Помоги проекту - поделись книгой:
К тому времени вести о наступлении «белых рубах» разнеслись по всем кочевьям. Хивинцы, желая остановить движение русских, решили отравить колодцы.
Ломакин, узнав об этом, решил поручить Скобелеву упредить хивинцев. Михаил Дмитриевич испросил разрешение «действовать сообразно с обстоятельствами» и получил такое разрешение.
Скобелев спешил, но, несмотря на это, его отряд двигался медленно. Тогда Михаил Дмитриевич, отобрав 12 казаков и 10 киргизов, поручив отряд майору Аварскому, двинулся вперед. Он вышел к колодцам раньше, чем это сделали хивинцы. Но противник был рядом.
Началась подготовка обороны, Скобелева приказал готовить траншеи. Когда подошла основная часть колонны, инженерные сооружения уже были готовы.
Когда подошел отряд, Скобелев двинулся дальше.
Вскоре он узнал, что колодец, к которому стремились русские, занял большой караван киргизского купца.
Скобелев во главе десяти казаков помчался к этому каравану, но был встречен выстрелами. Затем один из всадников каравана попытался уйти. Скобелев лично бросился за ним в погоню, но наткнулся на второй караван. Казаки соединились, но тогда стало понятно, что в караване находится до 200 вооруженных людей против десятка русских. Начался бой.
Скобелев приказал атаковать противника и первым выхватил шашку. Он рубился, был ранен. Гибель была, казалось, неизбежной. Но вдруг рядом раздалось «ура» – подошли основные силы передового отряда.
Киргизы, увидев подмогу, сели на лучших верблюдов и начали отступление. Скобелев приказал организовать погоню. Бегущих расстреливали из ружей, пока не разогнали по пустыне.
Победителям достался богатый караван, груженный крупой, мукой, оружием. Особенно ценной добычей были верблюды. Скобелев приказал посадить на них пехоту для следования дальше. Скорость отряда возросла.
Сам Михаил Дмитриевич в этом бою получил семь ран пиками и шашками, потерял много крови и не мог держаться на коне. Но дело было сделано. Это был его первый по-настоящему боевой опыт, который позволил ему увидеть и осознать многое.
Один из участников Хивинского похода А. И. Красницкий писал о Скобелеве: «В одной кучке шел пешком совсем еще молодой подполковник Генерального штаба. Он был красив и строен. Шел он, стараясь сохранить молодцеватый вид. По крайней мере, он не гнулся, как многие из его товарищей, нес высоко голову; его белый китель был застегнут на все пуговицы. Видимо, что только страшным усилием воли подавлял он невыносимые страдания этого пути. Иногда он приостанавливался, тяжело переводил дыхание и опять, стараясь держаться ровно, шел вперед».
В течение всего похода М. Д. Скобелев постоянно находится в действии, чтобы выручать войска из критического положения. Это принесло ему большую пользу, так как дало возможность за короткое время разобраться в сущности дела, организации и технике исполнения походных движений в степях. Он приобрел такие качества, как тактичность и умение держать себя по отношению как к младшим, так и к старшим. Начальники, ставившие ему задачи как офицеру Генерального штаба, в целом его службой были довольны.
М. Д. Скобелев на переходе из Бишакта командовал передовым отрядом. Он информировал основные силы об особенностях пройденного пути и старался предупредить их обо всем, что естественно могло обеспечить их движение беспрепятственно. Таким образом, марш был упорядочен. На каждом переходе Скобелев производил разведку в целях осмотра путей к колодцам. Таким образом, он обеспечивал надежную охрану источника воды. Действия Михаила Дмитриевича говорили о том, что он был очень предусмотрительным и осторожным в подобных случаях.
Действия не всех отрядов были одинаково удачными. Красноводский отряд полковника Маркозова из-за слабости его материального обеспечения не смог преодолеть 800-километровый маршрут через сыпучие барханы пустыни Усть-юрт. Выступив 19 марта из Чекишляра, он сразу же ощутил слабость своего вьючного транспорта. Верблюды, конфискованные у местного населения, были так истощены, что в первые же дни начали падать. Их поклажа оставлялась у дороги и подбиралась идущими следом войсками. Так, за первые три дня похода, проделав всего 23 версты, авангард отряда бросил 138 вьюков сухарей, что составляло его двухнедельный запас. Следовавшей арьергардом кавалерии пришлось поднять дополнительный груз из расчета до шести пудов на каждую лошадь. В результате кавалеристы шли пешком, но зато кормили сухарями животных.
16 апреля в районе колодца Игды произошла первая стычка отряда с туркменами. Казаки атаковали и обратили в бегство несколько тысяч кочевников. На поле боя осталось 22 убитых, 21 раненый и 288 пленных туркменских воинов. Кроме того, было захвачено более тысячи верблюдов и пять тысяч баранов. Среди казаков оказался всего один раненый. Но на этом удача отвернулась от красноводского отряда.
Наступили необычные даже для той местности жаркие дни. Туркмены-проводники советовали изменить маршрут и переждать несколько дней в оазисе Бала-Ишем, где могли отдохнуть люди и животные. Однако командир отряда решил продолжать путь, положившись на удачу.
19 апреля на рассвете первый эшелон, состоявший из казачьих сотен, тронулся в путь, стремясь достигнуть колодца Орта-кую. За ним выдвигалась пехота. Из-за невыносимой жары кавалерия за этот день с трудом преодолела 25, а пехота – 12 верст. При этом запасы питьевой воды были почти исчерпаны. Тем не менее на следующий день поход был продолжен.
Характер окружающей местности изменился к худшему. Песчаные бугры сменились высокими барханами, состоявшими из мелкой, раскаленной известняковой пыли. Пыль эта, взбитая тысячами ног, стояла в воздухе неподвижной стеной, затрудняла дыхание и покрывала все живое толстым непроницаемым слоем. В такой обстановке положение казаков с каждым часом становилось все более невыносимым. Лошади после каждого шага падали и поднимались с большим трудом. Люди теряли последние силы. Многие из них подвергались тепловым ударам, другие отставали от бессилия. Отряд вскоре растянулся на десяток верст.
Ночь не принесла облегчения. Наступил роковой день 20 апреля. Командир авангарда принял решение вернуться к пехоте, надеясь найти у нее воду. Это было не отступление, отползание уцелевших людей и животных. С наступлением дневной жары всякий порядок исчез. Упавшим помощь не оказывалась. Те, кто был в состоянии двигаться, тащились, бросив оружие и сняв всю одежду, вплоть до исподнего. Некоторые, раздевшись донага, рыли в песке ямы и ложились в них в поисках прохлады и тени…
Во второй половине дня показались верблюды с водой, высланные навстречу казакам пехотными командирами. Толпы бросились к ним, и пришлось приложить много сил, чтобы навести порядок. О продолжении похода уже не могло быть и речи. Маркозов решил возвращаться в Красноводск.
14 мая последние подразделения отряда достигли Красноводска. Почти все люди были больны, трое из них умерли в пути, еще 29 человек – уже в госпитале. Из 457 кавалерийских коней пало 177, из 3614 верблюдов погибло более двух с половиной тысяч. Несмотря на полный провал этой экспедиции, полковник Маркозов был удостоен личной благодарности главнокомандующего Кавказской армии великого князя Михаил Николаевича.
Действия других отрядов были более успешными. Мангышлакский отряд полковника Ломакина в пятидесятиградусную жару пересек пустыню, выдержав многочисленные стычки с кочевниками, и 18 мая около Мангита соединился с оренбургским отрядом генерала Веревкина. А двумя днями позже русские войска успешно выдержали крупное сражение с хивинцами, уложив на поле боя около 3 тысяч воинов противника.
Между тем состояние русских войск было плачевным. Люди оборвались до такой степени, что рубахи на их телах держались только на швах, везде просвечивалось голое тело. Офицеры были не в лучшем положении. Кителя износились, и у многих вместо пол по бокам болталась бахрома. Обувь была в самом плачевном состоянии. Плечи пехотинцев от винтовочных ремней покрылись ссадинами и болячками. Лица загорели до черноты, носы покрылись скорлупой, а щеки и уши – пузырями.
Сам Скобелев, израненный, больной лихорадкой, лежал в арбе, которую за отрядом тащили верблюды. Рядом с ним лежал другой раненый – штабс-капитан Кедрин.
– Неужели вам, подполковник, захотелось добровольно променять Петербург на пески? – как-то спросил он Михаила Дмитриевича.
Скобелев только хмыкнул.
– В Петербурге слишком много начальства, а здесь, в песках, я сам себе начальник, – ответил многозначительно. – Удачу не ловят в столице, она живет на полях сражений.
Мангышлакский отряд после соединения с оренбургским поступил под команду генерала Веревкина. Его начальнику стало известно, что хивинцы решили оказать сопротивление по левому берегу Амударьи. Лазутчики донесли, что около 5000 конных и пеших хивинцев с тремя орудиями сосредоточились у города Ходжейли. Начальником этого отряда был узбек Якуб-бей. Но русские продолжили наступление. Местами возникали мелкие стычки. Города Ходжейли и Мангит заняли без боя.
М. Д. Скобелев к тому времени оправился от ран и вернулся в строй. Веревкин приказал ему провести рейд и в наказание местным жителям разрушить некоторые туркменские аулы. Для этого ему было подчинено две сотни казаков.
Получив такую команду, Скобелев целые дни рыскал по окрестностям Мангита у горы Кобетау. Туркмены отчаянно защищали свои аулы. Происходили жестокие схватки. Но русские непременно одерживали победы, и густой дым от пожарищ обозначал их путь.
Весть о разорении аулов быстро разнеслась по краю. Местные правители бросились к Веревкину с изъявлением покорности. Первыми пришли депутаты от хивинских городков Янги-яба, Гурлен, Китай, Кята. За ними потянулись и другие…
Основные силы хивинцев пытались оказать сопротивление, но стреляли они издалека и очень плохо. Русские офицеры, практически не реагируя на огонь противника, развертывали свои подразделения, устанавливали артиллерию и давали дружный залп. Толпы хивинцев моментально рассеивались.
Тяжелее всего приходилось обозу, на который постоянно нападали мелкие отряды хивинцев, особенно по ночам. Незаметно подобравшись, они вырезали часовых и подавали условный сигнал своим товарищам. Те налетали уже конной группой, убивали людей, уводили животных, уносили все, что возможно, остальное предавали огню. В условиях постоянного недостатка материальных средств такие набеги для русских войск были более неприятные, чем прямые вооруженные столкновения с врагом.
Чтобы прекратить разорение обоза, Веревкин назначил его начальником Скобелева. Михаил Дмитриевич приказал увеличить силы охраны обоза, организовал постоянное наблюдение за степью, организовал дежурные стрелковые команды, назначил старших и при обнаружении противника приказал стрелять залпом. Эффективность огня резко возросла. Везде на пути отряда лежали трупы убитых хивинцев.
Штурм Хивы
26 мая русские отряды подошли к Хиве и осадили крепость. Это был город, достаточно хорошо приспособленный как для обороны, так и для мирной жизни. Современник о нем оставил следующие воспоминания:
«Хиву опоясывали высокие зубчатые стены с башнями. В город вели крытые ворота с тяжелыми башнями по бокам. Над городскими стенами возвышались купола мечетей и стрелы минаретов. Стены было две: одна снаружи, другая внутри города. Внутренняя стена, с частью города, которую она оцепляет, образовывала цитадель в одну милю длины и четверть мили ширины. За этой стеной находится ханский дворец, большая башня, несколько медресе и большая часть административных зданий. Стена защищена несколькими башнями. Время строительства этой стены скрывалось в глубине веков. Наружная же стена была построена в 1842 году, при хане Аллах-Кули, который вел войну с Бухарой. Он построил стену как дополнительную защиту своей столицы. Диаметр этой наружной стены по длиннейшему направлению составлял полторы мили, по кратчайшему – одну милю, высота – двадцать пять футов, но во многих местах она и выше.
У основания она была в двадцати пяти футов толщиной, но при вершине не шире трех и даже двух футов. Город окружен еще рвом от двадцати до двадцати пяти футов шириной. Ров этот я местами видал до краев наполненным водой, не хуже любого канала, тогда как в других местах он совсем пересох.
Пространство, заключающееся между наружною и внутреннею стенами, в одном месте почти сплошь покрыто гробницами. Это уже не первый случай, что мне приходилось замечать странный обычай туземцев устраивать могилы рядом с жилищами живых людей. То же самое находил я и прежде того на Хала-Ате, в Хазар-Аспе, наконец, во всем ханстве.
В другом месте весь промежуток между двумя стенами был засажен садами. И эта часть города, западная, самая приятная для жилья. Здесь множество вязов, фруктовых деревьев и маленьких каналов, так что по свежести воздуха этот квартал напоминает хорошенькое предместье или же маленький голландский городок, где каждая улица имеет свой канал. Вода доставляется сюда преимущественно из двух каналов… Внутри всех почти дворов при домах устроен маленький бассейн для домашнего обихода, наполняемый водой из каналов».
Несмотря на отсутствие самого крупного отряда генерала Кауфмана, Веревкин решил штурмовать Хиву. Однако из-за плохой его подготовки штурм не удался. Русские войска, потеряв четырех убитыми и 50 ранеными, отступили от крепости.
На следующий день хивинцы позволили русским подобрать своих погибших под стенами города, которые оказались обезглавленными и с распоротыми животами. Затем из ворот вышли парламентеры, которые были направлены к Кауфману, находившемуся в это время на подходе к городу. Пока шли переговоры, небольшой отряд, выделенный Веревкиным, во главе с полковником М. Д. Скобелевым, проникнув в город через брешь в воротах, без боя занял дворец. Несколько часов спустя с противоположной стороны через открытые ворота вступили в город войска, предводительствуемые самим генерал-губернатором. Так произошло занятие столицы ханства, которое затем в официальных документах было названо «штурмом».
11 июня 1873 года хивинский хан Сеид-Мухамед-Рахим-Богадур присягнул на верность России и издал указ об отмене рабства на всех принадлежавших ему территориях. Отказавшиеся повиноваться этому указу племена туркмен-иомудов через несколько дней были разгромлены русскими войсками, потеряв в бою 14 и 15 июня более 800 человек. Потери же русских войск за всю хивинскую экспедицию составили 33 человека убитыми и 131 ранеными.
Победы в Средней Азии были высоко оценены русским правительством. Генерал К. П. Кауфман был награжден орденом Святого Георгия 2-й степени. Этим же орденом 3-й степени были отмечены заслуги командующего войсками Сырдарьинской области генерала Н. Н. Головачева и начальника оренбургского отряда генерала Н. А. Веревкина. Еще пять офицеров получили ордена Святого Георгия 4-й степени, в том числе и М. Д. Скобелев. Начальнику штаба Туркестанского военного округа генерал-майору В. Н. Троицкому была вручена Золотая сабля, украшенная алмазами. Еще 23 генерала и офицера получили Золотое оружие.
После завершения Текинской экспедиции Скобелев по команде направил обстоятельную докладную записку, в которой изложил свое видение дальнейшего развития событий в том районе. Он, несмотря на молодость, чувствовал, что рано или поздно в Средней Азии России придется решать большие и сложные задачи. При этом он касался не только военной, но и политической стороны этого вопроса. Но, ввиду его молодости, в высших штабах не обращали внимания на его записки. Михаил Дмитриевич сохранял списки с этих записок и уже позже, когда вернулся из Ахалтекинской экспедиции, на одной из записок сделал следующую надпись: «На записку эту в свое время никто не обратил внимания… тем не менее, последующие события показали, что во многом я был прав. Все мной предположенное относительно Хивы было исполнено в 1873 году».
Необходимо отметить, что в Хивинской экспедиции участвовал американский корреспондент «New-York-Herald» Мак-Гахан. Он первый познакомил Европу с будущим военачальником и государственным деятелем. Мак-Гахан был свидетелем проведения разведки пути в Ортакую, которую провел Скобелев. Вот что он писал: «Проехать опасный путь почти одному, набросать на карту местность, найти и исследовать в пустыне колодцы и решить, какое количество воды они могли доставить, – это мог предпринять и блистательно выполнить только Скобелев».
Впоследствии между Мак-Гаханом и Скобелевым завязалась настоящая дружба, которая заставила Скобелева с отчаянием оплакивать своего друга, умершего в 1878 году от тифа в Константинополе, куда он добрался, совершив поход вместе с нашей Дунайской армией.
Художник В. В. Верещагин о Хивинском походе Скобелева в своей статье, опубликованной в Париже в 1887 году, в частности, писал: «Михаил Дмитриевич Скобелев в Хивинском походе прошел определенный этап в развитии своего военного таланта. В течение всего похода он проявил себя как энергичный, отважный воин, но вместе с тем и предусмотрительный, распорядительный. Внимательно вникал в организацию похода, маршрут движения, добивался точности знания местности и ориентировки; он заблаговременно совершал разведку колодцев и удерживал их до подхода основных сил. В этом походе он уже умело применял морально-психологический фактор как средство влияния на подчиненный ему личный состав. Также Скобелев обладал такими важными, необходимыми для военного человека качествами, как бесстрашие и удивительная храбрость».
В одном из архивных документов имеется характеристика служебной деятельности Скобелева во время Хивинского похода, дана ему непосредственным начальником полковником Ломакиным. Он пишет: «За все время похода мангышлакского отряда (1000 верст), командуя авангардом, подполковник Скобелев-2-й отличился примерной распорядительностью и попечением о нижних чинах. Под Истабасом разбил с горсткой казаков вдесятеро сильнейшего неприятеля. С 15 по 28 мая, командуя авангардом, отличался примерным мужеством и неустрашимостью».
Также представляет собой интерес отзыв члена Георгиевской думы В. А. Полторацкого. В нем подчеркивается, что выдающиеся способности и природный дар Скобелева ставят его гораздо выше многих. При этом автор Н. Кнорринг подчеркивает, что Михаил Дмитриевич «предприимчив и энергичен, но для достижения своих целей не останавливается ни перед какими средствами. Поэтому неудивительно, что Скобелев с его талантливостью и умом нигде не мог ужиться, перессорившись и восстановив против себя многих, чему явным доказательством служит его постоянная смена мест службы. Он переходил из одного военного округа в другой, нигде не удовлетворяя себя, но наживая массу врагов», и делает заключение, что «с подобной настойчивостью он, вероятно, добьется очень многого».
В завершение хотелось бы привести мнение о Скобелеве главного начальника Туркестана генерала К. П. Кауфмана. Приехав в Петербург после завершения Хивинского похода, он отзывался о Михаиле Дмитриевиче только положительно. И когда Константина Петровича начали просить об одном офицере, который «будет почище вашего Скобелева», Кауфман вспыхнул и после довольно резко заметил: «Не знаю, как ваш офицер, но Скобелев на деле показал себя молодцом. И я ручаюсь, что он себя вам еще покажет». Это означало, что после этого похода отношение к Скобелеву со стороны начальства в лице Кауфмана изменилось в лучшую сторону. Наместник, как опытный начальник, умел распознавать среди офицеров военные таланты; в Скобелеве он видел не только храбрость, но и образованность, талант. Кауфман считал, что именно такие офицеры нужны были на окраинах, где требовалось не только личное мужество, но и умение и желание ориентироваться в местных условиях.
Правда, известно, что Скобелев повел солдат на штурм Хивы с одной стороны в то самое время, как с другой городская депутация выходила с хлебом-солью для выражения командующему войсками полной и безусловной покорности. Верещагин вспоминал: «Генерал Кауфман рассказывал мне, что, зная уже о сдаче города и готовясь въехать в него, он был поражен и возмущен, услышав ружейные залпы и крики «ура!» – словом, настоящий штурм, затеянный Скобелевым». Причину этого поступка Верещагин видел в том, что «Михаил Дмитриевич выкинул такую лихую штуку» потому, что «хлопотал только об (Георгиевском. –
Но на этом Хивинский поход для Скобелева не был закончен. Из трех отрядов, посланных на Хиву, один, кавказский отряд, следовавший под начальством полковника Маркозова, не дошел до места назначения. По мнению некоторых, этот отряд «слишком торопясь прийти раньше других, измучили лошадей и заморили вьючных животных, так что в конце концов должен был во избежание гибели в степи воротиться, не дойдя до Хивы 70 верст». В результате эта часть маршрута, длиной в 70 верст, так и осталась не изученной. Для восполнения этого пробела было решено снарядить небольшой отряд пехоты, кавалерии и артиллерии. Скобелев вызвался командовать этим отрядом и обещал сделать глазомерную съемку всего пути. При этом он, конечно, знал, что по статуту ордена Святого Георгия в случае успеха он должен получить эту награду.
Михаил Дмитриевич изложил генералу Кауфману план своих действий, и тот согласился поручить разведку молодому офицеру.
4 августа 1873 года, переодевшись туркменами, Скобелев с пятью спутниками покинул лагерь. С ним ехали казак-уралец Андрей Лысманов, слуга Скобелева Козловский, мещанин Николай Игнатьев и три туркмена. Кроме прекрасных верховых было еще четыре вьючных лошади, на которых перевозили провиант и бурдюки с водой.
Ехали около шести часов и к полудню добрались до колодца Читао, который представлял собой маленький оазис. Около колодца даже местами пробивалась трава.
Отряд расположился на отдых неподалеку от колодца. Некоторые дремали. Но вдруг один из членов отряда вскочил на ноги. Вдали показалось три точки, которые быстро приближались.
– Туркмены!
Тогда туркменские проводники отряда вышли навстречу туркменам. Они переговорили, проводили гостей к дальнему колодцу и те, напившись, мирно поехали дальше. Опасность миновала.
Вскоре отряд Скобелева продолжил свой путь. До ночи проделали еще несколько десятков километров. Переночевав, на рассвете снова тронулись в дорогу. Шли через солончак. Слюна во рту стала солоноватой, губы пересыхали, мучили жажда, томил зной.
Отряд шел по следу крупного отряда туркмен. Встреча с неприятелем была очень вероятной, тем более, что впереди был колодец – Кизил-Чакар, куда стремились оба отряда.
Скобелев приказал вперед выслать разведку. Двое туркмен, выехав в разведку, вскоре вернулись и сообщили, что впереди – целый аул туркмен, уходивших от русских погромов. Но этот аул, пополнив запасы воды, уже ушел от колодцев. Путь до колодцев был свободен.
Но пришла другая беда – надвигалась буря. Скобелев приказал ускорить движение, и отряд достиг колодцев до ее начала.
Около четырех часов ревела песчаная буря. Люди и животные испуганно сбились в одну кучу, всех занесло песком, из-под которого выбирались более часу.
Отряд тронулся в дорогу дальше и к вечеру достиг развалин города Шах-Сенем. Развалины имели грустный и унылый вид, и слабо верилось, что когда-то здесь кипела жизнь. За Шах-Сенем пустыня несколько оживилась. Начали встречаться небольшие рощицы саксаулов. Но воды не было. Лошади так обессилели, что их пришлось вести на поводу. Запасы воды остались минимальные.
7 августа отряд Скобелева вышел к колодцам Нефес-Кули и обнаружил там следы пребывания того же туркменского аула, с которым едва не столкнулись у колодца Кизил-Чохар. Но имущество, оставленное туркменами, говорило о том, что аул вернется обратно к этому колодцу.
Скобелев, не дожидаясь этого и отряд которого по пути к тому времени уже выполнил разведывательную задачу, решил возвращаться обратно в Хиву.
Всего эта разведывательная экспедиция продолжалась семь дней. За это время по безжизненной пустыне было пройдено более 600 верст. По пути следования Скобелев составил карту. В результате этой разведки было установлено, что кавказцы повернули назад, не дойдя лишь 15–17 верст до колодцев, по той причине, что там в то время, по сведениям лазутчиков, находился сильный туркменский отряд в 15 000 человек. Доброе имя командира кавказского отряда не пострадало.
Узнав об этой разведке Скобелева, В. В. Верещагин спросил его:
– Неужели вы никого не встретили на пути, кто бы признал в вас русского?
– Конечно, встречался народ, но я всегда высылал вперед моих джигитов; они заводили разговоры о том о сем, главным образом, разумеется, об урусах, рассказывали при нужде и небылицы, чем отвлекали их внимание, а я тем временем проскальзывал вперед…
В частности, на третий день пути, совершив переход в 34 версты и едва напоив лошадей, небольшой отряд заметил приближающуюся к их колодцам партию человек в 30 иомудов.
Туркмены-проводники немедленно уложили Михаила Дмитриевича на землю, накрыли его кошмами, категорически потребовав не подавать никаких признаков жизни, пока иомуды не уедут в степь. 5 часов кряду пролежал Скобелев под кошмами под видом больного лихорадкой караван-баши, поджидая, пока отдохнут и уедут иомуды.
Действительно, за эту рекогносцировку Михаил Дмитриевич прямо по статуту получил давно желанный им Георгиевский крест. Генерал Кауфман рассказывал мне в 1874 году в Петербурге, что, поздравляя Скобелева с крестом, он прибавил:
– Вы исправили в моих глазах ваши прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили».
Сам М. Скобелев свои действия во время хивинского похода оценивал очень прозаично, хотя и с определенной степенью своего превосходства над другими. Так, в частности, в одном из интервью для журналистов он говорил следующее:
«В апреле началось движение войск эшелонами. Сначала я находился при одной из колонн и исполнял разные поручения. У колодцев Баш-Акта мне поручено было командование отдельной небольшой колонной. Подвигались вперед мы медленно, испытывая страшные лишения: жара доходила до 45О, духота и сухость воздуха были невыносимы; кругом, куда ни бросить взор, безжизненная пустыня, бесконечные пески, пески. Вода в колодцах была большею частью скверная, солоноватая; колодцы глубоки, иногда до 30 саженей, и доставать воду при таких условиях было очень трудно и эта операция производилась крайне медленно. Иногда воды недоставало не только для лошадей, верблюдов, овец, которые сопровождали отряд, но даже для людей. Наконец мы поднялись на Усть-Урт. Сухость воздуха и духота еще более увеличивались, было несколько песчаных ураганов… Словом, мы вступили в царство настоящей пустыни… Вообще, весь этот поход – это непрерывная борьба с природой. О неприятеле ни слуху ни духу! Пищу люди получали более скромную, горячую почти не ели вследствие недостатка топлива.
Двигались утром и вечером, днем же отдыхали, или вернее, мучились, пеклись на солнцепеке, так как палаток у нас не было (брали только самое необходимое). Бывали случаи, когда люди окончательно падали духом, отставали во время похода, и приходилось прибегать даже к крутым мерам, чтобы их поддержать. Раз я одну роту провел под барабан и на плечо верст шесть, чтобы поднять в них энергию. Особенно тяжелые сцены приходилось наблюдать у колодцев при раздаче воды: люди превращались тогда чуть не в зверей и только благодаря офицерам порядок устанавливался.
При дальнейшем движении отряда к городу Кяту я получил другое назначение – командовать авангардом. Двигаясь во главе оренбургского и кавказского отрядов, я с казаками по пятам преследовал отступавшие к своей столице неприятельские полчища. Хивинский арьергард старался портить дорогу, разрушал и жег мосты через арыки, вообще всеми силами затруднял наше движение. Мне приходилось несколько раз буквально наскакивать на них и мешать им жечь мосты, портить дорогу… С поднятыми шашками бросались мои казаки на хивинцев, и последние, бросая работу, поспешно отстреливались, садились на коней и улепетывали во всю прыть.
Некоторые поломки мы быстро чинили (один мост, помню, впрочем, исправляли целую ночь), и отряд беспрепятственно подвигался вперед. 25 мая я с авангардом подошел к городу Кот-Купырь, который находится верстах в 30 от Хивы. Заметив, что несколько человек хивинцев зажигают мост с целью не допустить, чтобы мы вошли в город, я с казаками карьером понесся к мосту. Хивинцы бежали к садам и оттуда открыли огонь. Вслед затем мы подошли почти к самой Хиве и остановились у городских стен верстах в 5–6».
22 июля 1873 года для участников Хивинского похода была учреждена специальная награда – «За хивинский поход». Этой медалью были награждены все участники похода от высшего командного состава до нестроевых нижних чинов Туркестанского, оренбургского, мангышлыкского, красноводского отрядов и Аральской флотилии. Кроме военных чинов эти награды получали также гражданские чиновники различных ведомств, находившиеся в этих отрядах, священники, медики, волонтеры и даже местные джигиты, находившиеся при русских войсках.
Оставленный на престоле Коканда Худояр-хан вел себя очень послушно, соблюдая договор 1868 года и различные распоряжения туркестанского генерала-губернатора. Русские купцы могли теперь свободно разъезжать по всему ханству и торговать без всякой опаски. Хан беспрекословно выдавал русским властям всех, кто был замечен во враждебных действиях по отношению к России. Все, казалось бы, складывалось в пользу России. Кауфман писал: «Дальнейшие отношения наши к Коканду теряют… характер внешних сношений и принимают значение домашних, более близких, чем существующие между двумя соседними губерниями».
Кокандская экспедиция
Положение русских в Средней Азии продолжало оставаться напряженным. В 1875 году крупное восстание вспыхнуло в Коканде. Кокандский хан Худояр бежал в Ташкент, а власть узурпировал бек Пулат – ярый противник России. В конце июля и начале августа отряды кочевников совершили ряд нападений на русские посты, располагавшиеся между Ходжентом и Ура-Тюбе.
К середине 1875 года восстание охватило не только Ферганскую долину, но и докатилось до главной русской ставки – Ташкента. После объявления «газавата» в него включились все слои населения Кокандского ханства. Этому во многом способствовали находившиеся там английские агенты, который всячески стремились не допустить усиления России в том регионе. 8 августа 15-тысячное кокандское войско атаковало Ходжент, но было отражено его защитниками. Отойдя от города, азиаты начали готовиться к новым нападениям.
Определив местонахождение вражеских орд, Кауфман направил против них отряд генерала Н. Н. Головачева, который 11 августа нанес поражение противнику в долине Ангрена. А на следующий день и сам генерал-губернатор выступил в поход из Ташкента во главе отряда из четырех тысяч человек при 20 орудиях. При этом вся конница, насчитывавшая тысячу сабель, была доверена полковнику Скобелеву, популярность которого в войсках все возрастала.
Русские войска устремились к городу Махраму на Сырдарье, где, по сведениям лазутчиков, находилась 60-тысячная армия Пулат-хана. 22 августа на подступах к Махраму, под личным руководством наместника, они отразили несколько ударов передовых отрядов противника, а двумя днями позже разгромили основные силы кокандцев. Потери неприятеля составили 3 тысячи человек убитыми и 8 ранеными. Среди последних был и М. Д. Скобелев, получивший сабельную рану в ногу выше колена, но не пожелавший оставить строй.
Довольно легкая победа была определена несколькими факторами. Во-первых, войска хана, состоявшие не столько из гвардии, сколько из ополчения, не могли противостоять регулярным русским войскам. Во-вторых, далеко не все кокандцы желали умирать за своего хана, поэтому их стойкость в бою была крайне низкой. В-третьих, существенную роль сыграл и заблаговременный подкуп некоторых кокандских старшин, который удалось организовать русским властям через купцов.
После поражения новый хан Насреддин с нарочной депутацией прислал туркестанскому наместнику сообщение о своей капитуляции. Кауфман ввел войска в Коканд и, сохранив престол за Насреддином, пересмотрел границы Кокандского ханства. Он урезал часть земель ханства, а Наманганское бекство присоединил к Туркестану под названием Наманганского отдела, начальником которого был назначен М. Д. Скобелев.
Кокандцы на некоторое время присмирели, но в конце года их действия против русских постов вновь участились.
Генерал Кауфман, находившийся в то время в Петербурге, телеграммой приказал генерал-лейтенанту Г. А. Колпаковскому занять Кокандское ханство, усилив его войска наманганским отрядом генерала М. Д. Скобелева, который после выполнения поставленной задачи должен был занять пост начальника новой Ферганской области. Однако честолюбивый Скобелев решил, что сможет выполнить всю задачу самостоятельно.
6 февраля 1876 года отряд Скобелева начал движение к Коканду.
Скобелев с казаками шел в авангарде. 20 августа русские вошли в Ходжент, затем начали продвижение на территорию кокандского ханства.
Кокандцы, оказывая сопротивление, медленно отходили к Сырдарье, на левом берегу которой стояла сильная крепость Махрам, обнесенная высокой глиняной стеной и опоясанная глубоким рвом. На вооружении крепость имела 24 орудия. Штурм этой крепости с фронта через большое болото мог провести к большим жертвам.
Поняв это, Кауфман поручил Скобелеву обойти крепость с фланга. Еще один отряд был направлен хивинцам в тыл. С фронта русские открыли по крепости артиллерийский огонь. Таким образом, штурм начался одновременно с трех сторон.
Поняв безнадежность сопротивления, кокандцы начали покидать крепость, но попали под удары конницы Скобелева. Вспыхнул кровавый бой. Под Скобелевым была убита лошадь, сам он был ранен шашкой в колено. Бой перерос в погоню, которая продолжалась несколько верст, до тех пор, пока казаки не наткнулись на другой большой отряд кокандцев, спешивших на подмогу крепости. Из преследователей они сами превратились в преследуемых. Но Скобелев смог не допустить паники и обеспечить организованный отход своего отряда.
Кауфман настолько был в восторге от действий Скобелева в этом бою, что, сняв с себя Георгиевский крест 3-й степени, надел его на Скобелева. С той минуты они стали друзьями до конца своей жизни.
Колпаковский, узнав о начале движения отряда Скобелева, также устремился к Коканду с войсками, но опоздал. Наманганский отряд без боя занял город, пленив его правителя и захватив 73 орудия. В пути следования Колпаковский получил письмо Скобелева следующего содержания: «Депешу Вашу от 4 апреля получил 7, к сожалению, уже в 16 верстах от Коканда, когда узнал, что хан выезжает ко мне навстречу. Свидание произошло в кишлаке Ак-Мулла. Бывший хан, пораженный нашим неожиданным появлением, повиновался объявленной ему воле Государя, – писал Михаил Дмитриевич, а далее, уже с явной издевкой добавлял: – Окончательное усмирение ханства произойдет лишь тогда, когда Ваше превосходительство – высший представитель русской власти в Средней Азии, прибудет в Коканд».
Колпаковкий, обидевшись на удачливого соперника, решил лишить его и подчиненных заслуженных наград за успешно проведенное дело. Однако Кауфман грудью встал на защиту своего любимца. «Молодецкие дела генерала Скобелева, всего наманганского отряда и пособников генерала Скобелева составляют мою гордость и дают им всем право на горячее ходатайство о награждении отличившихся», – писал он Колпаковскому. Тому не оставалось ничего другого, как подчиниться воле начальника и, уступив славу победителю Скобелеву, довольствоваться торжественной встречей, которая была ему организована Михаилом Дмитриевичем при въезде в Коканд 15 февраля. Сам Скобелев за эту победу был пожалован Золотой саблей с надписью «За храбрость».
Поделиться книгой: