Суринам

— Вот он, мой русский еврей. С голубыми глазами. — Она повернулась к Илье. — Ты же знаешь, я с тобой только потому, что ты еврей. Семя Авраама, избранный народ. Веди себя хорошо, не как всегда; мама будет тебя оценивать. Как только ты пойдёшь спать, она бросится обсуждать тебя с папой и Кэролайн.

— Адри! — Миссис Рутгелт мягко улыбнулась Илье. — Как вы выносите её болтовню?!

Для Ильи Парамарибо был первыми нетуристическими тропиками; до этого он видел только Сан-Мартин и Вьекес-Айланд, два карибских курорта, куда ездил с женщиной из Нью-Джерси.

Здесь тропики выглядели резче, некрасивее и менее похожими на рекламные фотографии в окнах турагентств. По пыльным улицам ездили старые машины вперемежку с телегами, запряжёнными безразличными осликами и безнадёжно худыми лошадьми. Люди двигались не торопясь и были воплощением всех оттенков чёрного, красного и коричневого. Белых Илья не видел ни одного.

«Ренджровер», который шофёр миссис Рутгелт вёл, не обращая внимания на остальное движение, был странно уместен на этих улицах. Быть может, решил Илья, так кажется, когда сидишь внутри. Или это семейная способность Рутгелтов делать привычные для них богатство и комфорт естественными в любой обстановке.

В машине было прохладно, кондиционер на максимуме; Адри что-то рассказывала матери по-голландски, миссис Рутгелт улыбалась в ответ краями губ, и Леонард Коэн пел о том, что знает каждый. На Илью никто не обращал внимания, и он был за это признателен.

Через час они въехали на засаженную магнолиями, пальмами и олеандрами улицу и остановились у огромных тёмно-серых ворот из кованого железа. С обеих сторон тянулся шестиметровый забор. Ворота открылись, и их встретили два вооружённых охранника в камуфляжной форме с карабинами в руках. Рядом сидел коричневый доберман.

Машина проехала по длинной гравиевой дороге сквозь сад (в нём пряталось множество небольших построек) и остановилась на большом кругу с фонтаном посредине. Отсюда был виден дом.

Дом казался бесконечным; он шёл полукругом, в испанском стиле: с резными башнями по бокам и множеством веранд, опоясывающих дом на каждом из трёх этажей. Веранды были увиты бугенвиллеей, и из центра каждого лилового цветка выглядывал жёлтый глазок-звёздочка. Вдоль дома тянулась высокая каменная изгородь с полукруглыми арочными окнами, в которые были вставлены железные кованые решётки. Сквозь решётки было видно внутренний двор и длинную мраморную лестницу, ведущую в дом. Чтобы попасть во двор, нужно было пройти под аркой, отделанной серым неровным камнем. Рядом с аркой висел большой колокол. У дома было имя — Хасьенда Тимасу. Что это значило, Илья так и не выяснил.

Их встречали. У фонтана стояли двое скудно одетых среднего возраста мужчин и пожилая женщина. Женщина была тоже чёрная, но в отличие от мужчин с азиатскими чертами лица. В руках она держала зонтик от солнца.

Адри обняла женщину, и они застыли, а потом начали целовать друг друга в щёки и протяжно говорить на непонятном языке.

Мужчины сказали Илье что-то дружелюбное и стали доставать из машины багаж. Шофёр в выгрузке багажа не участвовал. Илья хотел взять свою сумку, но его вежливо отстранили, объяснив что-то, что он не понял.

Миссис Рутгелт отдала мужчинам какие-то указания и повернулась к Илье:

— Это Ома, моя тётя, сестра Адриной бабушки, моей мамы. Она всегда жила с нами. Адри — её любимица. Пойдёмте в дом, а то сгорите на солнце. Адри сейчас придёт.

Они прошли через арку с кованой дверью-решёткой (Илье очень хотелось позвонить в колокол, но он не решился) и оказались во внутреннем дворе, с бесконечными клумбами цветов всех оттенков и огромными деревьями, названий которых Илья не знал. Кроны этих неизвестных деревьев полностью затеняли двор. Сквозь них осколками синего редело небо. Рядом с одним из деревьев спал гигантский попугай с кольцом на ноге. От кольца тянулась толстая цепь, которую прибили к неизвестному Илье дереву большим гвоздём.

В доме было прохладно и стоял полумрак. Свет струился внутрь сквозь прорези ставен. Адри куда-то исчезла, и миссис Рутгелт повела Илью через комнаты, заставленные тёмной деревянной мебелью. Он тут же запутался в казавшихся ненужными коридорах и старался держаться к ней поближе. В одной из комнат стояло пианино с резной крышкой и четыре кресла с высокими спинками на очень низких ножках. Больше в ней ничего не было.

В последней комнате было светло и только три стены, а вместо четвёртой — открытый проход на веранду. Здесь под навесом на плетёных диванах и креслах с подушками сидели Рутгелты и, зажимая звуки, говорили по-голландски. В углу висел огромный гамак, прикреплённый толстыми канатами к кольцам под навесом.

В гамаке лежала Адри в обнимку с самой красивой женщиной в мире. Илья увидел женщину и остановился: он не мог поверить, что такая красота действительно существует.

Адри рассмеялась, а потом сказала:

— Не смущайся, она так действует на всех мужчин. Я уже давно не ревную. Это Кэролайн, а там папа и Руди. Очнись же, она никуда не убежит, ещё насмотришься.

Оба, мистер Рутгелт и Руди, были на голову выше Ильи и с их по-семитски тонкими лицами выглядели как эфиопы. Руди был более светлокожим и чаще улыбался. Мистер Рутгелт пожал Илье руку и попросил называть его Эдгар, но Илья сразу понял, что к нему можно обращаться только «мистер Рутгелт». Он был одет в белые полотняные брюки и белую же рубашку навыпуск. Как и все, кроме Ильи, он был босиком.

Разговор перешёл на английский, на котором все Рутгелты, кроме Руди и Адри, говорили с подчеркнуто британским акцентом. Руди и Адри говорили как американцы, как белые американцы. Мистер Рутгелт иногда вставлял голландские слова, но тут же извинялся и переводил сам себя.

Адри выбралась из гамака и залезла в одно кресло с Омой. Она положила ей голову на грудь, и Ома стала что-то тихо напевать не по-голландски (позже Илья выяснил, что это срэнан-тонго, местный креольский диалект, образованный из африканских, голландских и индейских слов).

Кэролайн почему-то извинялась перед Ильёй, что её муж Гилберт не смог прилететь в этот раз. Илья не очень понимал, отчего она считала, что он так ждал этой встречи, и старался не смотреть на её ноги в узкой короткой юбке. Он старался смотреть на цветочные горшки, расставленные вдоль балюстрады, но не знал, насколько это у него получалось.

На веранду вышел огромный тигровый мастиф и недоверчиво обнюхал Илью. Потом мастиф подошёл к креслу, в котором сидели Ома и Адри, и, тяжело вздохнув, лёг и тут же заснул. Ома поставила на него ноги.

Беседа шла ни о чём: как прошёл полёт, что Илья знает о Суринаме, что хочет посмотреть, где ещё был в Южной Америке. Илья, однако, понимал, что все, кроме Омы, его внимательно оценивают. Вопросы скоро иссякли, и жизнь веранды постепенно соскользнула в ритм предвечерних тропиков — с покачиванием гамака, цоканьем кубиков льда в длинных стаканах и шелестом босых ступней по каменному полу.

В саду мягко кричали птицы, и казалось, времени нет и не нужно. Затем сумерки вдруг вылезли из-под верхушек деревьев и заполнили всё вокруг лиловой пеленой. Сам собой включился свет, и появились ночные бабочки. Миссис Рутгелт ушла в дом, и скоро высоко под навесом веранды зазвонил колокольчик: ужин.

ПАРАМАРИБО 2

ЗАВТРАК в доме Рутгелтов был большой, медленной и долгой едой, потому что Рутгелты никогда не обедали и вообще не ели днём. Завтракали на веранде, но не на той, где Илья познакомился с семьёй; та веранда использовалась для разговоров вне еды, семейного времени вместе, лёгких аперитивов перед ужином и называлась «Семейная». Завтракали и ужинали на нижней, примыкавшей к кухне веранде с огромным столом на двадцать человек. Эта веранда так и называлась — «Кухонная». Она была отгорожена от сада каменной балюстрадой, по поверхности которой тянулись встроенные лотки с цветами. В двух дальних от стола углах веранды стояли низкие плетёные столики с креслами, туда мистер Рутгелт и Ома уходили курить после еды. С навеса над верандой свешивались длинные узкие ленты, на них жужжали приклеившиеся мухи. Перед ужином ленты убирали и вешали свежие.

В доме было ещё две веранды: Верхняя — на третьем этаже, куда выходили семейные спальни, и веранда с шестью креслами на крыше. Что делали там, оставалось загадкой; впрочем, Илья на ней никогда не бывал.

Веранды носили голландские названия — Het Terras van de Familie, het Terras van de Keuken, Hoger Terras и het Terras van het Dak, которые Адри перевела для Ильи: Family Terrace, Kitchen Terrace, Upper Terrace и Roof Terrace. Английские названия были короче и радовали понятностью, хотя Илье нравились голландские Keuken и Hoger: в них чувствовались определённость и предназначение.

За завтраком говорили о планах на день и обсуждали отсутствие за столом (и вообще в доме) Руди; это обсуждалось по-голландски, но Адри перевела Илье все замечания мамы и Кэролайн по этому поводу. Мистер Рутгелт не участвовал в обсуждении и расспрашивал Илью о шансах республиканцев на предстоящих выборах в США. Он был удивлён, что Илья не собирается голосовать.

В конце концов все согласились, что самое лучшее — взять катер и подняться по реке к водопаду, где находился песчаный пляж. Появившийся в конце завтрака Руди предложил поехать на Уайт Бич в Домбург, но был высмеян сёстрами за своё «американское» пристрастие к комфорту.

Илье объяснили, что Уайт Бич это искусственный пляж с сетками от пираний, а его отвезут на настоящий дикий пляж у водопада.

— Ведь это то, что Илья хочет, не так ли? — утверждала Кэролайн.

Илья в принципе не возражал против комфорта и защиты от пираний, но, посмотрев в бархатные ночные глаза Кэролайн, решил согласиться. Рядом с ней хотелось быть героем. Рядом с ней вообще хотелось быть.

Мистер Рутгелт остался дома, пожелав всем хорошей поездки. Он стоял на крыльце и смотрел, как они садятся в машины. Мастиф сидел рядом и спал.

Река начиналась недалеко от дома Рутгелтов, но до пристани, где находился катер, нужно было ехать более получаса. Катер был большой, метров пятнадцать, и Руди уверенно вёл его по широкой коричневой реке. Река называлась просто — Суринам.

Они быстро проплыли через город, и по берегам потянулись джунгли с лачугами и мостками для лодок. Чёрно-синие дети плескались в воде, женщины в длинных юбках и платках, закрученных на голове как тюрбаны, занимались домашней работой. Вокруг женщин ходили худые курицы, недовольно клокоча в вязкий тропический воздух.

Становилось жарко; женщины на катере пересели под навес. Ома открыла зонтик, и сёстры пытались её убедить, что зонтик под навесом не нужен. Ома не слушала и крепко держалась за зонтик обеими руками. Руди снял майку и обвязал ею голову; он был сложён так, что каждый мускул можно было видеть отдельно. Он ни с кем не разговаривал, но часто улыбался, единственный в семье. Казалось, Руди не очень знает, о чём нужно говорить с Ильёй и нужно ли.

На корме, отдельно от всех, безразличные к солнцу, курили оба водителя, которые привезли их на пристань. Один из водителей сидел на корточках, и Илья не понимал, как у него не затекают ноги. Изредка водители плевали в воду за бортом, стараясь попасть в белую пену, бежавшую за катером.

Скоро берега стали необитаемыми, и казалось, что никакого города никогда не было и быть не могло. Джунгли густились по берегам реки, не позволяя взгляду проникнуть внутрь, храня свою жизнь от посторонних. Не было видно животных и вообще никаких следов жизни. Только птицы кружились над головой, встревоженные клёкотом мотора, и пытались криками прогнать катер из своего пространства. Несколько раз они проплывали мимо убогих рыбацких лодок, и Руди сворачивал в сторону, чтобы не задеть сети.

Неожиданно река широко изогнулась, и Илья услышал гул падающей воды раньше, чем увидел водопад. Шум приближался, нарастал, словно бежал навстречу. Катер обогнул большой жёлтый буй посреди реки и повернул к песчаному берегу напротив водопада. Руди остановил мотор и бросил якорь.

Их протащило метров шесть назад по течению, потом катер мягко дёрнулся и остановился. Один из водителей спрыгнул в воду, не снимая тёмных брюк, а другой стал подавать ему свёрнутые в рулон брезент и длинные колья. Затем он тоже прыгнул в воду, и они быстро установили на пляже большой тент и вернулись за складными креслами и пластиковыми ящиками со льдом, в которых хранились напитки и еда.

Потом водители перенесли Ому и усадили в одно из кресел под тентом. Пока её несли, Ома продолжала держать в руках зонтик. Когда все Рутгелты и Илья расселись под навесом, водители ушли к дальнему концу пляжа, где росли деревья, не дававшие тени. Здесь они легли на песок и мгновенно заснули.

ПАРАМАРИБО 3

АДРИ пришла к нему только на третью ночь. Все эти ночи они спали отдельно, и даже в течение дня Адри старалась не оказываться рядом. Илье было трудно привыкнуть к ночному одиночеству, но одиночество дневное было ещё труднее и незаслуженнее. В Нью-Йорке они всё время касались друг друга. Были вместе. Илья хотел обратно в Нью-Йорк.

Она скользнула под москитную сетку и прижалась к нему своим длинным узким телом. Илья стал целовать её в шею, затем тронул языком сосок (он не видел в темноте, но знал, что сосок кофейного цвета). Адри отстранилась и, перевернув его на спину, оказалась сверху.

Она шепнула на выдохе:

— Хочу тебя поцеловать. — И через мгновение её мягкие влажные губы были там, где он желал их больше всего, и её пальцы помогали ласкам.

Илья слышал сквозь любовь, как обиженные москиты звенели за сеткой, не понимая, отчего эти двое не хотят, чтобы их кусали. Сетка скоро упала и поймала, опутала их сплетённые мокрые тела словно кокон. Они продолжали переворачиваться и совсем запутались в сетке и друг в друге.

Москиты зудели вокруг, но боялись на них садиться.

Потом Адри повесила сетку обратно, принесла мокрое полотенце и обтёрла Илью и себя. Они расправили простыни и легли — её голова у него на плече, её пальцы продолжали его ласкать, искусно поддерживая возбуждение, которое и так не хотело угасать. В комнате стояла мутно-коричневая ночь, плотная, как туман.

У Адри не было предпочтений в любви. Обычно, если Илья спал с женщиной больше двух раз, он начинал понимать, что и как она любит делать и что она любит, чтобы делали с ней. Он всегда был очень внимателен к женщинам и старался выучить их эмоциональные и физические реакции, узнать их вкусы, чтобы любить их правильно, как им хочется.

Некоторые хотели, чтобы их долго готовили, ласкали и возбуждали, другие — наоборот, чтобы их взяли словно насильно и вошли в них грубо и сразу. Были женщины, что хотели иногда одного, а иногда другого, и это было как игра, где нужно угадать её настроение и быть таким, как ей хочется в этот раз. Но всегда оставалось что-то, что каждая ценила больше всего: кто-то любил сзади, кто-то — быть сверху, одна хотела, чтобы её ласкали языком до конца, а другая — чтобы пальцами внутри, где пряталась та самая точка, шероховатый центр оргазма, что ждал, пока его найдут и начнут трогать, сначала нежно, а потом всё сильнее и сильнее, пока наслаждение не накопится капля за каплей и не взорвётся, заполнив собой низ живота и освободив его от скопившегося ожидания. Некоторые женщины любили, чтобы им говорили слова, чтобы мужчина рассказывал, что он с ними сейчас делает и что хочет делать, а другие желали полной тишины, чтобы они сами могли придумать всё, что мечталось.

Илья сознавал, что для многих женщин он — лишь инструмент их фантазий и в этот момент они не здесь и не с ним. Он не обижался и старался соответствовать их нуждам и знал, что никогда не будет полностью таким, как они хотят, потому что они хотели не его, а другого, которого не было с ними в данный момент, а часто не было и совсем.

С Адри он занимался любовью каждую ночь, и утром тоже, и всё не мог понять, что ей действительно нравится, потому что казалось — ей нравится всё. Илья был достаточно опытен, чтобы знать: так не бывает. Женщины, особенно молодые, были любопытны и хотели пробовать разные вещи, но у каждой было то, что она любила больше, что доставляло наслаждение. Женщины были готовы делать и делали другие вещи тоже, но обычно они делали это, чтобы доставить удовольствие партнёру, и ждали, терпеливо ждали того, что им действительно нравилось.

Любовь была как мелодия, и нужно обладать слухом, чтобы услышать правильную ноту, а всё остальное — аранжировка, остального могло и не быть. Адри же казалась каждую ночь разной, и Илья чувствовал, что ласки, от которых она умирала вчера, её тело отвергает сегодня, что реакция плоти, уже казавшаяся ему безусловной, исчезла и она хочет другого и по-другому. Каждая ночь с ней была первой, и он должен был выучивать её заново, чтобы на следующую ночь всё выученное оказалось неправдой.

Они говорили о вчерашней поездке на катере, и Адри допытывалась, кто лучше выглядел в купальнике — она или Кэролайн.

— Скажи мне правду, — приставала Адри. — Но помни, что я держу в руке. Пусть ответ будет правильным.

Она сжала его чуть сильнее для подтверждения угрозы. Это было немножко больно и очень приятно.

— Сделай так ещё, — попросил Илья.

— Сделаю, когда ответишь. Или вообще перестану трогать.

И перестала, убрав руку. Илья положил её руку обратно и накрыл своей ладонью. Они полежали какое-то время молча, ласки возобновились, и её пальцы стали всё требовательнее. Затем Адри потянула Илью к себе, на себя, в себя, и он взял её, войдя внутрь и чувствуя, что она хочет, чтобы он сделал ей больно. Он прижал её руки к подушке и входил в неё, будто брал насильно. Он чувствовал, что это, как она хочет сейчас, но знал, что в следующий раз всё будет по-другому. Следующий раз с ней снова будет первым.

Когда Илья проснулся, утренний свет уже пробрался сквозь щели ставен и разлиновал стены узкими жёлтыми полосами. Адри не было, но она оставила свою красную ленту для волос, повязав её там, где ночью были её пальцы и губы.

Илья пошёл в душ и долго мылся, не снимая ленту, пока она не стала скользкой от мыла и не упала на шершавый каменный пол. Потом он надел шорты, повязал ленту вокруг шеи как галстук-бабочку и отправился завтракать на Keuken Terras.

ПАРАМАРИБО 4

ЖИЗНЬ в Суринаме напоминала Илье Сибирь, куда он был сослан после тюрьмы. И здесь и там жизнь шла на выживание, и Илья сразу почувствовал, узнал растворённую в здешнем воздухе повседневность беды, что висела над сибирской землёй так же низко, как и скудное тамошнее солнце. Здесь это ощущение было ярким и жгучим, как красное солнце тропиков, что находит человека в любой тени и сжигает дотла. Люди вокруг жили трудно, жили от утра до вечера, без тоски о прошлом, без планов на будущее, без надежды в настоящем. Илья знал эту жизнь; он и сам так жил долгие пять лет заключения, что пролетели удивительно быстро и остались с ним насовсем.

Тюрьма была словно сон, просмотренный фильм, отдельный от его настоящей жизни, хотя никакой другой жизни у него не было. Он помнил, как после освобождения, уже в эмиграции, всё не мог побороть привычку смотреть в чужие тарелки: вдруг там сытнее. Он никогда не жалел, что сидел, и не променял бы это на другое.

Многие сочувствовали, сокрушались, что он провёл в тюрьме лучшие годы молодости — с двадцати трёх до двадцати восьми. Он соглашался, но лишь с тем, что эти годы действительно были лучшие.

После перестройки (и гласности), когда Илья уже жил в Америке, он узнал, что статью, по которой его осудили, отменили совсем. А потом не стало и самой страны, в преступлении против которой он был повинен. Антисоветская пропаганда стала таким же историческим прошлым, как Гражданская война, ведь советской власти больше не было. Не было и Советского Союза, его родины, и вместо неё стала странная, далёкая страна — Россия, настоящая заграница.

Обсуждать эти перемены с Антоном не получалось: Антон совсем не помнил советской жизни; его родиной было его детство. Он с трудом говорил по-русски и не понимал горечи Ильи по утраченному прошлому.

— Ну и хорошо, — успокаивал он Илью. — Не стало, и хорошо. Теперь там всё будет по-другому, как здесь. И сажать никого больше не будут.

Антон все-таки был безнадёжно американец.

Как ни странно, Адри понимала Илью лучше. Жизнь её семьи была так же разделена на две части, до и после. До — это до независимости, в Суринаме, и после, в Голландии. Независимость заставила их покинуть родину, и память об этом жила в семье рассказами и воспоминаниями о бегстве. Сама Адри никогда не жила плохо, ни здесь, ни там, да и никто из Рутгелтов плохо не жил.

Семья, однако, как и Илья, прошла через опыт подчинения личной судьбы ходу истории, и это их объединяло. Илья, правда, поначалу не мог понять, почему они вообще должны были бежать.

— Вы же не колонизаторы, не белые, — удивлялся Илья. — За что вас-то?

— Ты не понимаешь, — объясняла Адри. — Раса здесь вообще ни при чём. Это всё экономика. Знаешь, бразильцы говорят: «Деньги делают тебя белее». Богатый в третьем мире — уже белый.

Только здесь, в Суринаме, он полностью понял, что Адри пыталась ему объяснить.

Сейчас они бродили по парамарибскому рынку; Ома с ними, зонтик крепко зажат в руке.

Вокруг кипел людской хаос, и на длинных досках, поставленных на пустые бочки, были разложены овощи и фрукты, которых не могло существовать в природе. Из дальнего конца крытого зала несло густым сырым запахом свежей рыбы. Какие-то люди спали на земляном полу, среди гнилых овощей, объедков и прочего мусора, и покупатели переступали через них, наступали на них, а те лишь сворачивались в клубок и продолжали спать, словно ничто не могло их заставить верну ться в эту реальность.

Адри шла сквозь толпу, окутанная своей привилегированностью, как коконом. И хотя многие здесь были светлее её кожей, не возникало сомнений, кто был раньше хозяином, а кто рабом.

Они остановились около лотка с фруктами. Ома долго приглядывалась к длинным плодам папайи (таких больших Илья никогда не видел в Нью-Йорке), гладила их жёлтую кожу и наконец выбрала шесть плодов. Она также купила какие-то незнакомые Илье фрукты. Продавщица отложила всё купленное в сторону, и они пошли дальше.

— А фрукты? — не понял Илья.

— Их принесут домой, — сказала Адри. — После рынка.

— А как они знают куда?

— Найдут. — Адри посмотрела на растерянного Илью и пожалела его. — Здесь все знают, кто мы и где живём. Когда я шлю Оме письма, то никогда не пишу адрес. Просто «Суринам, Парамарибо, Ома Ван Меерс». Или «Суринам, Хасьенда Тимасу». И всё.

Они вышли наружу, и воздух облепил кожу липким жаром. Солнце било красным в глаза. Илья зажмурился. Это не помогло; солнце пробралось сквозь сжатые веки и начало плавить зрачки. Во рту пересохло, и хотелось пить.

Вокруг лежала широкая пыльная улица без тени. Илья ступил ближе к стене, надеясь найти тень от здания, но тени не было. Солнце стояло прямо над головой и светило без жалости и снисхождения к его белой коже. Илья почувствовал свою чужесть здесь, в этом месте, в шести градусах к северу от экватора.

Неожиданно он оказался в тени: это Ома накрыла его своим зонтиком. Он взял у неё зонт и поднял повыше, чтобы тени хватило для двоих. Они пошли рядом, держась близко друг к другу. Адри ушла вперёд; она всегда очень быстро ходила, и Илья следил, как поля её белой парижской шляпы плывут сквозь толпу.

Ома сказала Илье что-то по-голландски, и он кивнул в знак согласия. Было хорошо под зонтиком и сознавать, что скоро они вернутся в большой, устроенный дом, который здесь все знают и который даже не нуждается в адресе. В этом знании были надёжность и ощущение принадлежности.