Помоги проекту - поделись книгой:
«Иди», — сказал он, и, конечно, услышав эти слова, Кэмерон пошел. Что он еще мог сделать, когда обрел свободу, но оставил свой родной мир и прибыл в другой? Заметьте, я не сказал «в лучший», просто — «в другой». Или в два, три, пять других миров. Настоящая авантюра! Можно потерять все самое важное и не получить ничего стоящего. Ну и что? Каждый день полон таких азартных игр: ты рискуешь жизнью, выходя из дому. Ты никогда не знаешь, куда ведет тебя дорога, — и все равно выбираешь игру. Как можно рассчитывать, что достигнешь всего, на что способен, если всю жизнь провести в собственном дворе? Иди. Путешествуй. Время разветвляется снова, и снова, и снова. Новые миры появляются от каждого твоего шага. Поворот налево, направо, сигналишь, мчишь под светофор, нажимаешь на газ, тормозишь — и каждое действие порождает мириады возможностей. Мы движемся сквозь гущу бесконечностей. И если даже каждый наш чих порождает иную реальность, то что тогда говорить о действительно весомых поступках — об убийствах и зачатиях, обращении в иную веру и отречениях? Иди. И в странствиях своих хорошо поразмысли над этим. Отчасти игра состоит в том, чтобы разгадать, какие факторы сделали мир, в который ты попал, именно таким. Что туг за история приключилась? Грязные дороги, телеги с ослами, сшитая вручную одежда. Здесь не было промышленной революции — так, что ли? Изобретатель парового двигателя, как там его — Сэвери, Ныокомен, Уатт, — умер в младенчестве? Никаких шахт, фабрик, сборочных конвейеров, никаких мрачных дьявольских заводов. Воздух столь чист, что уже из этого можно сделать вывод: мир туг попроще.
Отлично, Кэмерон. Ты быстро схватываешь общую картину. Но взгляни на это по-другому. Здесь тебя отвергла твоя же собственная личность; кроме того, в этом мире нет Элизабет.
Закрой глаза. Призови молнию.
6
То, что творилось вокруг из-за парада, все больше походило на неистовство. Марширующие люди и платформы заполонили проспект и прилегающие улицы, и некуда было скрыться от исступленного восторга толпы. Транспаранты развевались в окне каждой конторы, огромные фотографии председателя Де Грассе в мгновение ока прорастали на стенах, как темные пятна лишайника. Какой-то мальчишка придвинулся к Кэмерону, разжал кулак: на его ладони лежала блестящая яйцевидная шкатулка для ювелирных изделий, с ноготь величиной.
— Споры из Патагонии, — сообщил мальчуган. — Десятка — и они ваши.
Кэмерон вежливо отказался.
Женщина в сине-оранжевом платье дернула его за руку и затараторила:
— Знаете, слухи оказались истинной правдой! Только что все подтвердилось! И что теперь собираетесь делать? Что собираетесь
Кэмерон пожал плечами, улыбнулся и высвободился.
Мужчина с переливающимися пуговицами спросил:
— Как вам праздник? Я продал все и в следующий богодень пойду к шоссе.
Кэмерон кивнул и пробормотал поздравления, надеясь, что они придутся к месту.
Он свернул за угол и вновь увидел епископа, так похожего на брата Элизабет. И подумал, что епископ и
— Да забудутся грехи ваши! — продолжал восклицать епископ, — Да простятся долги ваши!
Кэмерон просунул голову меж двух толстушек, стоявших у края тротуара, и попытался окликнуть епископа. Но голос подвел, превратившись в хрип, — и тот пошел дальше.
«Идти дальше, перемещаться — хорошая мысль», — подумал Кэмерон.
Он устал от этого мира. Он слишком рано сюда попал, и ему больше не хотелось иметь дело с этой безумной суматохой.
Кэмерон отыскал тихий переулок и прижался щекой к прохладной кирпичной стене. Постоял, глубоко дыша, пока не почувствовал себя достаточно успокоившимся для того, чтобы уйти.
Все в порядке. Вперед!
7
Голая степь простиралась до самого горизонта. Это могла быть Гоби. Тут не видно ни больших городов, ни городков, ни даже деревень — только шесть-семь приземистых черных палаток устроились широким кругом в седловине между двумя серо-зелеными пригорками в нескольких сотнях ярдов от того места, где стоял Кэмерон. Он продолжал оглядывать слегка всхолмленную равнину и на самом пределе зрения различил темные силуэты. С десяток коней стояли в ряд, голова к голове, бок о бок. Десяток коней с седоками. Или это стадо кентавров? И такое возможно. Но Кэмерон все же решил, что это индейцы; возможно, вооруженный отряд юных смельчаков, разбивших лагерь посреди этой голой степи. Они ею видят. Вероятно, заметили еще раньше, чем он их. Всадники, ломая строй, поскакали к нему.
Он не тронулся с места. С чего бы ему спасаться бегством? Да и где тут можно укрыться?
Кони перешли с рыси сначала в легкий галоп, а потом понеслись стремглав, приближаясь с пугающей поспешностью. Всадники в кожаных куртках нараспашку и грубых штанах из сыромятной кожи были вооружены копьями, луками, алебардами и длинными кривыми мечами. Они скакали на маленьких проворных лошадках ростом чуть повыше пони — этаких неутомимых сгустках энергии. Всадники окружили Кэмерона, остановились, а их норовистые лошадки начали тихо ржать и вставать на дыбы. Воины разглядывали Кэмерона, показывали на него пальцами, смеялись, что-то грубо и насмешливо говорили на своем непонятном языке. Потом принялись степенно кружить вокруг него. Это были плосколицые бородатые люди с маленькими носами и широкими выступающими скулами. Макушки у них были выбриты, но на уши и затылки падали длинные черные пряди. Из-за тяжелых складок на верхних веках казалось, что все они косоглазы. К медному цвету кожи примешивался какой-то золотистый оттенок, как будто это были совсем не индейцы, а… кто? Японцы? Корпус самураев? Нет, наверное, не японцы. Но и не индейцы.
Они продолжали кружить вокруг него, все быстрее и быстрее, переговариваясь друг с другом, а иногда бросая и Кэмерону какие-то фразы, похожие на вопросы. У него создалось впечатление, что они хоть и в восторге от такой встречи, но относятся к нему с пренебрежением. Внезапно, демонстрируя искусство верховой езды, один из всадников выскочил из круга, галопом промчался мимо Кэмерона, наклонился и ткнул его пальцем в предплечье. Потом то же самое проделал еще один и еще. Воины поочередно выскакивали из круга, толкали его, дергали за волосы, щипали, чуть ли не сбивали с ног. Со свистом рассекали мечами воздух прямо над его головой. Угрожали ему копьями — или только делали вид, что угрожают. И, проделывая все это, не переставали смеяться. Кэмерон продолжал стоять на месте, подозревая, что это испытание на смелость. В конце концов он прошел такую проверку. Безумная скачка закончилась, и несколько воинов спешились.
Они оказались невысокими, ему по грудь, но шире в груди и плечах. Один из них взял кожаный бурдюк и вполне понятным жестом предложил: бери, пей. Кэмерон осторожно глотнул густую сероватую кисло-сладкую жидкость. Сквашенное молоко? Он с усилием, внутренне содрогнувшись, сделал еще один глоток. Воины внимательно наблюдали за ним. Во второй раз напиток уже не показался таким неприятным. Третий глоток дался без труда, и Кэмерон с надлежащей неторопливостью вернул бурдюк. Все вновь засмеялись, уже не насмешливо, а одобрительно, и воин, предложивший питье, с восхищением похлопал Кэмерона по плечу. Затем бросил ему бурдюк, вскочил в седло — и всадники помчались прочь.
«Это монголы», — понял Кэмерон.
К горизонту удалялись воины Чингисхана.
Мировая империя? Да, и эти края для них — Дикий Запад, фронтир, где юноши превращаются в мужчин. В Европе, за семь веков монгольского господства, они осели в городах, обзавелись хозяйством, превратились в выпивох и театралов, стали садоводами — но здесь шли по стопам своих предков-завоевателей.
Кэмерон повел плечами. Здесь ему делать было нечего. Он еще раз глотнул молока и бросил бурдюк в высокую траву.
Вперед!
8
А в этом месте травы не было. Он видел руины домов, обугленные стволы деревьев, груды битой черепицы и кирпичи. В воздухе витал запах смерти. Все мосты были разрушены. С залива тянулся густой маслянистый туман, он был подобен экрану, на котором двигались какие-то фигурки. Да, среди этих руин теплилась жизнь. Там копошились люди. Живые мертвецы.
Кэмерон вглядывался в туманную мглу и как будто сам oщущал ударную волну и бьющий по коже град альфа-частиц. Он представлял, как оставшиеся в живых выбираются из разрушенных домов и бродят по тлеющим улицам, голые, оглушенные. Их тела обожжены, глаза остекленели, волосы в огне. Ходячие мертвецы. Никто ничего не говорит. Никто не спрашивает, почему так случилось.
Он смотрел немое кино. Здесь на землю пришел карающий небесный огонь, и земля запылала. Планета горела синим пламенем! Пришел день Страшного суда, день гнева…
Он слышал ужасную музыку, похоронный марш, хор виолончелей и басов, безнадежные звуки: «Оммм… оммм… оммм… оммм… оммм…» Темп нарастал, музыка превращалась в танец смерти, неровный и быстрый. Танец по-прежнему был мрачным, с траурными ритмами: «Оммм… оммм… оммм-де-оммм… де-оммм… де-оммм… де-омм-де-оммм…», танец был отрывистым и хаотичным, в нем чувствовалось веселье безумия и то и дело прорывалась искаженная мелодия «Оды к радости».
Умирающие люди протягивали к нему бесплотные руки. Кэмерон отрицательно качал головой. Чем он мог помочь? Он чувствовал себя виноватым, туристом в краю чужой скорби. В их глазах читался упрек. Он прижал бы их к груди — но боялся, что они превратятся в прах от прикосновения. И пропустил процессию мимо, не пытаясь преодолеть бездну, отделяющую его от живых мертвецов.
— Элизабет? — тихо позвал он, — Норман?
У людей не осталось лиц, только глаза.
— Чем я могу помочь? Я не могу ничем вам помочь.
Они даже не заплачут.
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы»[2].
Но в этом мире нет места для любви.
Кэмерон отвел взгляд.
Появилось солнце и туман рассеялся. Видения медленно исчезли. Перед ним только мертвая земля, прах, руины.
Ладно. Здесь нет города, но в другом мире мы его найдем.
Вперед. Вперед!
9
И вот, после череды коротких незначительных остановок, Кэмерон оказался в городе, который несомненно был Сан-Франциско. Не каким-то другим городом на месте Сан-Франциско, а настоящим Сан-Франциско, узнаваемым Сан-Франциско. Кэмерон обнаружил, что стоит на самой вершине Русского холма в разгар ослепительного безоблачного дня. Слева, внизу, находилась Рыбачья пристань, впереди возвышалась башня Койт. А вот и Ферри-билдинг, и Оклендский мост. Знакомые ориентиры — но как же странно выглядит все остальное! Где поражающий взор небоскреб «Трансамериканская пирамида»? Где громад ный мрачный перст Американского банка? В общем-то, понял Кэмерон, странность заключалась не столько в замене, сколько в отсутствии. Не видно ни большого района вдоль автострады Эмбаркадеро, ни отеля в Чайнатауне, ни жалких щупалец надземных трасс. Кажется, нет ничего построенного за последние двадцать лет. Это был старый приземистый Сан-Франциско из его детства, сверкающий миниатюрный городок, не ставший подобием Манхетгена, не разросшийся до горизонта. Судя по всему, он вернулся в город, каким тот был в сонных 1950-х, в тихие годы Эйзенхауэра.
Он спустился с холма и разыскал газетный киоск — ярко-желтую металлическую коробку на углу Гайд-стрит и Норт-пойнт. «Сан-Франциско кроникл», десять центов. Десять центов? Разве такие цены были в пятьдесят четвертом? Кэмерон опустил в автомат десятицентовую монетку с Рузвельтом.
Оказалось, что газета вышла во вторник, 19 августа 1975 года. В том мире, который Кэмерон считал подлинным — теперь уже с некоторой иронией, — и от которого он целый день удалялся, совершая скачок за скачком, сегодня тоже был вторник, 19 августа 1975 года. Так что он вовсе не попал в прошлое. Он попал в Сан-Франциско, где время, кажется, застыло на месте. Но почему?
Он начал в замешательстве просматривать первую страницу.
Заголовок размером в три колонки гласил: «Фюрер прибыл в Вашингтон». Слева под ним трое мужчин на фотографии обменивались ослепительными улыбками. Подпись поясняла, что это президент Кеннеди, фюрер Геринг и посол Японии Тогараши во время встречи в розарии Белого дома.
Кэмерон закрыл глаза. Исходя только из заголовка и подписи, он попытался состряпать правдоподобное предположение.
И решил, что попал в мир, где во Второй мировой войне победили страны Оси. Соединенные Штаты — колония Германии. И высотных зданий в Сан-Франциско нет потому, что американская экономика, подорванная поражением, не смогла даже за тридцать лет мира окрепнуть настолько, чтобы позволить себе их строительство. Или, может, под давлением финансовых министров Третьего рейха (Хьялмар Шахт? Имя всплыло из глубин памяти) американский капитал теперь идет в Европу. Но как такое могло случиться? Кэмерон отлично помнил военные годы, помнил всплеск патриотизма, широкую мобилизацию, помнил, как все силы страна отдавала борьбе. Помнил «Клепальщицу Рози» с военного плаката и надпись на сигаретных пачках, поменявших зеленый цвет на белый: «Зеленая „Лаки страйк“ ушла на войну». «Не забудем Перл-Харбор, как не забыли форт Аламо». Он не представлял, каким образом Германия могла поставить Америку на колени. Разве что…
«Бомба, — подумал он. — Нацисты создали бомбу в сороковом, Вернер фон Браун изобрел трансатлантическую ракету, и Нью-Йорк с Вашингтоном были уничтожены атомным оружием за одну ночь. Вот и все. Всего нашего патриотизма не хватило, мы отступили и капитулировали в течение недели. И поэтому…»
Он рассматривал фотографию. Улыбающийся президент Кеннеди стоял между рейхсфюрером Герингом и учтивым моложавым японцем. Кеннеди? Тед? Да нет, это Джек, тот самый Джек. У него двойной подбородок, тяжелые мешки под глазами, лицо в глубоких морщинах — ему, должно быть, уже под шестьдесят, и близится к концу его второй президентский срок. Жаклин нетерпеливо ждет его наверху. «Дорогой, заканчивай со своими япошками и нацистами, и пойдем немного выпьем перед концертом». Да… И Джон-Джон с Кэролайн где-то неподалеку, любимцы нации, пример для всей молодежи. Да… А Геринг? Действительно, тот самый Геринг! Ему уже далеко за восемьдесят, он безобразно разжирел, отрастил каскад подбородков. Широкая грудь сплошь увешана медалями, маленькие озорные глазки блестят — верно, вспоминает все удовольствия своей долгой жизни. Каким счастливым он выглядит! Каким добродушным! Геринга невозможно ненавидеть, как, скажем, Геббельса, Гиммлера или Штрайхера. У Геринга было обаяние, жестокое обаяние священного чудовища, Нерона, Калигулы. И вот эта бессмертная гора мяса живет в семидесятых. Он пережил Адольфа, чтобы стать, как предположил Кэмерон, вторым фюрером, которого с помпой принимают в Белом доме, никак не меньше. Может быть, завтра вечером состоится банкет на высшем уровне: рольмопс[3], зауэрбратен[4], свиные ребрышки, кенигсбергские клопсы[5] в совокупности с бутылками «Доктор Бернкастлер» урожая шестьдесят девятого года и «Шлосс Йоханнисберг» семьдесят первого. Или фюрер предпочитает пиво? У нас есть лучшие сорта: «лёвенбрау», «вюрцбургер хофбрау»…
Хотя стоп! Камерон почувствовал, что его построения не слишком правдоподобны. Он не мог представить Джона Ф. Кеннеди в роли приспособленца, согласного быть президентом-марионеткой в управляемой нацистами Америке, выполнять приказы какого-то прилизанного гауляйтера с жесткими глазами и прыгать на задних лапках при появлении фюрера. Бомба там или нет, но все равно возникло бы сильное движение сопротивления, десятилетия партизанской войны, нестерпимая ненависть к захватчикам и их прислужникам. Значит, Америка не капитулировала. Страны Оси победили, но Соединенные Штаты остались независимыми.
Кэмерон начал обдумывать другую версию. Допустим, подумал он, Гитлер в этом мире не порвал договор со Сталиным и не напал на Россию летом сорок первого, а направил войска через Ла-Манш, чтобы уничтожить Англию. А японцы оставили в покое Перл-Харбор, так что Соединенные Штаты не были втянуты в войну, которая завершилась довольно быстро — скажем, к сентябрю сорок второго. И теперь немцы правят Европой от Корнуолла до Урала, а японцы господствуют на всем Тихом океане к западу от Гавайев. Соединенные Штаты из-за своего недальновидного нейтралитета стали изолированной страной, этакой огромной Португалией — застойная экономика и практически полная оторванность от мировой торговли. Сан-Франциско остался без небоскребов, поскольку нет смысла что-либо строить в этой стране. Да? Именно так?
Он устроился на ближайшем крыльце и продолжал изучать газету. В этом мире был, пусть и слабенький, фондовый рынок. Индекс Доу-Джонса равен 354,61. В списке несколько хорошо знакомых названий — IBM, AT&T, «Дженерал моторе», — но о многих он никогда не слышал. Нет «Литгона», «Синтекса» и «Поляроида», как и «Ксерокса», но в газете упоминается предшественник «Ксерокса» — «Галоид». Есть две бейсбольные лиги, в каждой по восемь команд. «Бостон брейвз» перебрались в Милуоки, а в остальном список команд такой же, как в сороковых. «Бруклин» лидирует в Национальной лиге, «Филадельфия» — в Американской.
В разделе новостей тоже попадались знакомые имена: сенатор от штата Нью-Йорк — Рокфеллер, от Массачусетса — Кеннеди. (Очевидно, Роберт. Сейчас он в Италии. Вчера посетил величественный мавзолей Муссолини, сегодня у него аудиенция у Папы Римского Бенедикта.) Реклама призывала жителей Сан-Франциско летать в Нью-Йорк на великолепных новых «старлайнерах» компании «Трансуорлд эйрлайнз» — теперь всего лишь за двенадцать часов, с одной короткой остановкой в Чикаго. Посмотрев на рисунок, Кэмерон подумал, что самолет уже почти достиг уровня DC-4 — или это DC-6? С таким-то количеством пропеллеров?
Зарубежные новости были пресными и скудными: ни словечка о конфликте между Израилем и арабами, перебранках африканских стран, о Китайской Народной Республике или войне в Южной Америке. Из прочитанного можно было предположить, что все выжившие евреи живут сейчас в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе, Африка — огромная немецкая колония с небольшими зонами влияния Италии, в Китае правят японцы, а не преемники председателя Мао, народы же Южной Америки пребывают в спячке. Так?
Газета оказалась пока самым странным из всего, что увидел здесь Кэмерон. Вроде бы и страницы были обыкновенными, и стиль привычным, и вся газета представлялась вполне правильной, но все-таки присутствовали там некоторые нюансы, события преподносились в каком-то непривычном ракурсе. Она казалась сном, но никогда еще сон не был настолько реальным.
Кэмерон сложил газету и неторопливо направился к заливу. За квартал до берега он обнаружил филиал Американского банка — бывает кое-что, не подверженное переменам! — и решил разменять деньги. Рискованный шаг, но на что только не пойдешь из любопытства. Кассир без колебаний взял его пятидолларовую купюру и выдал взамен четыре по доллару и горстку мелочи. Оказалось, что доллары остались неизменными. И на монетах достоинством в один, пять и двадцать пять центов Линкольн, Джефферсон и Вашингтон занимали все те же знакомые места. Однако на десятицентовике был изображен Бен Франклин, а на пятидесяти центах — незнакомый Кэмерону добродушный человек, моложавый и круглолицый, с копной густых волос.
Он отправился дальше и, дойдя до угла, зашел в публичную библиотеку. Здесь можно будет проверить свои предположения. Вот справочник! Да, список президентов выглядел необычно. Кэмерон узнал, что Рузвельт ушел в отставку из-за слабого здоровья в сороковом. Кажется, именно там был начальный пункт расхождения этого мира с миром Кэмерона. Остальное оказалось вполне предсказуемым. На выборах в сороковом Уэндел Уилки победил Джона Нэнса Гарнера и придерживался политики строгого нейтралитета, в то время как — да, именно это Кэмерон и предполагал! — немцы и японцы быстро захватили большую часть мира. Уилки умер в своем кабинете во время президентской кампании сорок четвертого… Ага! Так это Уилки на пятидесяти центах! Некоторое время у власти находился вице-президент Макнери, который не собирался становиться президентом; поэтому срочно созванный съезд республиканской партии выдвинул кандидатуру Роберта Тафта, Тот победил Джеймса Бернса и оставался на посту президента два срока. За ним на два срока пришел Томас Дьювей. Долгое правление республиканцев закончилось наконец в шестидесятом, когда к власти пришел сенатор Линдон Д жонсон из Техаса. Вице-президентом при Джонсоне стал сенатор от Массачусетса Джон Ф. Кеннеди. («Занятная перестановка», — подумал Кэмерон.) После традиционных двух сроков Джонсон ушел в отставку, и в шестьдесят восьмом на выборах победил вице-президент Кеннеди. Естественно, его переизбрали в семьдесят втором; в этом бесхитростном мире всегда выигрывал тот, кто находился у власти.
Тут, разумеется, нет существовало Организации Объединенных Наций, не было войны в Корее, антиколониального движения и космических исследований. Из справочника Кэмерон узнал, что Гитлер прожил до шестидесятого, а Муссолини до пятьдесят восьмого… Мир, казалось, с удивительной легкостью приспособился к правлению стран Оси, хотя в Англии до сих пор находились немецкие оккупационные войска.
Кэмерону хотелось продолжать сравнивать историю, изучать изменившиеся судьбы Хьюберта Хамфри, Дуайта Эйзенхауэра, Гарри Трумэна, Никиты Хрущева, Ли Харви Освальда, Хуана Перона. Но тут им овладело любопытство иного рода. В вестибюле он просмотрел телефонный справочник Окленда (со всеми номерами графств Аламеда и Контра-Коста. Сам справочник был гораздо тоньше того, который в мире Кэмерона содержал только номера Окленда) и обнаружил две дюжины Кэмеронов. Однако ни один из них не проживал по тому адресу, где жил в своем мире Кэмерон. Среди этих двух дюжин не было не только Кристофера и Элизабет, но и ничего похожего на такие имена. Движимый предчувствием, он заглянул в справочник телефонов Сан-Франциско. Хотя результат также оказался отрицательным, Кэмерон решил поискать Элизабет под ее девичьей фамилией, Дадли. И точно! Элизабет Дадли жила по тому же знакомому адресу у лагуны.
Он затрепетал от такого открытия. Нашарил в кармане десятицентовик с Беном Франклином и бросил в щель телефона-автомата. Дождался длинного гудка, извещающего о том, что линия свободна, и набрал номер.
10
Квартира, насколько он мог разглядеть из-за ее плеча, была очень похожа на ту, что он помнил: старенькие бордовые кушетки и темно-зеленые стулья, белые стены, искусно вырезанные деревянные скульптуры — творения Элизабет, — большие папоротники в висячих горшках. При виде этих знакомых вещей в другом мире Кэмерон потерял ощущение реальности и на него нахлынула почти невыносимая ностальгия. Послеlний раз он был здесь (если слово «здесь» уместно в данном случае) в шестьдесят девятом году. Квартира настолько напоминала ту, сохранившуюся в его памяти, что он почувствовал себя попавшим в прошлое.
Она стояла в дверях и изучала его с некоторым любопытством и подозрением. Одежда ее была самой обычной — свободная белая блузка с вышивкой и короткая голубая юбка плиссе. И хотя ее золотистые волосы потускнели и были причесаны явно наспех, она оставалась именно той женщиной, с которой он прожил последние семь лет. Красивой женщиной, высокой женщиной, почти одного с ним роста — а иногда казалось, что даже выше, — с безмятежной улыбкой, спокойными зелеными глазами и гладкой упругой кожей.
— Да? — не очень уверенно произнесла она. — Это вы звонили?
— Да. Я Крис Кэмерон. — Он попытался отыскать в ее глазах хотя бы проблеск узнавания, — Вы меня не знаете? Совсем?
— Совсем. А должна?
— Вероятно. А может, и нет. Трудно сказать.
— Мы когда-то встречались? Да?
— Я не представляю, как описать наши отношения…
— Вы это уже говорили по телефону. Наши
— Это сложно. Мне можно войти?
Она нервно засмеялась, словно ее в чем-то уличили.
— Конечно, — Она окинула его быстрым взглядом, явно прикидывая, насколько это будет рискованно.
Квартира и правда осталась почти такой же, какой он ее помнил. Вот только вместо стереопроигрывателя стояла громоздкая древняя радиола, да и коллекция пластинок выглядела на удивление скудной. И книг оказалось меньше, чем было бы у его Элизабет.
Они стояли друг напротив друга и чувствовали некоторую скованность. Наконец Элизабет решила растопить лед, предложив выпить немного вина.
— Вам красного или белого? — спросила она.
— Красного, если можно.
Она подошла к низкому серванту и достала два дешевых неказистых стакана. Затем без усилий подняла с пола галлонную бутыль и отвинтила крышку.
— Вы были ужасно таинственны по телефону, — сказала она. — Да и сейчас тоже. Что привело вас сюда? У нас есть общие друзья?
— Думаю, можно сказать, что есть. По крайней мере, в некотором роде.
— Ваши ответы необычайно уклончивы, мистер Кэмерон.
— Пока ничего не могу с этим поделать… И пожалуйста, зовите меня Крис.
Она наливала вино, а он пристально смотрел на нее, думая о другой Элизабет, его Элизабет. Он так хорошо знал ее: играющие гибкие мышцы, гладкая кожа, упругое тело… Внезапно ему вспомнилась их первая — необычная и до смешного романтичная — встреча. В том июне он на неделю отправился в одиночку в горы Сьерра-Невада. Бродил там, минуя кучки камней, которые, как он ошибочно думал, указывают маршрут, и сошел с тропы. И очутился где-то на частной земле, возле холодного темного ледникового озера, окруженного искрящимися полянками позднего снега. Кэмерон решил устроиться там и вдруг увидел, что ярдах в тридцати от него лежит чей-то рюкзак, а по берегу разбросана одежда. А потом увидел ее. Она подплыла к берегу возле склонившейся сосны и начала выходить из воды, как обнаженная Венера. Заметила его и сначала испугалась, но тотчас же успокоилась и улыбнулась. Без тени смущения стояла в холодной воде и приглашала его поплавать вместе…
Воспоминания о первой встрече и обо всем дальнейшем ужасно взволновали Кэмерона. Ведь сейчас перед ним была та самая Элизабет, что он любил, родная, связанная с ним общим прошлым — и шесте с тем иная, совершенно незнакомая, от которой можно ждать свежих впечатлений, той восхитительной новизны, что уже не найдешь в его прежней Элизабет.
Он смотрел на ее плечи и спину с дикой, неодолимой страстью. Она повернулась к нему с наполненными стаканами в руках. Кэмерон не успел погасить взгляд — и она все поняла и туг же отпрянула от него. Нет, это была не та Элизабет с горного озера. Кажется, она не знала, что делать с таким неожиданным накалом. Элизабет судорожно протянула ему стакан. Ее руки так дрожали, что вино пролилось на рукав блузки. Кэмерон взял стакан и отошел, сам изумленный бешеным всплеском собственных эмоций.
Ему с трудом удалось успокоиться.
Они пили вино в неловкой тишине. Когда страсти улеглись, их место заняла этакая деловая учтивость.
После второго стакана Элизабет произнесла:
— Так. Откуда вы меня знаете и что вам нужно?
Кэмерон на миг закрыл глаза. Что ей сказать? Как объяснить? Он не готовил заранее никаких объяснений. Если один только неосторожный взгляд так ее взволновал, то как же она отнесется к тому, что представляется полнейшим бредом? Но он никогда не прибегал к каким-то ухищрениям в отношениях с Элизабет, никогда не использовал иного приема, кроме абсолютной искренности. А перед ним — именно Элизабет.
И он медленно начал:
— В другой жизни мы с вами муж и жена, Элизабет. Мы живем на холмах Окленда и безумно счастливы.
Поделиться книгой: