Помоги проекту - поделись книгой:
— Проклятье! — бросил нашему хозяину Томпсон-Пратт.
— Ты ничего не говорил о… гм… секрете, а?
— Секреты останутся секретами, если ты сам их не выдашь, — напыщенно произнес Гаргрейв. — Мне всего лишь нужен независимый свидетель.
— Понятно, — сказал Томпсон-Пратт, садясь в кресло. — Послушай-ка, мне совсем не по душе этот твой эксперимент.
— Все делается ради науки.
— К черту науку, — Томпсон-Пратт задумчиво посмотрел на огонь в камине, затем повернулся и пристально взглянул на Гаргрейва. — Так вот, господин хороший, если ты собрался использовать меня, мне полагается часть доходов. Ты говоришь, что эта высохшая, вонючая личность в гробу — мой предок, и что с твоей помощью я расскажу его мысли. Может, и так, а может, и нет. Но если что-то получится, вполне может статься, что это старое бревно ляпнет что-то неизвестное нам из области естественных наук. Мне вот кажется, что древние египтяне сильно опередили нас в некоторых отраслях химии, и если я узнаю, например, о способе изготовления какого-нибудь нового красителя, который можно, допустим, соединить с ализерином…
— Ты получишь запись всего сказанного, слово в слово,
— пообещал Гаргрейв.
— С фонографа? Так-так. Но она будет на этом языке… как ты его зовешь, иероглификой? Древнеегипетском, я хочу сказать.
— Можешь стоять у меня за спиной и смотреть, как я перевожу. Я не собираюсь тебя обманывать.
— Ну ладно, — сказал Томпсон-Пратт. — Не кипятись. Понимаешь, человек должен защищать свои интересы и все такое. А кроме того, сто против одного, что твой опыт закончится пшиком.
Гаргрейв стиснул зубы.
— Тебе есть еще что сказать? — осведомился он.
— Нет, — ответил Томпсон-Пратт со скучающим зевком. — Подключай свои машины.
Я сидел за столом и внимательно следил за происходящим. Мне показалось, что Гаргрейв самым обычным образом загипнотизировал Томпсон-Пратта. Позднее он рассказал мне, что применил кое-что еще. Не исключено; во всяком случае, его пациент вроде бы заснул, затем проснулся снова, но был уже полностью подчинен воле Гаргрейва. Он велел Томпсон-Пратту лечь на коврик у камина, затем вытащил из ящика мумию и положил ее на тот же коврик рядом с живым потомком. Затем он попросил меня выйти из комнаты.
— Это еще зачем? — спросил я. — Кажется, ты пригласил меня понаблюдать за экспериментом?
— Совершенно верно. Когда придет время, ты все увидишь. Но сперва мне нужно проделать две-три подготовительные операции, которые я не хотел бы раскрывать. Тебе придется удалиться в другую комнату.
— Меня так и подмывает удалиться восвояси.
— Можешь поступать, как вздумается, но это будет довольно глупо.
Вероятно, мне следовало оскорбиться, но я только пожал плечами, поборол свою гордость и вышел в другую комнату. Мне стало любопытно, признаюсь, чем это все закончится.
Гаргрейв пошел следом и даже имел наглость запереть за мной дверь! Я остался один; вспомнив, что он, похоже, не выносит запах табака, я раскурил трубку, и по всей комнате вскоре поплыли скверно пахнущие клубы дыма.
В одном, правда, я должен отдать ему должное — он не заставил меня долго ждать. Спустя минуту или две он распахнул дверь и сказал:
— Прости, старина. Я обязан любыми средствами держать процесс в тайне. Входи.
Я вошел. Томпсон-Пратт и человек, живший за 3000 лет до него, лежали рядом на каминном коврике; на первый взгляд, положение тел никак не изменилось.
Наступил вечер, но лампы не были зажжены, и только танцующее, таинственное пламя камина освещало их лица. Я вгляделся, и по коже побежали мурашки: лицо Томпсон-Пратта казалось физиономией мертвеца — зато под высохшей маской мумии безошибочно ощущалась некая искра жизни. Гаргрейв склонился над мумией и устанавливал у ее губ раструб фонографа; затем он отодвинулся. Готов поклясться, что эти давно мертвые конечности задергались! Я достал платок и вытер лоб.
Гаргрейв заметил мое движение.
— Не будь идиотом, — сказал он. — Бояться нечего. Сохраняй спокойствие и постарайся точно запомнить все, что ты увидишь или услышишь.
Гаргрейв пьггался говорить невозмутимо, но я видел, что он дрожит от волнения. Он повернулся к мумии и что-то сказал на непонятном языке, отчетливо произнося каждый слог. Я различил имя «Менен-Ра», но больше ничего не разобрал.
Ни мумия, ни Томпсон-Пратт не отозвались.
Он повторил фразу, произнося слова иначе, и на сей раз получил ответ.
— Говори по-английски, если хочешь, чтобы я тебя понял, — послышался сдавленный и какой-то пыльный голос, и губы мумии зашевелились.
Гаргрейв вздрогнул и, кажется, выругался.
— Почему? — резко спросил он.
— Потому что я позабыл другой — старый язык.
— Если со мной кто-то вздумал шутить, — сказал Гаргрейв, — то шутника я знаю, и на нем до самой смерти останутся шрамы.
Ответа не было. Он продолжал:
— Знаешь ли ты, как тебя зовут?
— Менен-Ра.
— Где был похоронен?
— В Фивах.
— Неправда.
— Я был похоронен в Фивах, но затем, как принято у нас, меня перенесли в семейный склеп нашего поместья близ Куркура.
— Я нашел тебя в пустыне у оазиса Куркур. В какого рода могиле?
— Вырезанной в скале. Надо мной были написаны мои титулы.
— Ты лежал там один?
— Нет, со мною были четверо моих дядей, убитых на войне.
— Они все были сильными людьми?
— Нет. У моего дяди Непо, похороненного последним, рядом со мною, правая рука была отрублена по локоть. Старая рана.
Гаргрейв прервал расспросы и взволнованно ударил ладонью по столу.
— Все совпадает! — воскликнул он. — Ни одна живая душа, кроме меня, не знает, где находилась та могила, и догадаться никто бы не смог. Все детали совершенно точны. Это чудо, но мне удалось его совершить! Душа Томпсон-Пратта вернулась в древние пенаты. Сейчас она поведает мне истинную историю трехтысячелетней давности, и я подарю эту историю современному миру. Когда он заговорил на английском, я заподозрил обман; но обмана нет — это естественная забывчивость.
Гаргрейв потер руки.
— Господи! до чего все это просто, и только у меня есть ключ.
Он снова повернулся к мумии.
— Менен-Ра, приказываю тебе возвысить голос в истории и поведать нам о государственном устройстве Египта, о фараоне, о внутренней жизни двора фараона и жизни повседневной, какой жил ты сам и люди Египта.
И мумия тем же пыльным голосом начала говорить. В ее искренности сомневаться не приходилось, за это я готов ручаться. Выбор слов без сомнения принадлежал Томпсон-Пратту, читателю спортивных журналов и ассистенту-де-монстратору Кавендишской лаборатории. Но мумия выражала чувства Древнего Египта; ничего подобного не слышал ни единый живущий (за исключением меня и Гаргрейва).
За ее рассказом вставала поразительно яркая, подлинная жизнь. Никакой ученый, наделенный самым пылким воображением и выучивший наизусть сказания этой мертвой страны, и близко не придумал бы что-либо похожее. Да, рассказ мумии был чудесен в своей правде и живости; он казался не иначе как откровением.
Слушая мумию, Гаргрейв не переставая ругался сквозь зубы. Он ждал исторической диссертации, а получил амурные хроники; жаждал узнать о политике царей, но услышал сплетни об интрижках с их служанками. Ему нужно было описание Палаты совета, но мумия описывала интерьеры винных лавок. Он заблуждался, считая, что все жители Древнего Египта были такими же глубокомысленными и почтенными, как те немногие седовласые старцы, чьи писания дошли до нас; осознав, что в древней земле жили такие же ветреные любители развлечений, какие населяют сегодня нашу благословенную страну, он чуть не скончался на месте от ярости и разочарования.
Что касается меня, то я без конца смеялся, слушая болтовню Менен-Ра, пока слезы не навернулись мне на глаза; жалею только — в профессиональном смысле — что я не смог после воспользоваться этим несравненным рассказом. Я услышал повесть светского гуляки, жившего в Фивах 3000 лет назад, в подробностях узнал о том, как он проводил свои дни и наслаждался по ночам. Он рассказал нам, какие пари заключал с друзьями и как выпивал с ними, поведал о мимолетных любовных связях и серьезных увлечениях. То и дело он поминал какую-то давно умершую Хлою, видимо, неизвестную фиванскую Тайс тех времен. Даже учитывая очевидную пристрастность Менен-Ра, можно было смело заключить, что Хлоя обладала восхитительными талантами, хотя по профессии являлась всего лишь скромной танцовщицей. Его описания были великолепны. Правда, в том виде, в каком он их нам изложил, опубликовать их невозможно, даже в малопристойных книжках с желтыми обложками. Я запомнил кое-какие подробности на предмет будущих сочинений; думаю, я выдам их за плоды своего пера. Звучат они вполне свежо, и никто не обвинит меня в том, что я их где-то стащил; кроме того, глупо вдаваться в объяснения, если тебе все равно не поверят.
К сожалению, я услышал меньше, чем хотел. Было понятно, что Менен-Ра, молчавший 3000 лет, мог продолжать до полуночи. Но говорил он только о том, что его интересовало. Гаргрейв снова и снова пытался расспрашивать этого странника из глубин тысячелетий о весомых, государственных делах, а он раз за разом сворачивал на петушиные бои, игру в кости и обезьяньи скачки на высохших берегах Нила — либо принимался с позабытой ныне свободой рассказывать нам о Хлое и прочих своих любовницах. Он с наслаждением предавался этим воспоминаниям. Других у него попросту не было. Менен-Ра жил только ради удовольствий, а во всем остальном разбирался не лучше, чем мы, современные люди, разбираемся в вопросах государственного масштаба.
Гаргрейв спрашивал его буквально обо всем. Он упомянул армию — и Менен-Ра начал расхваливать своего любимого гладиатора, а также перечислил последние ставки на его предстоящий бой. Гаргрейв спросил о каком-то гимне жрецов Осириса — и этот линялый гуляка тут же затянул застольную песню, едва не порвав свои засохшие голосовые связки.
Наконец, убедившись в полной бесполезности расспросов, Гаргрейв жестоко оборвал поток пустословия. Прижав к все такому же бледному лицу Томпсон-Пратта большую губку, он подхватил с каминной полки коробочку с зеленым порошком и посыпал им губку. Что-то громко вспыхнуло, посыпались огненные искры, и Томпсон-Пратт вскочил на ноги, отплевываясь и кашляя.
— Бога Ради, Гаргрейв, что за дьявольскую игру ты затеял? Затем ты уложил меня спать на коврик рядом с этой старой развалиной? Эй! у тебя найдется виски с содовой? Умоляю, налей мне виски. Я умираю от жажды.
Я смешал виски с содовой и протянул ему стакан. Он с жадностью проглотил половину. Затем ему на ум пришел тост.
— За тебя, старый хрен! — произнес он и вылил виски на останки. — Интересно, что заменяло виски в твои темные и невежественные времена? Спорю, ты выпил этой дряни немало, раз уж ты мой предок.
— Ты самый настоящий варвар, — сказал я.
— Знаю, — ответил Томпсон-Пратт. — И живется мне куда лучше, чем, скажем, структурному египтологу. Пошли в «Обод», пообедаем. Пусть Гаргрейв и дальше возится с моим малоприятным праотцом!
Ганс Гейнц Эверс
ЕГИПЕТСКАЯ НЕВЕСТА
(1904){20}
Искать комнату! Что может быть неприятнее этого занятия! Вверх по лестнице, вниз по лестнице, из одной улицы в другую, всегда одни и те же вопросы и ответы, о боже ты мой!
Я отправился на поиски в десять часов, а теперь уже три. Разумеется, я устал, как карусельная лошадь.
Однако еще раз наверх — третий этаж.
— Нельзя ли посмотреть комнату?
— Пожалуйста.
Хозяйка повела меня через темный коридор и открыла дверь.
— Здесь!
Я вошел. Комната была высокая, просторная и не очень скудно меблирована. Диван, письменный стол, кресло-качалка — все как следует!
— А где спальня?
— Дверь налево.
Хозяйка отворила дверь и показала мне помещение. Даже английская кровать. Я был восхищен.
— А цена?
— Шестьдесят марок в месяц.
— Прекрасно! А на рояле у вас играют? Маленькие дети у вас есть?
— Нет, у меня всего только одна дочь. Она замужем в Гамбурге. На рояле тоже никто не играет. Даже внизу.
— Слава Богу, — сказал я, — в таком случае я снимаю комнату.
— Когда хотите вы переехать?
— Если вам удобно, то сегодня же.
— Конечно, удобно.
Мы снова вошли в первую комнату. Я увидел еще одну дверь.
— Скажите, пожалуйста, — спросил я хозяйку, — куда ведет эта дверь?
— Там еще две комнаты.
— Там живете вы?
— Нет, я живу по другую сторону. Комнаты эти сейчас не заняты. Они тоже отдаются жильцам.
Меня вдруг озарило:
— Но те комнаты, надеюсь, имеют отдельный выход в коридор?
— К сожалению, нет… Господин доктор уж должен согласиться на то, чтобы другой жилец проходил через одну его комнату.
— Что? — вскрикнул я. — Благодарю покорно! Я должен пускать через свою комнату чужих людей? Нечего сказать, прекрасно!
Итак, вот почему комната была так дешева! Поистине, трогательно. Я едва не лопнул от досады, но так устал от беготни, что даже не мог как следует выругаться.
— Возьмите, коли так, все четыре комнаты, — предложила хозяйка.
— К чему мне четыре комнаты? — проворчал я. — Черт бы побрал их.
Поделиться книгой: