведь от красного цвета можно быстро устать». Вскоре Джимми понимает, какую бумагу он хочет использовать, это зависит от того, что он собирается делать. Подобные упражнения готовят ребенка к серьезному выбору, который приходится делать в жизни. Он учится доверять самому себе и слышать свой внутренний диалог.
Это упражнение сродни другому, известному как «главный/ подчиненный», которое я использую в работе с детьми, в особенности подростками. Одной шестнадцатилетней девушке, Элис, предложили роль в фильме. Она прошла пробы, так как поставила себе цель стать актрисой. Девочка действительно была талантлива и играла во многих школьных постановках и пьесах. Однако чтобы сниматься в кино, нужно было уйти из школы, и Элис пришла с этой проблемой ко мне. Родители и друзья наперебой давали советы, но ее мучили сомнения. Сначала мы заставили побеседовать с Элис «главную» часть ее личности, а так как в этой части таились интроекты наставлений и желаний родителей, она открыто заявила о своем желании остаться в школе. (Как актрисе, Элис нравилось это упражнение.) Между тем ее мать и отец были согласны поддержать любой выбор дочери. Когда в диалог с Элис вступила ее «подчиненная» часть, слова походили на неуверенное хныканье. Она явно была не в состоянии говорить на эту тему. Я посоветовала ей отстраниться и заглянуть внутрь, чтобы понять, чего хочет она сама. Однако Элис было сложно выполнить мое задание, ибо разрозненные части ее «Я» продолжали биться за первенство. Тогда я предложила девушке сесть на стул и стать той частью себя, которая хотела сниматься в фильме, и выразить ее желания в преувеличенной, гиперболизированной форме. Потом я попросила Элис поменять стул и стать той частью, которая не желала расставаться с друзьями и покидать школу. После нескольких повторений этого упражнения стало ясно, что школа вызывает у Элис гораздо больше воодушевления. Наконец я предложила ей произнести: «Я хочу остаться в школе». – «И это действительно так!» – воскликнула девушка. Потом я предложила ей сказать: «Я хочу уйти из школы и сниматься в фильме». – «Уф! – выдохнула Элис. – Я ужасно себя чувствую, произнося эти слова. Мне кажется, я подумала, что у меня никогда больше не будет такого шанса. Но я в самом деле не готова к этому».
Часто организм знает ответ еще до того, как он станет очевиден для разума. Однажды я попросила одного молодого человека перечислить то, что его злит. «Я никогда не сержусь, – ответил он. – Я умею держать все под контролем». (Однако его поведение говорило само за себя: это был очень сердитый мальчик.) Я предложила ему полепить из глины. Ему хотелось опробовать все инструменты, которые я обычно выкладываю, а когда он взял резиновый молоток, я попросила показать, как сильно он сможет ударить по комку глины. Мальчик начал бить, и удары становились все сильнее и сильнее. На вопрос, о чем он думал в этот момент, он прокричал: «Меня так бесит мой отец!» Другая девочка в ходе разговора поглаживала себя по волосам, даже не сознавая, что делает. Я попросила ее сосредоточиться на этом движении и поговорить со своей рукой. («Я глажу тебя, чтобы ты лучше себя чувствовала и так далее».) Девочка разрыдалась и рассказала, что очень скучает по своей бабушке, которая недавно умерла.
Интеграция, достигаемая за счет соединения тела с чувствами и разумом, придает сил и создает ощущение удовлетворенности.
Еще мне хочется добавить несколько слов об опыте. Во многих описанных упражнениях, начинающихся с развития чувствительности, приобретенный ребенком опыт бесценен. Чувственное переживание спрятанной или притупленной части своего внутреннего мира позволяет ему по-новому ощутить свое «Я». Окрепшая, сильная самость становится залогом успешного преодоления болезненных эмоций.
Глава 5
Многоликий гнев
Из всех эмоций именно с гнев наиболее труден для определения. Почему я так считаю? Во-первых, то, что похоже на гнев, может им совсем и не быть, и, наоборот, то, что нам не кажется проявлением гнева, часто оказывается именно им! Во-вторых, само понятие несет отрицательную окраску. Ведь все считают, что злиться плохо и неправильно, и пытаются избежать этого чувства, нередко в ущерб собственному благополучию. Дети в очень раннем возрасте понимают, что недовольство таит в себе опасность, поэтому не получают навыка здорового и адекватного проявления этой нормальной человеческой эмоции. Но именно из гнева произрастает большинство проблем, которые приводят детей и их семьи в кабинет психотерапевта.
Именно на этой эмоции я хочу остановиться в данной главе, уделяя особое внимание ее влиянию на психику, тому, как дети выражают свое недовольство и к каким проблемам это приводит, этапам терапевтического процесса при работе с гневом и приемам, помогающим ребенку выразить его без ущерба для здоровья. Я приведу также примеры, показывающие особенности работы с гневом в разных возрастных группах: с маленькими детьми, подростками и их семьями.
Гнев и ощущение своего «Я» шагают рука об руку. Гнев – это выражение собственной значимости, которая снижается при попытке сдержать свои чувства. Маленькие дети могут казаться разгневанными, тогда как на самом деле они лишь пытаются удовлетворить собственные потребности и позаботиться о себе.
Двухлетний малыш пронзительно кричит «Нет!» при виде морковки, которую дает ему мать. Он может даже швырнуть ее на пол и приложит всю силу и энергию, чтобы заявить о своем мнении. В этом возрасте ребенок не может вежливо и мягко сказать: «Нет, спасибо. Сегодня мне не хочется морковки». Поэтому его поведение смахивает на злобу и часто наталкивается на ответное неодобрение и гнев родителей. Из-за их негодования малыш начинает чувствовать себя «плохим», ведь реакция родителей смущает и пугает его.
По мере взросления в голове ребенка складывается система представлений о себе и о том, как существовать в этом мире, которая накладывает отпечаток на всю его оставшуюся жизнь. Огромное влияние на самомнение ребенка оказывают реакции родителей на его потребности и желания, на неудержимое развитие его ощущений, телесного облика, эмоциональности и интеллекта. В ранние годы жизни негативные отзывы часто становятся отрицательными интроектами, так как ребенок еще не научился искусству отделения или отторжения того, что может повредить ему. В силу своего возраста он еще не может отличить правду от лжи и, поскольку находится на стадии эгоцентризма, обвиняет себя во всех неприятностях и драматических событиях, с которыми сталкивается. Самый безобидный результат этого – смущение, растерянность и замешательство.
Подавление эмоций, особенно гнева, обычно связано с принятием ребенком негативных интроектов. Эмоции ребенка формируют его внутренний мир, его сущность. Если чувства не находят поддержки, это переносится на отношение к нему самому. Если эмоции встречают презрение, если их игнорируют, высмеивают или критикуют, ребенок чувствует себя отвергнутым. И даже находя окольные способы проявить свои чувства в угоду здоровым потребностям организма, он все равно убежден, что он плохой и что с ним что-то не так. Ребенок не выбирает эмоции сознательно – они возникают сами. В смятении он считает, что не имеет на них права, а когда чувства все же проявляются, он переживает, что нарушил запрет, в особенности если и эти эмоции, и он сам причиняют родителям столько беспокойства, вызывают их неодобрение и резкость. Чем глубже впитывает ребенок негативное отношение к себе, тем сильнее он ощущает утрату своего «Я». Ребенок начинает сдерживать и ограничивать процесс собственного роста. Он блокирует чувства, держит мышцы в постоянном напряжении, не допускает проявления эмоций и скрывает свои мысли. Его самоощущение становится размытым, и для поддержания хотя бы внешнего сходства с нормальным существованием ему приходится использовать различные формы защитного поведения.
Всему вышесказанному противостоит тот факт, что дети обладают мощной тягой к жизни и развитию, и они делают все от них зависящее, чтобы действительно повзрослеть. Эта позитивная животворящая сила противодействует системе негативных представлений о себе. Однако она создает детям проблемы с родителями, учителями и обществом в целом. Складывается впечатление, что в здоровом стремлении вырасти организм создает собственную систему представлений о том, как следует функционировать в этом мире. Постараюсь это объяснить.
Ребенку комфортно существовать в условиях принятия, одобрения и любви. В раннем возрасте, когда ребенок еще достаточно гармоничен, он может разозлиться на мать, что будет встречено неодобрением и неприязнью, похожей на потерю любви. Малыш начинает понимать, что проявление гнева для него опасно и что нужно сделать все возможное, чтобы избежать подобной угрозы в будущем. Так как гнев неизбежен, ребенок пытается выработать схему действий на случай его возникновения. Как правило, он решает загнать свои чувства как можно глубже, чтобы спрятать их внутри себя. Когда я спросила одного мальчика, что он делает, когда злится, ребенок ответил: «Ухожу в свою комнату до тех пор, пока обида не пройдет». Однако невыраженные эмоции тяжелым грузом оседают в душе и мешают здоровому развитию.
Более того, поскольку выражение гнева является выражением индивидуальности ребенка, то его «вытормаживание» ведет к ослаблению «Я».
Организм упрямо ищет способы достижения гомеостаза, или баланса. Если эмоция спрятана внутри, ее необходимо выразить, чтобы возникло чувство завершенности и равновесия, чтобы организм мог обратиться к следующим потребностям и так далее в бесконечном цикле развития. Таким образом, организм, по всей видимости, выбирает некий способ выражения эмоций, с участием или без участия сознания ребенка, в попытке избавиться от лишней энергии и достичь равновесия. Но попытки избавиться от чувства гнева обычно идут вразрез с интересами здорового развития и не приводят успеху. Вот один пример.
Как и любой младенец, Салли плачет, чтобы удовлетворить свои потребности. Ее родители проверяют памперсы, но девочка кричит еще громче, так как хочет, чтобы ее взяли на руки. В конце концов, мать поднимает малышку, и та перестает плакать. Таким образом, слезы – это лишь инструмент общения. Через несколько месяцев крики малышки начинают приобретать различные значения, что помогает родителям лучше дифференцировать ее потребности. Кроме того, ее мимика и экспрессивные движения тела показывают, что сама девочка начинает лучше осознавать свои желания. Становясь старше, она понимает, что для выражения потребностей гораздо удобнее использовать звуки и слова, но ее словарный запас еще слишком мал, чтобы ясно выразить то, что она желает сказать. Просто сказать: «Я хочу молока», но выразить какие-то абстрактные чувства гораздо сложнее. Обращенная к матери фраза «Я тебя ненавижу!» возникает лишь потому, что девочка не знает, как сказать, что ей надоела бесконечная мамина болтовня по телефону. Мама Салли шокирована, сердита и опечалена тем, что собственная дочь ненавидит ее. Она может возмутиться: «Не смей так со мной разговаривать!» Салли приводит в замешательство многое из того, что она слышит, видит и ощущает. Но ведь даже самую спокойную мать передергивает от подобного неприязненного замечания ее ребенка. Поэтому, несмотря на все старания девочки выразить свои истинные чувства и заявить о себе, она натыкается на неодобрение, отторжение и обвинение в несостоятельности. Позже Салли в ответ на щипок брата говорит: «Не надо! – а когда он не останавливается, продолжает: – Я убью тебя!» Слова получаются грубыми, но менее резких слов она просто еще не знает. Вбегает отец и очень громко и сердито произносит: «Никогда не смей так говорить!» После нескольких подобных столкновений Салли решает, что для собственной безопасности лучше найти другой способ выражать эмоции. В результате, она держит свои чувства при себе, не зная, как еще ей поступить, но ее начинают мучить боли в животе.
С этого момента процесс все больше осложняется. Иногда девочка по-прежнему испытывает гнев, и, даже если вначале это чувство достаточно слабо, Салли чувствует свою вину, волнуется и боится их проявления. По мере взросления ее вина находит прибежище в сильном чувстве обиды или тревога заставляет ее ощутить себя настолько плохой, недостойной и несостоятельной, что чувство собственного «Я» сжимается, как увядающий цветок. Она прилагает все больше усилий, чтобы подавить и спрятать свой гнев; она даже утрачивает способность контролировать свое состояние. А тем временем организм пытается избавиться от негативной энергии раздражения, что приводит к появлению у Салли всплесков странного поведения. Ее подавленное «Я» борется за выживание, и девочка тайком начинает таскать конфеты, чтобы почувствовать себя лучше. Положение становится все более запутанным. Поскольку индивидуальная жизненная сила ребенка достаточно велика, девочка постоянно ищет пути решения проблемы. Тем не менее, на своем уровне личностного и когнитивного развития Салли еще не может оценить, как она сама и ее организм справляются с чувством гнева.
Дети выражают свои гневные чувства порой самыми немыслимыми способами, нередко вредными для них же самих, ввергающими их в пучину проблем и не приносящими ни умиротворения, ни удовлетворенности. Некоторые дети, подобно Салли, ретрофлексируют свою злость, то есть причиняют себе то, что хотели бы сделать другому, направляют свою энергию внутрь, а не наружу. Салли вызывает у себя мигрень и боли в животе, царапает себя, вырывает себе волосы, становится замкнутой, перестает разговаривать и так далее.
Другой ребенок пытается уклониться от гнева. Он понимает, что не может выразить истинное чувство, и через некоторое время даже забывает о его существовании. Но энергия остается, и ей нужен выход. Ребенок начинает щипаться, толкаться и драться. Так ему лучше, но облегчение длится недолго. И он снова лезет в драку, чтобы вернуть чувство благополучия, жалуется, кричит и обвиняет других. Бывает, что дети выражают эмоции в форме энуреза или используют абсолютно уникальные средства управления окружающими – сдерживают сокращения кишечника до тех пор, пока организм в стремлении избежать интоксикации не избавляется от фекалий в самое неподходящее время.
Некоторые дети проецируют свою ярость на других, воображая, что все вокруг сердятся вместе с ними. Некоторые видят во сне ужасных монстров – проекции их гнева. Чтобы уклониться от энергии гнева или рассеять ее, почувствовать собственную значимость и власть, некоторые дети устраивают пожары. Другие, чтобы ничего не ощущать, становятся излишне активными, рассеянными или начинают грезить наяву. Иногда, напуганные мощью внутренней волны гнева, дети уходят в себя, пытаясь сохранить свою целостность, и становятся одинокими, тихими, замкнутыми, холодными или, что парадоксально, излишне любезными и послушными, дотошно следующими всем правилам.
Влияние гнева на нашу жизнь поистине коварно, вероятно, потому, что гнев – наименее приемлемая в обществе эмоция. Большинство симптомов и реакций, которые могут привести ребенка в кабинет психолога, непосредственно связаны с подавлением гнева.
Формы поведения, которые становятся поводом для обращения за психотерапевтической помощью, – это и есть попытки детей укрепить чувство собственного «Я», получить хотя бы минимальную власть над ситуацией в мире, где они столь бесправны, показать, кто они и что они чувствуют. Именно эти кажущиеся неадекватными выпады необходимы ребенку для выживания, контакта с окружающей действительностью и удовлетворения собственных потребностей. Это проявления борьбы организма за равновесие, которые часто становятся образом жизни ребенка в окружающем его мире – его стилем поведения. Без терапевтического вмешательства этот способ существования может закрепиться и неотступно сопровождать человека на протяжении всей его взрослой жизни. Мне довелось работать с сорокалетней женщиной, которая точно помнила, что в четыре года прекратила разговаривать, так как решила, что мать раздражают ее вопросы. У девочки не хватало сил выразить недовольство невнимательностью близкого человека, и она решила помалкивать, считая, что так ее мама не будет сердиться. И даже в возрасте сорока лет моей клиентке было по-прежнему сложно поддерживать легкую и естественную беседу.
Когда в мой кабинет приходит ребенок, я понимаю, что должна помочь ему укрепить собственные силы и развить самоуважение. Я обязана найти способ напомнить, восстановить, обновить и усилить качества, процветавшие в младенчестве и утраченные с возрастом. По мере того как пробуждаются его ощущения, как он заново начинает понимать свое тело, распознает, принимает и выражает свои похороненные чувства, учится использовать интеллект, чтобы делать выбор, чтобы озвучивать свои желания, потребности, мысли и идеи и находить здоровые, эмоционально приемлемые способы достижения своих целей, по мере того как ребенок начинает осознавать, кто он есть, и убеждается в собственной уникальности, он ищет и находит свой правильный путь развития. С моей помощью он должен уяснить, что выбранные им способы поведения непродуктивны и что он может найти другие пути взаимодействия с миром, которые принесут ему больше удовлетворения. Я обязана научить его распознавать неверные сообщения о себе, которые он считает собственными убеждениями, и показать, как надо с ними справляться и как их преодолевать.
В работе с детским гневом я выделяю три фазы. Первая фаза – это разговор о гневе. Многие дети настолько не понимают собственных эмоций, что нам стоит огромных усилий просто поговорить с ними о чувствах. Они незнакомы с тонкостями и нюансами проявления эмоций, и чем чаще им придется сталкиваться с разнообразными формами и описаниями чувств, тем лучше они будут способны распознавать и демонстрировать их. Так, гнев, например, имеет целый диапазон проявлений – от легкого раздражения и досады вплоть до бешенства, неистовства и ярости.
Помимо разговора о чувствах, дети делают наброски или рисунки всех разновидностей гнева, используя любые каракули, цвета, линии и формы. Чтобы изобразить разные формы недовольства, мы задействуем барабанный бой и другие ударные инструменты. Мы используем музыку, чтобы проиллюстрировать силу гнева. Той же цели служат и театральные сценки, которые, кроме того, дают хорошую возможность для вовлечения в работу тела. Мы рассказываем поучительные истории с участием игрушек, читаем книги, где обсуждается тема злости, и играем в игры с картами, содержащими вопросы типа «Скажи, что тебя бесит?» или «Что вызывает у тебя грусть?» Очень полезной техникой является составление списков. Я могу, например, записать под диктовку ребенка все, что не ему нравится в школе, или составить перечень его любимых и нелюбимых блюд.
Мне бы хотелось подчеркнуть важность работы с полярностью чувств. В юности особенно пугают собственные внутренние противоречия, а также те крайности, которые ребенок наблюдает у окружающих его взрослых людей. Он приходит в замешательство, когда вдруг ощущает гнев и ненависть к тому, кого любит, и теряется, если человек, представлявшийся сильным и надежным, вдруг делается слабым и беспомощным. Важно помочь детям понять, что в двойственном отношении к некоторым вещам нет ничего необычного. Можно одновременно радоваться окончанию учебного года, грустить из-за разлуки с одноклассниками и злиться из-за того, что оценки в дневнике ниже, чем хотелось бы. Во многих наших упражнениях на понимание чувств используется представление о полярностях. Я могу попросить ребенка нарисовать то, что его сердит, и то, что его успокаивает. Можно предложить ребенку вылепить из глины абстрактную фигурку, показывающую, как его тело ощущает собственную силу и как оно ощущает собственную слабость. Иногда мы даже делаем гнев объектом развлечения.
На этой первой фазе мы не только говорим о гневе вообще, но и персонализируем его, изучая ситуации и вещи, которые могут вызывать недовольство и которые на самом деле приводят нас в бешенство, телесные проявления гнева и как выражается наш гнев, то есть его динамику, собственно процесс гнева.
Чтобы найти более адекватные пути выхода наших гневных чувств, сначала нужно проанализировать, как мы в настоящее время выражаем эти чувства. Дети не связывают ретрофлексивные, проективные и дефлексивные формы поведения с выражением злости, но они могут начать что-то понимать относительно самих себя. Так, однажды я попросила группу мальчиков одиннадцати – двенадцати лет назвать мне все слова, которые они произносят вслух или про себя, когда сердятся. Выписав их на доске (несмотря на эпатажность некоторых выражений), мы увидели, что некоторые слова имели наступательный, атакующий смысл, в то время как другие отражали внутренние эмоции. Поговорив о них немного, мы стали обсуждать наши собственные способы обуздания гнева – внутренние и внешние. Затем я попросила ребят закрыть глаза и дала упражнение на релаксацию. В конце его я спросила: «Что вызывает ваш гнев? Выберите что-то одно, что вызывает вашу ярость или что рассердило вас сейчас или в прошлом. Что вы делаете в такие моменты? Вы движетесь внутрь или вовне?» Дети рисовали картины на тему, как они ощущают гнев внутри своего тела или что они делают в приступе ярости, используя для этого разные цвета, линии, формы, каракули и символы. Таким образом, каждый ребенок наглядно изобразил процесс развития собственного гнева. Один мальчик нарисовал лабиринт, приклеив фигурки своих друзей в одном углу, а свою – в противоположном. Он объяснил, что когда ссорится со своими приятелями, чувствует собственное одиночество и изолированность, но не знает, как помириться снова. Свою картину мальчик назвал «Одиночество». Другой мальчик изрисовал темными каракулями всю страницу вокруг лиц своих родителей. Он сказал, что когда был зол на родителей, то почувствовал как будто помешательство и испугался того, что мог натворить в таком состоянии. На индивидуальной сессии шестнадцатилетняя девушка изобразила жирный черный квадрат вокруг яркого желто-оранжевого круга. По ее словам, в моменты гнева ее добрые чувства сжимались в комок и она не знала, как их освободить. Такое же сжатие ощущало и ее тело.
Вторая фаза работы с гневом заключается в том, чтобы указать ребенку новые, более эффективные способы выражения своего гнева. Нужно предложить ему как можно больше вариантов для безопасного и неразрушительного высвобождения переполняющего его гнева. Взрослые не хотят видеть и, как правило, не выносят детского негодования, поэтому дети не получают навыков правильного выражения этой эмоции, которая, тем не менее, должна вырваться наружу.
Прежде чем начать с ребенком работу над безопасной экспрессией, нам нужно пройти несколько важных этапов. Вопервых, я должна помочь ему понять, что такое гнев, научить его распознавать гнев. Это первый шаг к тому, чтобы ребенок почувствовал себя сильным и цельным и перестал боязливо избегать или скрывать свой гнев или разряжать его каким-то непрямым способом, что может нанести вред и ему самому, и его близким. Во-вторых, ребенку необходимо внушить, что злиться – это нормально, естественно и в разные моменты присуще всем людям, что гнев – это просто гнев, обычная эмоция, которую нельзя считать плохой или хорошей, и с что ним все в порядке, когда он сердится. Я хочу помочь ребенку принять собственное чувство гнева. В-третьих, я могу научить ребенка осознанно выбирать способ выражения своего гнева: выплескивать его непосредственно или как-то приватно, косвенно, поскольку эмоциональной энергии так или иначе надо дать выход. Наконец, мне нужно дать ребенку как можно больше конкретных способов для выражения гнева – как непосредственного, так и более косвенного.
Вот краткий перечень этих важных шагов:
1.
2.
3.
Детям непросто дается открытое выражение гнева. Они очень рано понимают, что открытое выказывание недовольства в ясной и напористой форме влечет за собой неодобрение, наказание и другие тяжелые последствия. Один мальчик говорил мне: «Если я скажу директору, что я в действительности думаю о школе, он, скорее всего, исключит меня». Особенно тесно с проблемой выражения гнева связано отношение к детям как к гражданам второго сорта. Когда ребенок понимает, что открытая и прямая демонстрация чувств приносит ему проблемы, он пытается найти другие способы самовыражения, которые, как правило, несут ему еще
Неотъемлемая часть работы – это занятия с целыми семьями и просвещение родителей относительно эмоциональной жизни человека. Очень часто на семейных сессиях я задаю родителям вопрос, как они справляются с чувством гнева, и бывает очень интересно и поучительно выслушать самые разные точки зрения по этому поводу. Каждый человек, включая детей, обладает собственной позицией по всем вопросам, и каждое мнение ценно для его обладателя. Иногда в результате моего вопроса разгорается оживленная дискуссия. На занятиях с семьями я часто даю задание, чтобы каждый из членов семьи по очереди называл то, что он ценит или любит, и то, что его возмущает, раздражает. Бывают случаи, когда один из членов семьи затрудняется вспомнить что-то, что ему не нравится (или, как минимум, не решается это назвать). Иной раз сестра, например, впервые имеет возможность услышать, что именно в ней нравится ее брату. Пройдя несколько кругов, мы обсуждаем услышанное. Я делаю обобщение, а каждый участник высказывает свое мнение или опровергает сказанное. Практика открытого выражения недовольства важна для семьи в целом, и часто после таких занятий жизнь и взаимоотношения людей в корне меняются. Кроме того, на семейных сессиях всплывают все проблемы, которые необходимо разрешить.
В ходе такого упражнения пятнадцатилетняя Элен, страдавшая булимией – нарушением питания, включающим переедание и вынужденную рвоту, – открыто и энергично выразила чувство неприязни к своим родителям. Семья была шокирована. В этом доме царили любовь, доброжелательное отношение друг к другу и стремление избегать конфликтов. Складывалось впечатление, что роскошный фасад удерживается на скрытом от посторонних глаз прогнившем фундаменте. Приподняв завесу, мы получили возможность разглядеть проблему, изучить и проработать ее. Элен больше не задыхалась от гнева. Но чтобы это стало возможно, данная семья должна была усвоить некоторые вещи. Прежде всего, нужно было дать родителям представление о чувстве гнева – показать им пагубность его подавления и объяснить, в частности, как сложно ребенку открыто выразить свое недовольство. Во-вторых, прежде чем открыто выразить неприязнь к своим родителям во время сессии, девочка должна была обрести внутреннюю поддержку. Но еще до этого я должна была наладить хорошие отношения и с ребенком, и с его родственниками. В отсутствие хорошего контакта между нами у родителей могло сложиться впечатление, что их критикуют или ругают. Если люди начинают защищаться, патологическая ситуация лишь усложняется, но не разрешается. Я считаю, что построить нормальные отношения с клиентами – это моя прямая обязанность.
Я провела с Элен несколько сессий, прежде чем наступила та решающая, на которую были приглашены ее родители. Мы прошли с Элен многочисленные стадии работы с гневом, о которых я упоминала ранее. На первых порах девушка почти совсем не понимала, что злится. Она категорически отрицала возможность своего недовольства чем-то или кем-то. Мне запомнились две сессии. На одной, получив задание слепить что-нибудь из глины с закрытыми глазами, Элен сделала огромную пасть с множеством зубов. Я попросила ее представить себя в роли пасти. И девочка сказала: «Я – огромный рот с множеством зубов». Тогда я поинтересовалась, что она может делать. «Я могу проглотить сразу много еды или откусить большой кусок. Людям нельзя терять меня из виду, иначе я могу укусить их!» Я спросила, не хочет ли она укусить кого-нибудь конкретно. Элен рассмеялась и заявила, что ей никто не приходит на ум. Потом, как мне кажется, чтобы разрядить напряжение, она игриво предложила, что будет изображать рот Мика Джаггера. А я поинтересовалась: то, что она говорила в роли пасти, имело отношение к ней самой или к ее жизни? Подумав, Элен ответила: «Нет, мне ничего не приходит в голову». – «А мне твои слова кое-что напомнили», – сказала я. Она посмотрела на меня заинтересованно. «Твоя глиняная фигурка заставляет меня задуматься о проблемах, которые тебя привели ко мне, – сначала еда, а затем рвота». Девушка была очень удивлена, повторив несколько раз: «Не могу поверить, что это сделала я! Это немыслимо, что я слепила эту пасть!»
На следующем занятии Элен создала в песочнице сценку с несколькими крупными животными и змеями, нападающими на мелких зверей. Описывая свое произведение, она сказала: «Это животное сожрет вот то поменьше, а эта змея хочет проглотить вот того маленького зверька», – добавив, что они дерутся, потому что сильно злятся друг на друга и пытаются отвоевать себе побольше свободного места. Элен поработала еще немного с песком, после чего я снова спросила, есть ли что-нибудь в ее истории, что напоминало бы события ее жизни, но девушка опять ответила отрицательно. Тогда я указала на слово «сожрать», и Элен была удивлена, как и в первый раз: «Не могу поверить, что я снова так сделала!» Постепенно Элен начала осознавать собственные негативные эмоции, прежде всего в отношении своих родителей. Она боялась открыто сказать им, что ее беспокоит, но, набрав силы в наших совместных сессиях, согласилась принять участие в описанном выше семейном занятии. И именно этот опыт стал для Элен поворотной точкой.
Даже очень маленького ребенка можно научить открыто выражать свой гнев. Четырехлетнего Тодда родители привели ко мне, когда он начал сильно заикаться. Отец с матерью развелись, но сохранили совместную опеку над ребенком. Половину недели мальчик жил с матерью, а вторую половину – с отцом. На нескольких сессиях он играл с кукольными домиками, сочиняя истории о счастливых полноценных семьях и беспрестанно заикаясь. Мальчик подключал меня к своим рассказам, наделяя той или иной ролью. А я не упускала случая мягко вставить замечание типа: «Уверена, тебе бы хотелось, чтобы твоя семья жила вместе, как и эта». «Конечно», – отвечал он. Однажды он играл в песочнице с фигурками Бэтмена и Супермена. Я взяла с полки льва с острыми зубами и сказала: «Я утащу твоего Супермена!» «Убери его! Убери!» – ужасно заикаясь, закричал мальчик. Я послушалась и принесла ему свои извинения, но Тодд через минуту попросил меня снова взять льва. Я взяла его и сказала: «Надеюсь, Супермен не причинит мне вреда, пока я не схвачу его». И как только я приблизилась, Тодд легонько толкнул льва фигуркой Супермена. Я завопила: «Ой! Ой! Ой! Он ударил меня!» – и бросила льва на пол. А Тодд, ничуть не заикаясь, воскликнул: «Давай еще раз!» Мы проходили эту сцену снова и снова, выполняя разные инструкции мальчика, который перестал заикаться. На следующей сессии, пока он играл с глиной, я вылепила фигурки Тодда и его родителей. Объяснив ему, кого изображают эти фигурки, я попросила его сделать так, чтобы глиняный мальчик сказал каждому родителю, что ему нравится и что не нравится. Тодд сказал маме: «Я люблю, когда ты читаешь мне книги, но мне не нравится, когда ты кричишь». Отцу он заявил: «Мне нравится ездить с тобой по новым местам, но я не люблю, когда ты уходишь». Заикания снова не было. На другом занятии Тодд описал свой сон: «Я спал дома. Мама и папа тоже были там. За окном лил сильный дождь. Они подняли меня и выгнали на улицу. Ко мне подлетела большая птица, но вскоре исчезла. Мне не понравился этот сон, я испугался». Мы вылепили из глины всю приснившеюся сцену, и Тодд разыграл ее по частям. Он сказал, что ему не понравилось, что мама с папой вышвырнули его на дождь и что это привело его в бешенство. Я посоветовала сказать это глиняным родителям и спросила, не хочется ли ему изменить конец сна. Мальчик сказал, что хотел бы убить птицу, и сразу же после этих слов расплющил ее кулаком. А потом пожаловался, что из-за постоянных переездов из одного дома в другой чувствует себя так, как если бы его выгнали под дождь. В процессе семейной сессии Тодд нашел в себе силы сказать все это родителям. Я настояла, чтобы мать с отцом позволили ребенку выразить свои чувства, даже если не планируют что-то менять в своей жизни. (Идея совместной опеки хороша, но малышу нужно чувствовать себя достаточно защищенным, чтобы высказать свое отношение к такому положению вещей.) Еще я рекомендовала им каждый вечер устраивать сеансы гнева, во время которых Тодд сможет говорить о том, что его раздражает, без объяснений и нравоучений с их стороны. Мальчик стал заикаться намного меньше, а родители заметили, что ему становилось легче, когда в моменты обострения они останавливались и говорили что-то типа: «Держу пари, что ты обижаешься на отца из-за его деловых поездок», – обращая внимание на произошедший эпизод и помогая ребенку назвать предмет своего беспокойства.
Бывают ситуации, когда дети злятся, но знают, что не могут открыто демонстрировать свои чувства. Я хочу научить их безопасным способам выражения эмоций. Как уже говорилось ранее, ребенок должен сначала
Я попросила шестнадцатилетнюю девушку, регулярно вступавшую в ужасные перепалки с матерью, записать ход каждой ссоры, чтобы мне было ясно, как часто они случаются. Она рассказала, что после одного из инцидентов убежала в свою комнату и, содрогаясь от обиды, сделала запись в дневнике, который я ей дала. Внезапно девушка поняла, что ярость рассеялась, а гнев исчез. Прежде негодование мучило ее по нескольку часов, а то и дней.
Шестилетний Кевин ретрофлексировал свой гнев, буквально набрасываясь на себя и приводя в негодность свои вещи. Он никогда даже не задумывался, что он злится. Кевин жил в семейном приюте и за завесой ретрофлексивного поведения скрывал целый клубок эмоций в диапазоне от горя до бешенства из-за того, что от него отказались родители. Когда в процессе нашей работы у мальчика появилось чувство самоподдержки, мы начали разбираться с этими эмоциями. В его голове уже сложился неблагоприятный стереотип, чтобы по любому поводу направлять свою злость против самого себя. Поэтому мне нужно было не только помочь Кевину раскрыть глубоко спрятанные чувства, но и научить его правильно справляться с повседневным недовольством. Прежде чем копнуть глубже, мы начали работать с эмоциями, лежащими на поверхности.
Однажды во время занятия с глиной я попросила Кевина рассказать о других детях из школы. При упоминании имени одного из ребят тело и голос мальчика заметно напрягались. Очень мягко я поинтересовалась, не обижал ли его когда-нибудь этот приятель. Но Кевин, как обычно, отрицал любые обиды. Тогда я спросила, не делал ли когда-нибудь этот мальчик что-то, что не нравилось ему. Я поняла, что выражение «не нравится» таким детям, как Кевин, кажется безопаснее, чем слова «злость» и «бешенство». Мальчик кивнул и объяснил, что иногда этот парень дразнил его из-за пребывания в приюте. Я спросила Кевина о его реакции. Но он покачал головой и ответил: «Не знаю». Я вылепила большой шар из глины и обратилась к мальчику: «Давай представим, что твой приятель сидит на этой глиняной скале. Что ты скажешь ему?» «Не знаю», – был ответ. «Ну, хорошо, – сказала я, – зато я знаю, что хотела бы ему сказать». Я бы сказала:
Кевин засмеялся громче. (Он вообще редко улыбался, а смеялся и того реже.) Я предложила ему попробовать, и мальчик неуверенно стукнул по глине. Мне пришлось еще раз напомнить, что мы бы никогда не сделали такого в реальности, что перед нами всего лишь глина, а тот парень даже не знает о происходящем в моем кабинете. Я предложила продолжить вместе, и мы вдвоем начали крушить глину под непрерывный смех Кевина. Вскоре мы вместе разговаривали с нашим воображаемым противником. Я сказала Кевину, что любую ярость или негодование – все равно в чей адрес – всегда можно выместить, избивая подушку или молотя по кровати. Его приемная мать заметила, что мальчик продолжал делать это каждый день после школы в течение долгого времени, но прекратил самоистязание и перестал ломать вещи.
К своим шести годам Кевин познал все тяготы жизни. Предательство родителей и физические издевательства глубоко травмировали мальчика. Он многократно демонстрировал признаки нежелания жить, будто считая, что не имеет право на существование. Живая часть его личности ощущала жесточайшую, пугающую его самого ярость. В процессе работы я поняла, что смогу показать ему некоторые приемы, помогающие справиться с вызывающими страх чувствами, к которым относилось даже незначительное недовольство. Когда нам удалось направить агрессию Кевина по безопасному руслу, у него начало укрепляться чувство «Я». На каждой сессии мальчик продолжал работать с проявлениями злобы в своей повседневной жизни. Гнев изливался в игре с куклами, на занятиях с глиной, в рассказанных историях и песочных сценках. Одновременно в процессе проективной работы мальчик овладевал своими бурными эмоциями, ощущая принятие с моей стороны. Его чувства наконец были оценены и признаны. С каждым новым высказыванием о себе он ощущал прилив внутренних сил и укрепление своего «Я». Вскоре, по моей просьбе, он нашел в себе силы разыграть с куклами эпизоды перенесенного им физического насилия и сцены отказа от него родителей. Постепенно, небольшими фрагментами, начали проявляться другие эмоции, связанные с пережитой травмой: тоска, одиночество, чувство собственной ничтожности и ненужности. Дети, пережившие физические травмы или брошенные родителями, как правило, считают себя виновными, ощущают себя плохими и никчемными. Скоро Кевин обрел достаточно сил, чтобы эффективно справляться с плохим самочувствием и чтобы начать учиться тому, как стать более уверенным и самодостаточным.
Выражение эмоций небольшими порциями – это краеугольный камень детской терапии. Ребенок приходит в кабинет психолога с единственным другом и защитником – своим сопротивлением. По мере того как растет его доверие ко мне и его внутренняя самоподдержка, он может решиться приоткрыть свою защиту, пойти на риск и показать собственную ранимость. Мы регулярно сталкиваемся с сопротивлением в ходе терапевтического процесса. Двери в мир ребенка чуть-чуть приоткрываются, а затем вновь захлопываются. И каждый раз возникающий барьер – это признак прогресса. Ребенок будто говорит: «На сегодня мне достаточно. Продолжим позже». И движение
Девятилетний Билли направлял свой гнев на что ни попадя. Его послали ко мне из школы в связи с его ужасным поведением: мальчик дрался на уроках, на площадке и регулярно ломал что-нибудь в классной комнате. Отец Билли служил во флоте, и семья постоянно переезжала. Фактически мальчик ни разу не провел весь учебный год в одной и той же школе. На первой же совместной сессии стало ясно, что вся семья испытывает серьезные трудности. Мать была заметно подавлена. Отец вообще не признавал существования проблемы. Младшая сестренка не присутствовала на занятии, но позже стало известно, что она страдает от экземы, астмы и регулярно просыпается в мокрой постели. К Билли было привлечено больше всего внимания, поэтому к терапевту привели только его. Родители отказались от разговоров со мной или семейных сессий и хотели только, чтобы я «подействовала» на Билли.
Я не отказываюсь работать с ребенком, даже если видно, что помощь нужна всей семье. У Билли уже сложилась система убеждений на свой счет, а выбранные им способы выживания истощали его психику. Раз его родители изъявили желание привести его к психотерапевту, я решила помочь ему стать как можно более сильным.
На первой сессии Билли съежился в уголке дивана, слушая, как родители громко составляли список жалоб на его поведение. Для меня особенно важно, чтобы ребенок присутствовал на первом занятии и мог слышать все, что говорят о нем его близкие. Я хочу, чтобы он знал все то, что знаю я. Это мой первый шанс наладить контакт с клиентом и дать ему понять, что, даже выслушав родителей, я с вниманием и уважением отношусь к его точке зрения. Для меня это еще и возможность начать изменение его позиции с ощущения «приведенного» или даже «загнанного силой» к терапевту на установку человека, сделавшего выбор и несущего ответственность за посещение моего кабинета. Слушая родителей, я часто встречалась с Билли глазами, спрашивая, согласен ли он с тем, что о нем говорят. Мальчик пожимал плечами и говорил: «Не знаю», – а я улыбалась ему и продолжала разговор с родителями. В конце сессии мы провели с Билли пять минут наедине. Я поведала ему о том, как работаю с детьми, и показала свой кабинет, а он согласился несколько раз прийти на мои занятия.
На следующую сессию непослушный ребенок пришел притихшим, не произнося ни слова, со скованными движениями и окаменевшим лицом. Он рассматривал рисунки, которые случайно оказались на столе, и я спросила, не хочет ли он что-нибудь нарисовать. Лицо мальчика просветлело, и он с головой ушел в работу. Закончив, Билли объяснил, что в школе они проходят вулканы, и именно этой теме был посвящен его рисунок. На просьбу рассказать о своем вулкане мальчик ответил: «Это не действующий, а спящий вулкан. Его раскаленная лава еще не вырвалась на поверхность, но может. Из жерла идет дым. Это нужно, чтобы выпустить пар». Эти точные слова показали, что он действительно присутствовал на занятии о вулканах. (Школьный консультант сказал, что мальчика практически все время выгоняли с урока из-за поведения.) Я предложила Билли встать, представить себя вулканом и описать свои ощущения. На его удивленный взгляд я ответила: «Вообрази, что вулкан – это кукла, а ты должен говорить ее голосом. Начни со слов: „Я вулкан“». Билли произнес: «Я вулкан, – а после моих вопросов добавил: – Внутри меня горячая лава. Я еще не извергался, но собираюсь это сделать. Из моего жерла идет дым, так я выпускаю пар». – «Если бы ты действительно был вулканом, если бы твое тело было вулканом, где бы располагалась лава?» Мальчик задумчиво положил руку на живот: «Вот здесь». Как можно мягче я поинтересовалась: «Что же для тебя лава?»
Через несколько мгновений Билли взглянул на меня расширенными глазами и прошептал: «Ярость!» Я попросила изобразить разными цветами, линиями и фигурами, как выглядит его ярость. На бумаге появился большой ярко-красный круг, внутри которого перемешивались разные цвета. Когда мальчик закончил, я записала описание круга гнева, которое он мне продиктовал, а также перечень тех вещей, которые его вызывают: «Это злоба Билли внутри его желудка. Она желтая, красная, серая, черная и оранжевая. Меня бесит, когда сестра устраивает бардак в моей комнате, меня раздражают драки и падения с велосипеда». С этого момента Билли замолк, так как не смог больше придумать, что сказать. Для этой сессии он раскрылся ровно настолько, насколько пожелал, а потом отгородился защитной стеной.
На этом занятии Билли не был готов выразить свою злость как-то иначе, чем через рисунок. Кроме того, он признавал существование лишь очень поверхностного чувства негодования. С каждой последующей встречи мальчик познавал свои чувства все глубже и глубже, занимаясь с глиной и песком, создавая картины и работая с кукольными фигурками. По мере высвобождения гнева, стали проявляться и другие эмоции: грусть от потери друзей при каждом переезде, страх перед новыми знакомствами, так как мальчик знал, что скоро уедет опять, отчаяние и одиночество, беспомощность, недовольство из-за депрессии матери, обида на отца из-за его частых отлучек.
На одной сессии Билли изобразил в песочнице хоровод животных. К действию присоединился лев и напал на удивленных зверей. Я спросила: «Скажем, ты должен выбрать роль одного из животных. Кем ты хочешь быть?» «Я лев», – последовал ответ. «Чем лев похож на тебя?» – «Не знаю». – «А ты когда-нибудь чувствовал, что нападаешь на кого-то, как лев?» «Да!» – ответил мальчик. «На кого ты хотел бы наброситься?» – «В школе есть ребята, которые достают меня». – «Билли, что ты делаешь, когда сердишься на отца?» Ребенок в ужасе отодвинулся: «Я не злюсь на него! Он может меня выпороть!» «А мама?» – спросила я. «Иногда она орет на меня, и я отвечаю тем же. Но она потом жалуется отцу». Дилемма Билли становится очевидной. На следующей сессии я подала идею, что гнев нужно выпускать наружу, и мы испробовали несколько способов, как это сделать. Мальчику понравилось рвать газеты и старые журналы, а я призналась, что сама получаю от этого огромное удовольствие. После четырех месяцев занятий с Билли я позвонила в школу, чтобы поинтересоваться новостями. Учительница сказала, что за последние два месяца проблемы с мальчиком исчезли, и она предположила, что Билли перешел на новую стадию развития.
Иногда у меня появляется возможность поработать с учителем ребенка, но это случается нечасто. Многие педагоги слишком заняты или не поддерживают моей инициативы. Однако когда у меня получается заручиться поддержкой всех людей, входящих в ближайшее окружение ребенка, моя задача намного упрощается.
Третья фаза работы с детским гневом призвана помочь ребенку в безопасной атмосфере терапевтического процесса раскрыть и выразить заблокированные эмоции, оставшиеся после пережитой им травмы. Этот вид гнева может быть спрятан так глубоко, что ребенок абсолютно о нем не подозревает; только по симптоматическому поведению ребенка можно судить о степени разрушающего влияния вытесненного гнева. Такие чувства, как правило, высвобождаются маленькими порциями; в отличие от взрослых, у детей редко бывает катарсис. Их пугает сила ничем не сдерживаемых эмоций.
Иногда я узнаю о травме со слов родителей. В других ситуациях о том, что происходит, или о том, что произошло нечто, причинившее ребенку вред, я узнаю по его рисункам или в процессе других проективных занятий. Возможно, я не всегда правильно интерпретирую проекции, но полученный материал явно указывает на то, что моему клиенту нужно помочь отыскать внутри себя
Работая с такими детьми, я стараюсь помочь им выразить свои гневные чувства, которые проецируются в монстров и пугающие символы. Я хочу дать им возможность овладеть своими чувствами, чтобы ощутить собственную энергию и силу. Иногда очень сложно заставить ребенка вспомнить травмирующие события, в особенности если они происходили, когда он еще не умел говорить. Однако гневу свойственно постоянное кипение, и я должна помочь ребенку в его высвобождении, даже если мы не можем его идентифицировать.
Примером подобного феномена является девочка, с которой я занималась несколько лет назад. Ее поведение свидетельствовало о том, что она пережила тяжелую травму. Однако ничто в ее биографии не указывало, что с ней что-то когда-либо случалось. Она никогда не лежала в больнице и ни разу не переезжала, ее родственники или близкие друзья семьи не умирали, любящие родители окружали ее заботой. По моим наблюдениям, уклад семьи был правильным, но девочка всего боялась, а по ночам ее мучили кошмары. Лишь через пять лет я узнала, что она посещала местный детский сад, где дети будто бы подвергались насилию. Но даже пятью годами спустя, в двенадцать лет, она отрицала, что хоть раз в жизни с ней кто-то грубо обращался. На наших занятиях, когда ей было семь, она рисовала дьяволов и монстров, много раз с силой втыкала в глину нож и никак не могла получить песок нормальной влажности, так как слишком энергично наливала воду. Через три месяца подобных упражнений, проходивших один раз в неделю, все ее симптомы исчезли, а девочка стала гораздо более уравновешенной и чувствовала себя такой счастливой, как никогда раньше. Она никогда не обсуждала возможные насильственные действия по отношению к ней и не проявляла сильного глубинного чувства гнева. Я могу лишь предположить, что во время наших занятий девочка испытала своего рода катарсис, а истоки ее столь энергичных действий лежали так глубоко, что она не могла донести их до сознания. Вероятно, что-то еще может проясниться позже, когда девочка станет старше.
Другой пример – это маленький мальчик, который перенес физическое насилие со стороны отца, но не сохранил этого в памяти. Демонстрируемые им многочисленные симптомы указывали на нарушения в нормальном функционировании организма. На занятиях он активно использовал очень влажный песок, будучи не в силах отмерить нужное количество воды. Он наливал воду в песочницу до тех пор, пока я не останавливала его из страха залить пол. Рассказы, рисунки и песочные сценки мальчика изобиловали яркими символами конфликта и гнева.
Поделиться книгой: