Помоги проекту - поделись книгой:
Лишь когда солдаты научатся правильно и красиво держать строй, маршируя «гусиным шагом», указывал Суворов, следовало «делать шаг скорее; и, наконец, обучать сперва тихо, потом скорому шагу в полтора аршина». Переход от короткого к длинному шагу преподавался рекруту индивидуально. Он должен был довести до автоматизма хождение «гусиным», аршинным и 1,5-аршинным шагом вперед, затем «косым аршинным шагом; в принимании в бок на линии вправо и влево; в принимании в бок вперед, вправо и влево; к отступанию назад».
После этого индивидуального обучения новобранцы начинали маршировать шестерками и учиться сложному взаимодействию в строю, который должен был двигаться в любую сторону и разворачиваться, не теряя равнения. Третьей стадией сложной науки шагистики было выполнение тех же команд большой шеренгой, четвертой — строем в три шеренги. Наконец, хорошо подготовленные солдаты учились «сдваиванию рядов, взводов и шеренг» для крайне важного в бою уплотнения строя.
Если сейчас читатель думает, что дальше Суворов перейдет к своим излюбленным приемам стремительных маршей и «таинствам» штыкового боя, то он будет глубоко разочарован. «После сего обучать» требовалось… сниманию шляпы перед начальством. Этому отведен целый параграф в главе об экзерциции, и полковник возвращается к этому вопросу далее.
В особом параграфе, завершив описание основных пунктов экзерциции, Александр Васильевич подробно разъяснил все варианты отдания чести, которые солдат должен был понимать. Между прочим, солдат при ружье и подсумке «идет своею дорогою бодро», не снимая шляпы ни перед кем!
Ясно, что столь развернутая инструкция приведена в «Полковом учреждении» не напрасно. Здесь дело не в чинопочитании: сам Суворов чрезмерного «выслуживания» не любил. Четкое и правильное выполнение воинских приветствий защищало солдата, как броня, когда он оказывался вне строя, без поддержки товарищей и спасительных команд начальства.
Защитив таким способом молодого солдата, Суворов считал возможным дать новобранцам «ружье в руки и 1-е — научить, как оное держать и с ним во фронте стоять, 2-е — подтвердить с ним повороты, 3-е — все хождения», описанные выше.
«Таким образом новоопределенных рекрут обучив сполна движению ног, — продолжает полковник, — надлежит обучать действию рук (с ружьем), прежде приемов поодиночке, по шестеркам, большой шеренгой и целой командой в три шеренги. Счет между темпами сперва одиннадцать, потом девять, напоследок семь».
Как видим, Суворов не делает ошибки, которую с великим упорством продолжают повторять горе-педагоги не только в армии, но и, например, в обучении танцам. Человек легче запоминает вначале движения ног, и лишь когда они доведены до автоматизма, усваивает соответствующие им движения рук.
Но Александр Васильевич и здесь не остановился на достигнутом. Удовлетворение новобранцев успешным освоением воинских приемов следовало закрепить поощрением их честолюбия: «Когда одиночкой обучится, приказывать каждому по окончанию приемов отдать честь и громко спросить: “господин капитан, сержант, капрал, ефрейтор, — то есть тот, кто обучает, — что прикажете”, дабы заблаговременно к мелд-ефрейторству привыкали».
СТРЕЛЬБА И МЕНЕВРЫ
Когда солдат научится действовать в строю, в том числе выполнять все эволюции с фузеей в руках, его можно было учить заряжать и стрелять. Увы, никакой «редкости» и «меткости» стрельбы, как и молодецких ударов штыком, позже воспетых Александром Васильевичем в «Науке побеждать», в «Полковом учреждении» не наблюдается. Здесь в обучении царит старая система частого залпового огня «в сторону противника».
Заряжание было по уставу разбито на несколько приемов, которые выполнялись по командам. Прежде всего, рекрут учился выполнять их без настоящего заряда в одиночку. Затем — с обозначением выстрела, шестерками и большой шеренгой, добиваясь единства действий в группе. Только после этого Суворов советовал переходить к обучению «скорому четверократному заряжанию с примерной пальбой, то есть: стоя, сидя на колене, — причем особливо садиться на колено твердо обучать, — встав, и с заряжанием на левой стороне поодиночке, и с знаками (обозначением выстрела), по шестеркам и большой шеренгой».
Затем все эти эволюции повторялись при наступлении шеренги на неприятельский фронт. Потом — в три шеренги, с припаданием на колено первого ряда или двух первых рядов (тогда стрелки становились наискось). Особо солдаты учились стрельбе при отступлении строем и батальонной пальбе рядами на марше. Все сначала разучивалось медленно, затем имитация стрельбы доводилась до темпа «скорострелков».
Если солдаты выучились единым духом выполнять команды по заряжанию и условной («знаками») стрельбе из любого уставного положения, можно было «приступать к пальбе». Новобранцы выполняли все те же манипуляции с фузеей, но только «здесь уже все действия с патроном». «При сем, — требовал Суворов, — весьма наблюдать, чтоб оный (бумажный патрон) из сумы скоро вынут был, исправно скушен, тряхнув один раз (порох из патрона) на полку, скоро опущен в дуло одним разом и крепко шомполом прибит».
На этом обучение рекрута боевому искусству было завершено. Далее Суворов инструктирует по обучению караульной службе и дает специальные указания по дополнительным приемам гренадер (они учились бросать гранаты).
А где же та «цельность» (прицельность, меткость) стрельбы, на которой Александр Васильевич так настаивал впоследствии? — Обучения прицельной стрельбе в «Полковом учреждении» нет. Нет в нем и упоминания приемов штыкового боя, и тренировок в ускоренных маршах, и учений по штурму укрепленных пунктов, которые полковнику Суворову упорно приписывала молва и историки. Чего стоит хотя бы байка об учебном штурме солдатами Суздальского полка монастыря в Ладоге, где полк долгое время квартировал!
В исторических источниках следов таких деяний полковника не обнаруживается, хотя некоторые основания для молвы были. Например, официально штыковому бою Суворов в 1760-х гг. не учил и в публичных текстах об этом не писал[18]. Но 1771 г., в уже упомянутом письме Веймарну, характеризовал свои отступления от норм при обучении полка так: «По данному в полк моему учреждению, экзерцирование мое было не “на караул”, “на плечо”, но прежде повороты, потом различное марширование, и потом уже приемы, скорый заряд и конец — удар штыком». Т.е. штык, если даже мушкетеры палили не прицельно, уже в 1760-х гг. был «молодец»!
То же можно сказать и о маршах, следов обучению которым в «Полковом учреждении» нет, разве что в разделе об обуви, которую Суворов советовал беречь, и объяснял, как лучше носить и чинить. Однако когда Суздальскому полку было приказано явиться 15 июня 1765 г. в лагерь у Красного Села, Суворов привел солдат из Новой Ладоги форсированными маршами, без отсталых, что свидетельствует о тренированности его бойцов в походах{18}.
Суздальцы были включены в «армию» Екатерины II, которая собиралась, в духе Петра I, «потешно» воевать против войска генерал-аншефа Панина. Это неудивительно: полк был на хорошем счету, а гвардия, в рядах которой выступал отец Александра Васильевича, была с Екатериной. Василий Иванович командовал лейб-гвардии Измайловским полком, в котором с 11 июля 1763 г. был подполковником (полковником считалась императрица). Один батальон Суздальского полка оставался на семь дней учений для охраны «Главной квартиры». Другой, с двумя гренадерскими ротами, был включен в «особливый легкий корпус», которым Екатерина Великая собиралась «рекогносцировать» позиции Панина.
Догадайтесь: с какой из частей своего полка находился А.В. Суворов? При ставке, поближе к «матушке-императрице», источнику благ и чинов, или «впереди, на лихом коне»? — Вопрос риторический. Разумеется, Александр Васильевич был там, где предстояли хоть и учебные, но бои. Предсказуемость Суворова иногда даже угнетает. Дал 99 сражений — всюду побеждал. Хоть бы раз оставил итог боя спорным, так нет же — громил врага наголову. В бою и походе всегда был в гуще солдат. Один раз отступил — через Альпы, — но так, что даже противники сочли это величайшей из побед…
В изданной по итогам императорских учений 1765 г. книжке Александр Васильевич отмечен единственным из обер-офицеров: «Суворов с пехотой и артиллерией произвел наступательное движение, занимая высоты одну за другой и очищая путь Государыне для осмотра неприятельских позиций»{19}.
Мало кто из современников знал, что несколько месяцев назад, в разгар обучения полка, завершая работу над «Полковым учреждением», бодрый на людях Суворов чувствовал себя так плохо, что боролся со смертью. «Прекрасная невская вода так мне желудок расстроила, — жаловался молодой даме Луизе Ивановне Кульневой в 1764 г. в своем первом дошедшем до нас письме[19], — что оный супротив меня беспрестанно бунтует, а от здешнего воздуха развелась в нем бездна паразитов, кои меня вконец измучили. Головные и грудные боли не оставляют.
Смерть чуть не перед глазами у меня. Она медленно сживает меня со свету, — но я презираю ее, не желаю умирать позорно, а хочу встретить ее только на поле сражения» (П 1). Этого недомогания Суворова, как и большинства других, его сослуживцы не заметили…
На людях Суворов не мог болеть: это не соответствовало его представлению об идеальном офицере, примере для подражания со стороны подчиненных. Именно честолюбие, стремление быть образцовым солдатом, по его мнению, было основным чувством, побуждающим военного человека исправно нести службу.
НАКАЗАНИЯ
Ну а как же наказания, ведь солдат, подобно крепостным, били! — воскликнет неугомонный в своих сомнениях читатель. Вообще-то говоря, бивали в военных учебных заведениях и будущих офицеров. Телесные наказания распространялись в России не только на крепостных, но и на лично свободных крестьян, горожан и небогатых купцов. Били и солдат в армии.
Побои палкой были основной формой наказания рядовых. Именно их полковник имел в виду, когда писал о нарушителях порядка караульной службы: «А кто от торопливости, дабы поспеть честь отдать, за ружье для делания еще не повеленного хвататься будет и произведет во фронте замешательство, того неослабно наказывать. То же самое в отдании чести наблюдает всякой часовой, а за свою торопливость, в каком ни есть темпе, как только усмотрен будет, наказан должен быть без упущения».
Суворов против бития, не только бывших крестьян, но и дворян, не возражал. Дворянина он приказывал бить плашмя по спине клинком (этот прием назывался «фухтелем»), а не палкой, как простых солдат. «Безграмотный дворянин, — писал полковник, — отличность в полку имеет против прочих разночинцев только в том, что его за вину штрафуют фухтелем, как и всех в полку в нижних чинах дворян, а не палкой. Ни в чин никакой не производится, пока по-российски читать и писать довольно (не) обучится».
Однако Суворов рекомендует и более педагогичные меры. Грамотного и примерного поведения дворянина полковой командир определял в роту, где капитан его «с помощью старшего сержанта обучает ласково и исподволь», как солдаты-наставники — молодых рекрут.
Задачей «Полкового учреждения» было избежать ситуаций, когда побои были не праведным наказанием и средством исправления дурного нрава, а признаком отчаяния командира, запустившего работу с личным составом. В главе об обучении рекрут ни слова о наказаниях нет: за что наказывать, коли люди еще «в тонкость» не обучены?! В письме Веймарну Суворов говорит о новобранцах Суздальского полка (выделено мной): «Их не били, а учили каждого, как чиститься, обшиваться и мыться, и что к тому потребно, и был человек здоров и бодр. Знают офицеры, что я сам делать то не стыдился».
За обученным личным составом необходим был неослабный контроль командиров, «дабы чрез послабление того из добрых солдат не сделать ленивых, нечестолюбивых к их должности, нерадетельных и напоследок
Побои были не единственной мерой наказания провинившихся. В «Полковом учреждении» неоднократно упоминаются словесные увещевания, выговоры, угрозы доложить о неисправности военнослужащего выше и доклады (с последующим понижением в чине или даже разжалованием), гауптвахта[21] и наряды вне очереди. Капитан должен был иметь под рукой ротные списки с отметками, «кто куда командирован, дабы полковому командиру без дальних справок о каждом отвечать мог; (он же) наблюдает, чтоб один перед другим в лишнюю очередь командирован не был, разве за доброе состояние кого облегчит, а другого за наказание в лишнюю очередь командировать старшему сержанту прикажет».
Ротный напоминает в «Полковом учреждении» отца, педагога и священника в одном лице. Капитан «знает именно всех в своей роте нижних чинов, дабы о каждом пред своим командиром ответствовать мог, и, будучи сведущ о способностях каждого, исправнейшего от других отличает. Ежели кто из новоопределенных в роту имеет какой порок, как то: склонен к пьянству или иному злому обращению, неприличному честному солдату, то (капитан) старается его увещеваниями, потом умеренными наказаниями от того отвращать. Умеренное военное наказание, смешанное с ясным и кратким истолкованием погрешности, более тронет честолюбивого солдата, нежели жестокость, приводящая оного в отчаяние».
«По расположении (полка) в квартиры ротной командир, — говорится в главе IV «О непременных квартирах», — спустя одну неделю, объезжает всю роту по ее квартирам. Каждого квартиру и в ней квартирующего (он) посещает и осматривает, все ли оружейные, мундирные, амуничные и годовые вещи в целости и чистоте, и все ли есть… Как и где их хранит, и свой провиант, в чистоте ли (солдаты) себя содержат. Для благочестия (капитан) прослушивает (солдат) в повеленных при полку молитвах, утверждает доброе согласие с обывателями, и с каждым рядовым, что ни есть, говорит, дабы усмотреть, не привыкают ли они к крестьянским речам, виду, рассуждению и ухваткам и не отвыкают ли от военной смелости. Кто в чем попортился, обленился, опустился и оробел,
Серьезной виной полковник считал проникновение в армию «подлых» черт крепостных крестьян. «Хотя рядовому с крестьянами, кроме тех, которые из них в пьяных и иных мотовских подлых, грубых и беспокойных поступках обращаются, на квартирах сообщение иметь не воспрещается, но совсем военным правилам противно, что к их виду, образу, ухваткам, рассуждению и речам хотя мало солдату привыкать. Однако при том обходится с ними (крестьянами) ласково и ни в чем их ни словом, ни делом не обижать, за что по вине не допуская до штаба (солдат) наказывать, а буде какие жалобы в штаб произойдут, за те ротной командир сам ответствовать должен».
«Бешеная драка» временами была необходима для исправления запущенных солдат, но указывала на виновность их командиров. «Если из унтер-офицеров или капралов кто в поступках испортится, так что трудно будет его поправить, — наставлял Суворов, — о таком (ротный) представляет полковому командиру: оный по обстоятельству лишен будет своего начальнического чина. Старшего сержанта… если провинится, то капитан его ставит под ружье. А если старший сержант испортится и ослабеет, то по представлению капитанскому, что его должности править не может, от полкового командира лишен будет сего чина».
Полковник понимал, что «ослабленный» пьянством мог быть или приведен в чувство увещеваниями, угрозами и побоями, или остаться пропащим для своей должности человеком. Тут от командиров требовалось терпение. До полковника и даже до капитана, по буквальному смыслу «Полкового учреждения», должны были доходить рапорты только о том, что нижестоящие чины сами не смогли исправить: ведь упоминание о плохом поведении в рапорте было позором и формой наказания. Старший сержант «исправлял» поведение командовавших капральствами унтер-офицеров, капралов и ефрейторов, «не допуская до ротного командира», но лично делая им выговор.
В наказаниях солдат Суворов приказывал учитывать мотив проступка и разбираться, следует ли вообще взыскивать на рядовом. Сломал солдат оружие так, что самому починить невозможно, и «если это учинено от небрежения, то капрал рядового неослабно наказывает». А сломанную фузею или тесак немедля заменяет у каптенармуса.
«ДУША МАТЕРОГО ТЕЛА»
В обучении солдат о наказаниях вообще речи не шло и правильная работа полковой машины бития не требовала: наказания и взыскания всех форм свидетельствовали о том, что что-то идет наперекосяк. Между тем в процветании одушевленного тела, каким Суворову представлялся полк, был заинтересован каждый военный, желающий получать от своей почетной службы истинное наслаждение. Эту нравственную награду Александр Васильевич считал главным, что человек может найти в армии.
«Всякой служащей в полку в военном чине рассудить может:
Плохое исполнение обязанностей командиром — беда, а сбой в подразделении — угроза целостности полка: «Твердость полка разрушится, и будет оно как грубое тело без души. От чего в службе при таком полку в военном звании столь почтенном можно ли вкушать истинную сладость? Не надлежит мыслить, что слепая храбрость дает над неприятелем победу, но единственно смешанное с ней военное искусство. Чего ради не должно ли печься единожды в нем полученное знание не только содержать в незабвенной памяти, но к тому ежедневными опытами нечто присовокуплять?!»
Суздальский мушкетерский полк под командой Суворова стал образцовым источником «истинной сладости». «Не можно, — восклицал полковник по поводу отличия, учиненного полку императрицей, — забыть высочайшую монаршую милость, которой сей полк недавно удостоен был! Отличность, какою не один полк по прошествии многих лет славиться не может: всем прочим в образец! Но всегда о том вспоминая, содержать себя во всегдашней исправности, наблюдать свою должность в тонкость, жертвовать мнимым леностным успокоением истинному успокоению духа, состоящем в трудолюбивой охоте к военной службе, и заслужить тем себе бессмертную славу».
Глава 4.
ОДУШЕВЛЕННЫЙ ОРГАНИЗМ»
РУССКИЙ ПОЛК
Что представляло собой «матерое тело» полка русской пехоты, которая вскоре победит всех врагов России, включая самые передовые войска революционной Франции? Западные современники и все историки были в растерянности перед феноменом русской армии. Как «варварская» страна, погрязшая в крепостничестве, неожиданно разгромила величайшего военного гения Фридриха Великого?! Непревзойденного реформатора армии и создателя новейшей тактики, опирающегося на индустриальную и интеллектуальную мощь Западной Европы!!
С западной точки зрения, русские «варвары» били пруссаков в Семилетней войне благодаря своей примитивности, выраженной в особых свойствах русского солдата. На них с большой злобой ссылался Фридрих II, не желавший признать, что его перехитрил и грамотно побил под Кунерсдорфом старик Салтыков: генерал в ландмилицком мундире, даже не профессионал! Разумеется, Петр Семенович действовал не голыми руками. Побили и продолжали бить пруссаков не толпы особо стойких «варваров», а стройные русские полки, над улучшением организации и повышением боевой мощи которых лучшие военные умы России задумались сразу по воцарении Екатерины Великой. Но признать этот факт Западная Европа не могла.
Хороший военный историк Фридрих Энгельс нашел удовлетворительное для Запада решение этой проблемы в построениях социологии. «Пока тактическая задача, — писал он, — решалась наступлением пехотных масс, действовавших сомкнутым строем, русский солдат был в своей стихии. Весь его жизненный опыт приучил его крепко держаться своих товарищей. В деревне — еще полукоммунистическая община, в городе — кооперированный труд артели, повсюду — krugovaja poruka, то есть взаимная ответственность товарищей друг за друга; словом, сам общественный уклад наглядно показывает, с одной стороны, что обособленный, предоставленный своей собственной инициативе индивидуум обречен на полную беспомощность. Эта черта сохраняется у русского и в военном деле; объединенные в батальоны массы русских почти невозможно разорвать; чем серьезнее опасность, тем плотнее смыкаются они в единое компактное целое». Словом, «население России поставляло превосходный солдатский материал для войн того времени, когда сомкнутые массы решали исход боя»{20}.
Советские историки с воодушевлением приняли такое объяснение силы русской пехоты, позволяющее прославлять героизм простого солдата, обличая при этом «проклятый царизм». В силу идеологической «зашоренности» они обошли вниманием факт, что Энгельс характеризовал военную реформу Фридриха как «переход от глубокого построения к линейному», при котором «сомкнутые массы» лишь массово гибли в столкновении с хорошо обученной пехотой, растянутой по полям сражений в три шеренги (как и учил своих солдат Суворов). Бойцы, теряя строй, позволяющий им максимально использовать свое число и оружие, и «плотнее смыкаясь… в единое компактное целое», неизбежно проигрывали. Это классика военной истории. Можно вспомнить янычар, которые с детства воспитывались в военном сообществе, буквально у одного котла. У них «взаимная ответственность товарищей друг за друга» была гораздо выше, чем у русских крестьян. Но янычары не смогли противостоять полкам Румянцева и Суворова.
Александр Васильевич недаром подчеркивал необходимость оторвать солдат от крестьянской среды и народного быта, истребить в них все следы «подлых» крестьянских нравов. Его не прельщали нравы деревенской общины и городской артели, на которые молились революционеры-народники и на которые с их подачи ссылался Энгельс. Русский полк был совершенно особой организацией, реализовавшей представления об идеальном обществе таких офицеров, как Румянцев, Суворов, Бибиков (с которым Александр Васильевич переписывался) и др.
Эта организация была лучше и справедливее современного ей общества, где в «верхах» царило кумовство и коррупция, а фаворитизм был чуть ли не официальной системой продвижения и обогащения. Екатерина Великая просто не понимала, что могут существовать иные нравы и обычаи. «Он сам виноват, что беден, — ответила она чиновнику, просившему за нищего штаб-офицера, — ведь он долго командовал полком».
Для Западной Европы, где она выросла, «кормиться от полка» было нормой, раз в армии служили наемники. В России казнокрадство в армии имело место и до, и после Суворова. Однако в полку никто не мог украсть так, чтобы это не стало известно офицерам, а нечистые дела самого полковника не дошли бы до бригадира и генерала. Но, скажете вы, ведь крали и брали «посулы» даже генералы! — Верно, поэтому нечистые на руку полковники, неспособные навести порядок среди нижестоящих офицеров, имели некоторые шансы удержаться в армии и даже получать продвижение.
Однако среди боевых офицеров и генералов, выдвинувшихся в Семилетнюю войну и обеспечивших «матушке-императрице» дальнейшие громкие победы, честолюбие было развито выше естественного стремления к корысти. Императрица подкрепила эту тенденцию, щедро награждая победителей землями, крестьянами, деньгами и драгоценностями. Строгая распорядительность и чистота совести полковника, делавшие его полк боеспособным и дававшие командиру шансы для продвижения по службе, окупались больше, чем воровство и кумовство!
При наличии честного полковника, мечтающего блеснуть своими солдатами на параде и завоевать победу на поле брани, полковая организация становилась идеалом, недостижимым для остального русского общества. Ведь главным в ней была не солдатская артель, многократно воспетая советскими историками, а четкая структура командования, справедливая и продуманная система распределения обязанностей, подготовки и продвижения кадров. Не будет преувеличением сказать, что такой идеальный полк, как Суздальский, организацию которого сам Суворов считал образцовой и насаждал затем во всей армии, под командой Александра Васильевича совершенствовал и воспроизводил себя сам.
Это соответствовало представлениям народа о правде и Суворова — о высокой миссии солдата. Солдат не просто освобождался от крепостной зависимости — он относился к привилегированному воинскому сословию. Как утверждала в 1764 г. Военная коллегия: «Солдат… именем и чином от всех его прочих званий преимуществен»[22]. Он был всегда сыт и одет, получал небольшое денежное жалование (плюс чуть больше рационных и амуничных денег)[23], на которое мог, при случае, даже выпить, только не в кабаке[24]. Солдат имел право, с разрешения начальства, жениться — как и офицер[25]. Четко выполняя свои обязанности, он был вполне защищен от несправедливостей и наказаний. Всякий человек, изучивший и делающий в полку больше своих обязанностей, имел шанс на продвижение. Наконец, чем выше был чин — тем больше забот и серьезнее ответственность.
Дворянин в таком полку, как Суздальский, не мог выдвинуться лишь благодаря дворянству. Он обязан был лично пройти все ступени солдатской службы, делом доказав свое право командовать. Выходец из крепостных мог подняться на уровень власти обер-офицера, став старшим сержантом роты и даже штаб-офицера, сделавшись адъютантом полка. Сын солдата имел привилегию ускоренного производства в офицеры. Наконец, система полка была чрезвычайно прочна, так что каждый добрый солдат, от рядового до полковника, мог наслаждаться чувством защищенности, устойчивости и предсказуемости бытия.
КОМАНДОВАНИЕ
Идеальная организация русского пехотного полка выражалась прежде всего в продуманной структуре командования. На первый взгляд она была проста, но система обязанностей многократно перекрывалась, обеспечивая высочайшую устойчивость управления в мирное время и в бою, где офицеры гибли первыми. В идеале убитого полковника, подобно Суворову, ведущего полк в атаку «впереди, на лихом коне», должен был сменить подполковник, того — возглавлявший штаб премьер-майор, а его, в свою очередь, четвертый штаб-офицер — секунд-майор.
Но на деле или полковник с подполковником, или подполковник и майор сами наступали на вышеозначенных «лихих конях» во главе батальонов: построений, как хозяйственные организации не существовавших и в «Полковом учреждении» упоминаемых только при описании церемоний в летних лагерях. На учениях в Красном селе Суворов командовал батальоном сам. Поскольку штаб-офицеры были целью весьма заметной, гибель в бою всех четверых не была такой уж невозможной.
Однако ранения или смерть всех штаб-офицеров не разрушали военной машины, поскольку обязанности полковника по управлению полком и его хозяйству дублировал полковой адъютант. Он выслуживался во времена Суворова из старших сержантов, а старший сержант — из рядовых. Т.е. в армии крепостнического государства, каким была Россия во второй половине XVIII в., рекрут из крепостных мог дослужиться до управления целым полком! — Открытие, даже для меня, профессионального историка, неожиданное.
То, что в старшие сержанты и адъютанты выслуживались также рядовые из дворян, только подчеркивает особую социальную ситуацию, сложившуюся в полку суворовских времен: она в корне отличалась от организации остального российского общества, основанного на четком сословном разделении. Очевидно, что полк сам был обществом со своими внутренними законами, по которым личные способности и усердие в службе играли необычно большую роль в социальном продвижении. Самое интересное, что это укладывалось в представления сословного общества, если весь «воинский чин» рассматривать, вслед за Суворовым, как особое сословие.
Кроме адъютанта, видную роль в штабе играл квартирмейстер, ведавший перемещениями и расквартированием полка, казначей, отвечавший за деньги и все полковое имущество, начиная с формы и вооружения, провиантмейстер, комиссар и аудитор (также выраставшие из нижних чинов), наконец, лекарь (невоенный человек в должности обер-офицера) с двумя подлекарями. При штабе состояли писари, барабанщик, капельмейстер и 4 музыканта, священник с двумя помощниками[26], двое обозных с 15-ю погонщиками, мастеровые (кузнец, слесарь, изготовитель ложек), 4 профоса (палача и надзирателя), а также 21 денщик.
Полковая артиллерия (как и лазарет, в котором для перевозки медикаментов, больных и раненых имелись 8 подвод) была приписана к штабу. При небольшом штате в 32 человека, — сержант, капрал, канониры, возницы-фурлейты и для защиты орудий фузелеры, — она могла быстро перемещаться (для чего, помимо колесных пушечных лафетов, имела 8 колесных ящиков, а также 30 лошадей) и весьма эффективно использоваться в бою. Две 3-фунтовые полевые пушки довольно точно били прямой наводкой, а два 8-фунтовых единорога одновременно служили гаубицами и палили картечью. К ним полк имел по 240 ядер и разрывных гранат, плюс 120 зарядов картечи. Всего полковой унтер-штаб насчитывал 113 человек, из которых больше трети могли сражаться.
Солидный запас прочности имела и рота: в Суздальском полку их было 2 гренадерских и 10 мушкетерских. Согласно приложенной к «Полковому учреждению» «Табели, сколько в роте и полку каких чинов по штату содержать определено», в гренадерской было 165, в мушкетерской — 145 человек, из них 136 рядовых гренадер и 116 мушкетеров.
Каждую роту возглавлял капитан: единоначальник, отвечающий за все. Этот «слуга царю, отец солдатам», обязанный помнить всех подчиненных по именам и свойствам, проводил учения и вел роту в бой со шпагой (символом своего статуса) на боку и фузеей (солидным оружием) в руках. В случае гибели или при отлучке капитана его мог мгновенно заменить один из субалтерн-офицеров в чине поручика, а его — подпоручик (в роте гренадер их было два, в мушкетерской — подпоручик и прапорщик). Это было тем легче сделать, что каждый суворовский субалтерн должен был командовать капральством, причем один из них — капральством самого ротного[27].
Суворов — удивительный случай — не нашел субалтернам специальных занятий, чтобы их детально прописать. По его словам, субалтерн-офицер «примером благородного своего поведения, полным знанием службы и попечительным исполнением оных ободряет и поощряет всякого из своих подчиненных к наблюдению своей должности, содержанию себя в непорочных поступках и делает вообще всех на себя надежными» — как на возможного заместителя ротного, «чего ради ему о должности ротного командира на всякий час весьма сведущим быть должно». Для этого субалтерн должен всегда иметь при себе (в копиях) ротные документы, какие были у командира.
Однако если вражеский снайпер вдруг выкосит, целясь по нагрудным бляхам-горжетам, всех ротных обер-офицеров (от капитана до прапорщиков), для полка и даже пострадавшей роты это не станет катастрофой: всеми вопросами управления, предписанными «Полковым учреждением» капитану, включая командование в строю, ведал и старший сержант. Он имел в точности тот же круг текущих обязанностей и ту же документацию, что у командира, только зачастую более свежую, ибо получал сведения первым и передавал распоряжения в войска сам (лично или через вестовых). Именно он «ведает ротные письменные дела и правит ими один», «наряды делает поспешно во все места, куда повелено, а именно кого куда нарядить — рапортует своего капитана».
Старший сержант, заботящийся в роте обо всех, включая больных в лазарете, помнит местоположение и занятие каждого «наизусть», и контролирует все, включая сферы деятельности ротных обер-офицеров. В отличие от них, старший сержант, «по его многоделию, капральством не правит». Он является авторитетом во всех экзерцициях, идет на парад и в бой с фузеей, повесив трость — знак своей власти — за специальную петельку на пуговицу мундира. Но настоящее место старшего сержанта — в ротной квартире, где недельными сменами сидят, прислонив к стене фузеи без штыков, вестовые от каждого капральства. Компанию им составляют два ротных барабанщика, флейтист, цирюльник, мастеровой, плотник и 4 извозчика с лошадьми, готовые везти, куда нужно, колесный ящик с ротными палатками и ящик с 6-дневным запасом продовольствия.
Можно быть уверенным, что где старший сержант — там центр роты, хотя бы ее капитан скакал по своим делам туда и сюда. Даже когда полк расположен на квартирах в сельской местности, да так широко, что между капральствами одной роты 10 и больше верст, старший сержант не теряет управления. Просто в этом случае вестовой, прошедший от него со своей фузеей до родного капральства, неся за лацканом левого рукава письменное распоряжение, должен получить смену: в обратный путь капрал пошлет другого вестового. (Картина, невероятная для других европейских армий, где к такому вестовому нужно было приставить двух охранников, чтоб не сбежал, и унтер-офицера, чтобы следить за охранниками.)
Не будет преувеличением сказать, что в старшем сержанте Суворов видел прочный фундамент порядка в роте, даже когда капитана нет или — о, ужас! — в нее прислан капитан извне, аж из другой роты. «Когда капитан будет куда командирован и роту примет у него другой офицер, то хотя бы тот офицер не первый случай и его роты был, однако как также и тот потом откомандирован быть может, и ротой напоследок по недостатку в ней офицеров будет командовать офицер другой роты, того ради старший сержант, как он при роте всегда безотлучен, с отсутствия своего капитана должен наблюдать весь порядок правления роты и хозяйства, как было при капитане, дабы когда тот в роту возвратится, во всем на нем не только за какое ослабление порядка, но и за различие в правлении роты (разве по обстоятельству времени та перемена учинена будет полковым командиром) строго не взыскал».
Тоже мне открытие, — скажете вы, вспомнив роль старшего сержанта в современной нам армии. Да, особых отличий нет, но полезно помнить, что за эту роль мы в немалой мере обязаны Суворову. Он указал, чтобы «старшему сержанту быть о правлении роты весьма знающему, в поступках благонравному, в исправлении своей должности повелений полковых и его ротного командира неутомленному, и от оного содержанным быть в отличности против прочих нижних начальников». Что же, «отличность» сохраняется…
Кандидатом в старшие сержанты был младший сержант. Это — унтер-офицер на все руки, и в командовании капральством, и в караулах, и «за офицера командируется во всякую отсутственную команду и в отлучки». Но главное — он «о должности старшего сержанта весьма сведущ, дабы по произведении того в офицеры или по какой чрезвычайной отлучке он тотчас в его должность вступить мог».
Ротное хозяйство старшему сержанту помогали содержать в порядке каптенармус, ведавший имуществом, в том числе оружейным, и фурьер, занимавшийся продовольствием. «Каптенармус и фурьер всегда при роте при их должностях, разве чрезвычайно куда от полка наряжены будут, и в строю не при плутонгах (стрелковых шеренгах. —
Каптенармус «помощника при роте, кроме правящего должность фурьера, не имеет. И когда ему какие вещи починить, исправить и вычистить следует, требует людей в помощь от старшего сержанта. В случае его болезни или чрезвычайной отлучки старший сержант, ведая по его табели сам все, может на время определить вместо него правящего должность фурьера, которой на его убылое место, если того достоин, повышается».
В свою очередь фурьер, готовясь к повышению в каптенармусы и вникая в его дела, получал в помощники солдата, «грамотного из старых рядовых, не из дворян». Этот ветеран освобождался от обязанностей, кроме строевых и караульных, прежде всего от учений. Поэтому от фурьера, повышенного из старых солдат, «кроме его места в строю ротный командир и старший сержант довольного строевого знания на нем не взыскивают. Плутонгом и взводом (он) не командует. Но всегда опрятен и приборен, смел и поворотлив».
Фурьер «имеет при себе краткую о провианте ведомость… знает, как занимать полковой лагерь, разделять и располагать по квартирам… и имеет при себе квартирную ведомость по капральствам, если (полк стоит) в квартирах. Принимает и раздает провиант, ведомость к его требованию исправную сочинить умеет и ведет неошибочную о его расходе записку. Ежедневно по утрам рапортует по своей должности старшего сержанта и ротного командира и получает от них приказы… Еженедельно подает старшему сержанту о провианте краткий рапорт, который он в подлиннике отсылает к полковому квартирмейстеру при семидневном к полку рапорте».
Каптенармус, к повышению в должность коего готовился фурьер, «с убылых и отлучных (солдат) вещи содержит в крайнем бережении, целости и чистоте. В квартирах оные в ротном цейхгаузе разобраны по званиям с ярлыками — чья всякая вещь. Ружья и тесаки на приделанных подполках разложены, при них привешены портупеи, перевязи с сумами, мундирные вещи, чтоб особливо сии последние моль не поела, и шляпы хранит от сырости, остерегаясь взыскания от ротного командира и старшего сержанта при посещении от них цейхгауза и вещей. По получении от старшего сержанта, попорченное ружье или тесак, буде оное ему исправить при роте невозможно, отправляет для починки к полковому казначею. А вместо той вещи отдает на время в капральство другую такую вещь с убылых и отлучных». Выдача амуниции и замена неисправного оружия упоминаются Суворовым как обычные события в жизни роты.
В своей важной должности каптенармус «при роте всегда безотлучен, разве особливо зачем в штаб позван будет. Когда позван будет к полковому казначею, то с дозволения ротного командира и старшего сержанта немедленно к нему явится». Дело в том, что хозяйственные дела полка, при единоначалии полковника, ведал именно полковой казначей.
Суворов, используя свой хозяйственный опыт, тщательно контролировал еженедельную отчетность по полку. Он составил «Форму семидневным рапортам», «Форму табели о вещах», «Форму ротным ведомостям о провианте» и «Форму арматурному списку в роте, какой каптенармусу всегда иметь должно». Бесценны суворовские таблицы и ведомости: «Сколько каким чинам по штатам обыкновенного годового жалованья офицерам рационных, а нижним чинам амуничных денег в год иметь положено»; «Табель, сколько в роте и полку каких чинов по штату содержать определено»; «Сколько в гренадерской и мушкетерской роте и во всем полку вещей по штату содержать определено и на какие сроки»; «Оружейным вещам»; «По штату на артиллерийских чинах вещей иметь велено» и «Сколько состоит полковой артиллерии». В помощь составителям отчетности Суворов приложил к «Полковому учреждению» таблицу умножения.
Вооружение, амуниция и продовольствие (которым занимался в штабе полка квартирмейстер и провиантмейстер) контролировались по двум вертикалям: полковник (с помощниками) — капитаны (адъютант — старшие сержанты) и казначей с квартирмейстером и др. — каптенармус с фурьером. Но если бы даже все эти вертикали вдруг поломались, полк не вполне потерял бы боеспособность, потому что со многими из вопросов продовольствия и ремонта снаряжения и вооружения могли справиться в капральствах.
КАПРАЛЬСТВО И АРТЕЛЬ
Капральство — еще один краеугольный камень русского пехотного полка. Для Суворова и в реальной жизни это была самостоятельная и сильная учебная, боевая и хозяйственная единица. 30 мушкетеров или 35 гренадер составляли автономный отряд, с помощью которого Суворов вскоре будет громить изрядные толпы бунтовщиков и держать в повиновении большие районы Польши. Да и в последующих войнах количество противников будет неизменно разбиваться о качество организации русского капральства.
Параграф «О должности капрала и командира в капральстве» — едва ли не самый большой в «Полковом учреждении». С точки зрения Суворова, командование капральством — это мечта всякого настоящего солдата. «Посему можно ли в сие звание определять людей по прихотям и не имеющих сих дарованией?! — риторически вопрошал полковник. — А дабы те достойные люди по их охоте к повелению для незабвения состояния его всегда им довольствовались, то по произведении кого из них в унтер-офицерской чин не отнимать у него капральства, но оставить при нем командиром, или по изволению ротного командира поручить ему в команду оное капральство».
Из ротных офицеров, с сочувствием к бедолаге пишет Суворов, «один старший сержант, по многодельной его должности, сравниваемой с полковым адъютантством, командовать особо капральством времени иметь не может». Тогда как ротный командир имеет капральство под своим «смотрение», да и его субалтерн берет себе под команду капральство. Получить «свое» капральство может сержант и (как помощник ротного) даже воспитываемый капитаном подпрапорщик из дворян! Помилуй Бог! — хочется воскликнуть словами самого Суворова, — ведь капральств в роте всего четыре!! Как же в них «умещался» весь этот сонм обер- и унтер-офицеров?
Элементарно: унтер-офицеры могли быть субалтернами обер-офицера; все они красиво рапортовали друг другу и отдавали команды в строю, а в остальном — лишь присматривали за правильным исполнением устава и инструкций в жизни капральства. Суворов так и отмечал: командование «без хозяйства», т.к. истинным хозяином этой лакомой военной единицы был капрал из рядовых, обыкновенно — из бывших крепостных крестьян.
«Капрал был почтен в капральстве, как капитан в роте, — с гордостью писал Суворов Веймарну о порядках в Суздальском полку. — Имел своего ефрейтора и экзерцирмейстера, производим был с возможнейшим соблюдением старшинства, по достоинству, без рекомендации… Всякий имел честолюбие!» Капрал, должность которого была завидной даже для обер-офицеров, был в своей боевой единице полновластным хозяином.
Суворов подчеркивает это, объясняя условность командования капральством со стороны офицеров и унтер-офицеров. «Командующей капральством унтер-офицер, — пишет он, — ежедневно поутру и ввечеру о всем происходящем в капральстве получает рапорты от самого капрала, а в небытность его — от ефрейтора без ружья, и отдает ему приказ, какой за благо рассудит».
Поделиться книгой: