Абджед, хевез, хютти... Роман приключений. Том 4

POLARIS

ПУТЕШЕСТВИЯ ПРИКЛЮЧЕНИЯ • ФАНТАСТИКА LXXIV

А. Адалис, И. Сергеев

АБДЖЕД, ХЕВЕЗ, ХЮТТИ…

Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х годов

Том IV

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ

Глава первая

ЛЕГЕНДА

Верблюд поглядел искоса гордым, мохнатым глазом. Козодоевского снова рвало. За двенадцать дней перехода он не мог привыкнуть к килевой качке. Сережа, раскуривая зеленоватую махорку и вставившись невидящими главами на знакомое зрелище, продолжал говорить терпеливо и зло:

— Да, зачем мечтать об Африке, когда собственная Африка под рукой? Ты мираж видел? — Видел. Тигра видел? Видел? Ты сейчас скажешь, что не видел тигра, но это ложь. Джелал свидетель. Джелал!

Черноглазый мальчик со скошенным подбородком и живыми бровями застенчиво улыбнулся.

Сережа настаивал:

— Надеюсь, ты не жалеешь, что мы использовали отпуск таким образом? Не жалеешь? Боря, а, Боря!

Козодоевский икнул и втянул в себя новый приступ рвоты. От природы он был обидчив, хрупок и привержен к литературе. Его дружба с Сережей измерялась беспричинной симпатией к последнему всех встречных и поперечных.

На сей раз Козодоевского проняло:

— Вы несправедливы. Если бы вас рвало, я бы вел себя иначе! Что касается верблюдов, они страшны, как химера. Я уже говорил вам, что верблюд — помесь облезшей проститутки с доисторическим чудовищем. Вы хотите признанья, что я их боюсь? Да, боюсь! Нате, режьте меня!

— Не валяй дурака, Боренька! Никто, братишка, не виноват, что тебя кишка тонка. Поехал — терпи.

Сережа отошел в сторону и, заслонив глаза рукой, вгляделся в смутный, пересыпающийся воздух.

Двенадцать дней по бледной горячей земле, под низким солнцем! Серый Гиссарский хребет, верблюды, будто слепленные из древней земли — Шахрисябз, Якка-баг, Хайдар, — глаза усталые от песчаных бризов; на остановках тростанковые навесы караван-сараев, древний черномазый народ с дребезжащими дюторами, с розовой розой за ухом и вечной пиалой у рта… А дальше — смутная, как воздух, неизвестность и чертовщина, вроде той, что пишет Козодоевский, только лучше…

Сзади Сережи раздались высокие гортанные крики погонщика. Джелал помог встать первому верблюду, зажурчавшему, как лошадь селезенкой, остатком воды в бурдюке. За первым, кряхтя и подламываясь, вздернулись второй и третий. Под шеей у каждого болтался медный, позеленевший по краям колокол. В песчаной тишине прошел мягкий, нестройный звон — волнующий и усыпительный. Караван тронулся.

До ближайшего караван-сарая оставалось около четырех часов. Козодоевский, утомленный рвотой и мерным качанием верблюда, сидел с закрытыми глазами, мысленно перебирая слова новых стихов:

«Песок… прохлада… вечереть… Болезнь… восток. Тамерлан — померла… мазар — сказал… Гималаи»

— Гималаи-то продолжение Гиссарского хребта, а, Боря? — вдруг спросил Сергей.

— Что? — Козодоевский вздрогнул.

— Гималаи-то продолжение Гиссарского хребта, а?

— Отроги, голубчик, а не продолжение. А ты почему знаешь, что я подумал о Гималаях?

— Ничего я не знаю…

Они продолжали путь молча.

Жара в Туркестане спадает быстро и начисто: она точно отсыхает от ладоней, от висков, от подметок, от напряженного и отяжелевшего за день сердца. Серо-желтый закат подернут туманом.

Козодоевскому и Сереже после Москвы все было в диковину. Будь у них командировка — твердое и ударное обязательство — Средняя Азия пришлась бы им по росту: та же работа, та же советская земля. А большой отпуск вынуждает человека наслаждаться и напрягать свою любовь к жизни. Еще месяц тому назад Туркестан казался им чем-то вроде Кавказа, только запущенного и неиспользованного.

Десятки людей ежедневно уезжали в Туркестан и приезжали оттуда; говорили о городах, где по улицам так же гремят трамваи, издаются газеты, где будто бы такая же культура, только с пряным восточным запахом.

Три недели тому назад, в Ташкенте, друзья были не удовлетворены широкими аллеями улиц и черными шарами карагачей — непонятных и прекрасных деревьев; особенно пленяли их на каждом шагу чай-ханы, убранные темно-красными коврами и широкими паласами, с утра до ночи полные народом в пестрых халатах, тюбетейках и чалмах. Раскаленные докрасна базары с небрежными купцами и хитрыми покупателями напоминали кинематографический Восток. В старом городе обдавали теплом слепые лессовые стены, обрывы и лошади. Множество лошадей…

— Ташкент того-с, на вид колониальный город, — соглашались приятели, гуляя по шашлычной Урде между грудами лавчонок, фруктов и фонарей. И им казалось, что таковы же во многом города Британской Индии.

В Самарканде отдых кончился. Потянуло вглубь страны. Они жили в самой гуще мусульманского населения, между гортанных песен, ишаков, неистовых собак и сверкающих голубых развалин. Каждый вечер хозяин чай-ханы играл на дюторе и пел на картавом языке о заманчивых городах.

12-го июня Козодоевский и Сережа снарядились в путь на восточную границу. От Самарканда до Бухары они добрались поездом; от Бухары на Карши, с пересадкой в Ки-таб. Из Китаба в Шахрисябз. Два дня искали путей пробираться дальше. На 3-й день, шляясь по базару, встретили торговый караван — наметили маршрут и тронулись. И когда отъехали от Шахрисябза несколько верст, они поняли, что культура кончается там, где замирают гудки паровозов; и сейчас можно было ожидать решительно всего: тигров, басмачей, землетрясений. Козодоевский ворчал: пользуясь справочниками и чужими рассказами, он сделал бы лучшую книгу о Туркестане, чем в качестве очевидца.

Всю свою жизнь он искал встреч с рассказчиками. Общественная работа кандидата партии утомила его больше, чем полагается.

В караван-сарае, после четырехчасового перехода, он заснул, как мертвый, обычным своим тяжелым, но долгим сном. Сережа пил зеленый чай, прочно расположившись на плоских, жидких подушках; Джелал сбивчиво перебирал струны дютора.

Русские в этих местах — редкость. Караваны с советскими работниками, отправляющимися в Дюшамбе, проходят выше по большой верблюжьей тропе, западнее Куль-Иска-ндера. И разговор хозяина с путешественником заставил навострить уши всех собравшихся под низким закопченным потолком.

Подсело еще двое: один — молоденький с большими выпуклыми главами, лет 20; другой — чернобородый в дорогом парчовом халате.

Старик-хозяин что-то коротко сказал чернобородому.

Чернобородый отполз и передал сказанное внимательно притихшим спутникам.

— А-а-а! — Закачались седые бороды и молодые безусые лица. Кто-то предложил пиалу с зеленым чаем.

Сережа знал: отказаться — обидеть. Взял в правую руку к груди, сказал «рахмат».

Раздался довольный смех.

— Ой, якши, русс, якши-ака!

Знакомство было завязано.

— А, сдалека едит? А?

Пораженный Сережа обернулся и поглядел на говорившего по-русски.

Чернобородый улыбнулся.

— Вы знаете русский язык?

— Да. Я жил Россия. Торговал. Магазин был в Китабе. Сейчас Дюшамбе ехал. А вы куда?

— Да тоже я Дюшамбе.

— Одна?

— С товарищем.

Чернобородый вопросительно поглядел вокруг.

— Он сейчас спит во дворе, — пояснил Сережа.

— A-а. Усталя. Жарко — ой-ой-ой. Жарко!

— Да.

— Ничего. Отдыхал будет — здоров будет. А зачем в Дюшамбе ехал? Плохо жарко. Яман-йол (плохая дорога).

— Ну, ерунда, хорошо. Два дня — и там будем. Посмотрим — и дальше.

— А куда?

— Пока не знаем.

— Нет. Дюшамбе — нехорошо. Жарко. Была в Искандер-Куль?

— Нет, не были. А что, интересно?

— Да, хорошо. Большой вода. Там ты пондравин.

— Что?!

— Пондравин.

Сережа растерянно поглядел на Джелала.

Джелал расхохотался.

— А еще — «я жил Россия»! Не знаешь говорить, русский слово не знаешь! Не пондравин, а мандравин.

Черная борода обиделась.

— Ну, мандравин. Так?

Сережа продолжал не понимать.

— Вот один хороший девочка, — объяснял Джелал. — Ты смотрел хороший девочка. Ты говорил: она мне мандравин.

— Не так, Джелал! Не «мандравин», а понравилась, — догадался Щеглов.

Чернобородый распахнул полы халата и расхохотался в свою очередь.

— Ай да мулла Джелал! «Не умеешь русски»! Сам не умеешь! Приди я тебе дать верблюда чистил. Хочешь?

Джелал в свою очередь обиженно замолчал.

Купец окончательно пришел в благодушное настроение; он подсел еще ближе к Сереже и заговорил почти заговорщицким тоном:

— А тебе я скажу, ака: иди Куль-Искандер. Хорошо смотреть. Большой вода, а кругом высокий гора. На один угол карагач стоит, на другой угол карагач стоит, на третий угол карагач стоит, на четвертый угол карагач стоит. Сам Искандер карагач растет. Сейчас растет. Дальше пойдешь — гора, гора, гора. Высоко — тяжело. Пойдешь дальше, шел направо — там река идет. Пойдешь река — ничего не растет, пусто. Идешь, идешь — гора, на гора — черный яма… идешь яма — комната попал, большой ветер — ой-ой-ой — идешь, опять комната попал — темно — ночь, вода — чайник кипит. Бисмаллах! Идешь дальше — опять комната; большой змея лежал, глаза горел; этот змея убить нужно и левый глаз на рука взять. Идешь, глаз на рука горел. Светло — день. Опять комната, большой большой, а двер нет. Ты стать на запад, на Магомет, громко сказать: «Бисмилла иррахман иррагим», и как сказал — сейчас глаз от змея катился, катился. Идешь, опять перед тобой глаз бежал: смотришь, комната и сто двер. Не знаешь, куда попал нада. Смотришь: опять глаз бежал; твой одну двер открывал, опять комната и сто каракурт[1]. Раз кусил — сейчас умирать. Посмотрел — есть каракурт; смотрел опять — нет каракурт; зато есть девушка, много красивый девушка. Хотит тебе подойги, целовать хотит. А ты знал — целовать нельзя: раз целовал — сейчас умирать. Тогда ты брось глаз змий на пол и кричать:

Аузу билляг минаш-шайтан-уль раджим бисмилляги размани-рагим[2]. Разбился глаз сто кусков: убил сто девушка — как умирал девушка — нет девушка, нет каракурт, лежит сто шугал[3] — помирать, воняет. Теперь ты одна, темно, куда шел не знай. Стал — слушал: совсем тихо — ничего не слышать. Потом слушал, смотрел — вода бежал. Пошел рука на вода ложил… Кругом стена, нет дорога, нет вода, бежал вода в стена. Теперь ты встать и стучать стена один раза — один, один раза — два, один раза — три, и громко кричать одно слово, ах, какой слово — я сейчас забыть все слово, а так нада: «Абджед хевез хютти… келемен», — нет забыть, — вот в Китаб я есть это слово. Потом стена будет, двер, потом идет на двер старый женщин с белой борода; говорит женщин:

— Много ты шел, много умел, много делал. Вот ты взять ключ, эта ключ на комната лежат в комната сундук, в сундука опять сундук, опять сундук, опять сундук, очень много сундук, а в самый маленький сундук лежит «диргем»[4] — маленький «диргем». Ты взять этот «диргем» и пойти Искандер-Куль. И знать: все равно, что «диргем», что «тали» — это и есть «тали». Все, что хочешь, твое есть. Хочешь много-много денег — твое есть, хочешь много девушка — твое есть, хочешь много верблюд — твое есть, что хотел — твое есть. Потому «тали» — Аллах дать. Великий слово «абджед хевез хютти»!

Чернобородый посмотрел пристально на свои пальцы, украшенные дорогими перстнями, и глубоко втянул дым из чилима[5].

Сережа тихо нагнулся к Джелалу:

— Что такое «тали, Джелал?

— Счастье, «тали» — счастье значит, ака.

Чилим забулькал; чернобородый выпустил густой клуб дыма.

— А потом, ака, пойти к Искандер-Куль. Думать, думать, что хотеть. Долго думать. Потому Аллах дать раз хотеть. Потом брось «диргем» Искандер-Куль. Кипит вода, кипит куль, карагач тебе петь. Птицы петь. Джульбарс прийти, рука тебе целовать. Потом выйти из Искандер-Куль девушка — все, что ты хотеть — все сделать. Ой, хорошо Искандер-Куль! Тяжело «тали» бросать. Много люди умирать, лежит «тали», никто взял. Бисмилла иррахман иррагим!

Чилим погас. Крошечный, коренастый мальчуган с ужимками ленивого зверька снял резной деревянный чубук, полный горячего пепла и осторожно отнес его в угол, где шипели диковинные узкогорлые самовары. Часть слушателей разошлась. Сережа встал, потягиваясь и хрустя пальцами.

— Рахмат, ака! Очень хорошая легенда. Жаль, мой товарищ не слышал. Он это любит.

Чернобородый молчал, склонив голову на грудь.

Сережа обратился к Джелалу:

— Ты не верь, голубок, чепуха. А поискать чего-нибудь интересного и я не прочь, а, Джелал? Дюшамбе-то чепуха. Самарканд видели, Шахрисябз видели. Что искать в Дюшамбе? Потом успеется, а, Джелал?

Джелал улыбнулся своей виноватой улыбкой.

— Дюшамбе плохо. Куль-Искандер плохо. Езжай Москов. Там русски папа, мама. Здесь басмач. Убить могут. Чего тебе надо?

Сережа похлопал Джелала по плечу.

— Брось, бала[6]. В Москве работы много. Мне отдохнуть надо. Приеду Москов, снова работать буду. Айда спать.

Сережа вышел во двор караван-сарая. В дверях он остановился и весело постучал пальцем по лбу, поймав себя на том, что все чаще коверкает русский язык. Потом улыбка медленно сошла с его губ. Двор караван-сарая, огромный и мрачный, был полон верблюдов и до ужаса схожих с ними погонщиков. Погонщики спали скорчившись, почти сидя. Дикий и терпкий верблюжий запах, ставший уже таким знакомым, навис над караван-сараем, как грозовая туча. Две желтые лампы низко горели в двух концах двора. Сережа вспомнил из легенды:

«Нет, девушка, нет каракурт, лежит сто шугал: помирать — воняет».

«Ерунда какая, — подумал он, и туг же поправился: — Легенда — ерунда, а Куль-Искандер существует. Есть тут места и почище Куль-Искандера. Например, Кара-Куль. Неисследованная земля — terra incognita, что ли, как это там говорится?.. Советская земля!»