Ветры славы

Оперативный простор Бессарабии — в награду и пехоте за бесконечные земляные работы на днестровских пятачках. Пожалуй, сегодня она и вздремнет немного после бессонных ночей прорыва, а завтра уже другими глазами осмотрится вокруг, с ребячьей наивностью удивляясь, как прекрасен мир без артналетов и бомбежек. А если еще вслед за оперативным простором последует и оперативная пауза недельки на две-три, тогда и вовсе отдохнет, подтянется пехота и будет готова горы сдвинуть.

Мехтиев подумал о Балканах: видно, в самом деле придется побывать даже там, где сражались герои Шипки. Ему сейчас весь путь дивизии — от Кавказа, вокруг Черного моря, до Молдавии — показался стократ ускоренным повторением пути, пройденного Россией за века: не было тут ни одной версты, которую обошла бы стороной слава нашего оружия…

Зной заметно ослабевал, и люди приободрились. Нужно было сделать привал, накормить солдат обедом и ужином одновременно, а потом, по холодку, двигаться дальше. Конечно, жаль, что соприкосновение с противником утрачено. Ну да завтра, может послезавтра, немцам вовсе некуда будет отходить.

Пока солдаты подкреплялись чем бог послал, Мехтиев разрешил себе уснуть на часок, иначе не выдержать до утра. Он оставил за себя замполита майора Манафова и прилег около машины, прямо на землю, еще теплую после дневной жары. На войне у него выработался надежный рефлекс: стоит положить голову на что угодно, как сон тотчас вступал в свои права.

И сейчас Бахыш уснул сразу, однако не провалился, как обычно, в самую глубь забытья, а чудом оказался на боевом коне — там, на Кавказе, во время контрнаступления сорок третьего года. Это был первый мощный бросок на левом фланге всего стратегического фронта. Бахыш то видел памятную рукопашную схватку с немцами в траншее под хутором Галюгаевским, где и получил боевое крещение; то вдруг высвечивала память Терек, освобожденный Моздок; а то припоминалась другая рукопашная — в станице Лабинской, куда он ночью пробрался со своими разведчиками, чтобы захватить «языка» или документы (командованию важно было знать направление отхода противника). Дерзкая вылазка в Лабинскую едва не стоила ему жизни — недаром он был награжден — первым в дивизии — орденом Красного Знамени… А дальше плыли, плыли и терялись на горизонте, одна за другой, казачьи станицы, хутора среди залитых вешними водами плодородных полей юга. И так вплоть до Краснодара, в котором завершился для его полка тот весенний форсированный марш-бросок… Потом Бахыш увидел другой оперативный простор — от Харькова до самого Днепра. Если на Северном Кавказе не раз доводилось идти по колено в ледяной воде, то левобережная Украина горько посыпала пути-дороги летучим пеплом горящих деревень. По вечерам зарева пожаров соединялись на западе в сплошную огненную реку, вышедшую из берегов, и где-то за этой небесной рекой текла земная огненная река — Днепр, которую надо было форсировать с помощью так называемых подручных средств. Немцы откатывались поспешно, не пытаясь задержаться и на выгодных для обороны рубежах. Они торопились укрыться за «днепровским валом», чтобы перезимовать там, собраться с силами… Еще на марше он, Мехтиев, временно командовавший полком, вернулся к своим прямым обязанностям начальника штаба, а полк принял майор Бондаренко, гордость всей дивизии. Никто из них не думал-не гадал, что трогательная мужская дружба двух фронтовиков была определена и пространственными гранями — от Днепра до Южного Буга… О, этот Буг часто снился теперь Бахышу! Но он старался не останавливаться подолгу на его скалистых берегах, чтобы не бередить свежую рану, и если думал наяву о гибели Ивана Бондаренко, то разве лишь в те дни, когда у него самого дела складывались вовсе худо, когда события на участке какого-нибудь батальона или даже всего полка внезапно принимали опасный характер. Тогда Бахыш обращался мысленно за советом к своему предшественнику… А сейчас, под живым впечатлением первого дня преследования немцев в Бессарабии, ему виделся во сне тот мартовский бросок по непролазной степи правобережной Украины, где он с Иваном Антоновичем месил грязь на пути к Бугу, слушая рассказы командира о его родном Николаеве, до которого оставалось рукой подать. Нет, никто из них не догадывался, что они проходят вместе последние километры, что вот-вот суждено им расстаться навечно…

Бахыш очнулся, с минуту недоуменно смотрел в вечернее небо, которое нынче ничто не подсвечивало: ни дежурные немецкие ракеты, ни дальние пожары в тылу противника, ни елочные гирлянды трассирующих пуль. Как-то не верилось в такую благодать в вышине, когда действительно звезда с звездою говорит.

Бахыш бодро вскочил на ноги и столкнулся лицом к лицу со своим замполитом.

— Что же вы меня не разбудили?

— Собирался было…

Мехтиев с укором качнул головой, однако ничего больше не сказал Манафову. Замполит был старше, значительно старше его, суховат характером, себе на уме, и мало годился в комиссары.

Через четверть часа полк начал вытягиваться на большак. Мехтиев стоял на обочине, пропуская мимо длинную автомобильную колонну, в которой он заметил и несколько трофейных легковиков, в том числе даже «оппель-адмирал», недовольно ухмыльнулся: «Цыганы шумною толпою по Бессарабии кочуют». Благо, что не видят ни комдив, ни комкор, ни командарм. Особо не хотелось, чтобы этот «цыганский табор» увидел командир корпуса генерал Шкодунович, который относился к нему, Мехтиеву, по-отечески… Однако не бегом же догонять немцев, которых не видно и не слышно с самого обеда. Кстати, по всему чувствовалось, что кто-то уже прошел по этой дороге вслед за противником. Неужели это подвижные отряды соседнего корпуса, опять вырвавшись вперед, прихватили часть полосы дивизии?.. Такая мысль не давала теперь покоя Бахышу: он не любил тащиться позади всех.

Он повел свой полк на предельной скорости, приказав шоферам включить полный свет, все фары и подфарники, от которых уже успели отвыкнуть.

Только ветер шумел в ушах. Только покалывало глаза от веселой игры огней на крутых поворотах.

Кажется, первая такая лунная ночка — без тарахтения разведчиков в небе, без ночных бомбардировщиков, без орудийных сполохов на горизонте.

* * *

В дни прорыва немецкой обороны на Днестре внимание Толбухина так или иначе, а рассредоточивалось по всему Третьему Украинскому фронту, да еще надо было непременно знать, как идут дела у Малиновского — на Втором Украинском. Но, когда танковые соединения двух фронтов вырвались на оперативный простор, внимание командующих Толбухина и Малиновского на какое-то время переместилось в глубокий тыл противника, где должно было замкнуться главное кольцо окружения.

Конечно, в битве такого размаха не обошлось без ошибок — нескольким десяткам тысяч немцев удалось-таки переправиться на западный берег Прута и ударить по тылам Второго Украинского фронта, но вскоре они и там были разгромлены.

Теперь же, когда танковое кольцо замкнулось прочно, генерал Толбухин всецело сосредоточился на том, как ведут преследование противника его общевойсковые армии: 5-я ударная наступала с севера на юг, 57-я шла строго на запад, 37-я развивала наступление с юга на север, а 46-я действовала в южном направлении за плечами 37-й. Естественно, что вся окруженная группировка немцев начала дробиться на отдельные «блуждающие котлы» — по мере успешного продвижения четырех толбухинских армий.

Однако наметанный глаз Федора Ивановича все чаще останавливался на прямой стреле, которой было отмечено на рабочей карте командующего оперативное направление 57-й армии. И не потому, что он когда-то командовал ею под Сталинградом, где была окружена 6-я немецкая армия Паулюса, — хотя и об этом было приятно вспомнить. Сейчас его пристрастие к 57-й объяснялось тем, что она выходила кратчайшим путем на окруженную с запада, морально подавленную и теряющую управление войсками, ту самую 6-ю армию, вернее уже третий состав ее — после второго оглушительного поражения на Днепре.

Может, потому и был так оживлен сегодня Толбухин, наблюдая за преследованием, хотя обычно отличался завидной выдержкой и раздумчивой медлительностью, будто позаимствованной у самого Кутузова.

Толбухин звонил сам командарму 57-й генералу Гагену, зная, впрочем, что Николай Александрович не нуждается ни в каком поторапливании. Лучше всех, пожалуй, угадывал настроение командующего генерал-полковник Бирюзов, начальник штаба фронта. Он был в курсе буквально всего потока событий и несколько раз в день докладывал генералу армии о продвижении отдельных корпусов, даже дивизий 57-й. Как все бесхитростные люди, Федор Иванович не замечал невинного лукавства в молодых ясных глазах Бирюзова, которому хотелось лишний раз доставить удовольствие командующему, тем более что тому нездоровилось.

Чувствуя повышенное внимание командования фронтом, генерал-лейтенант Гаген, в свою очередь, не упускал из поля зрения каждую из девяти дивизий, входивших в состав его армии. Он вообще был методичным, пунктуальным, однако это не мешало ему в то же время быть решительным и смелым. Командиры корпусов и дивизий помнили, как скрупулезно проводил он учебные тренировки на Кицканском плацдарме, готовясь к прорыву немецкой обороны. Что ж, труд окупился сторицею. И теперь, на заключительном этапе всей операции Гаген предупреждал, чтобы ни один солдат противника не просочился из окружения. Он сам в сорок первом вывел большую группу из немецких танковых «клещей», и ему была психологически знакома неистовость окруженных.

Высокий, худощавый, подтянутый, типичный кадровый военный, Гаген был легок на подъем. А в те августовские дни и ночи, когда все находилось в движении, включая громоздкие обозы, когда артполки мчались без остановки, пока не закипала вода в радиаторах машин, командарм и вовсе не мог довольствоваться отрывочной радиосвязью. Он с утра до вечера мотался на «виллисе», настигая прямо на дороге штаб какого-нибудь корпуса, а то и дивизии. Тут он чувствовал себя в родной стихии и в любое время суток вполне свободно и обстоятельно докладывал обо всем Толбухину или Бирюзову.

Почти каждый день встречался Гаген с командиром 68-го корпуса Шкодуновичем. И комкору казалось иногда, что командарм еще, наверное, помнит тот недавний досадный случай, когда его, Шкодуновича, дивизии, наступавшие из района Бендер на правом фланге армии, вышли в тыл 9-му корпусу, находившемуся до этого в резерве и только что введенному в дело. Эту ошибку, конечно, можно было исправить без всякого шума — властью командарма, если бы не узнал о ней командующий фронтом. Теперь, в горячке наступления и преследования, все успели позабыть об этом недоразумении, в том числе и командарм, но несколько мнительный Николай Николаевич Шкодунович до сих пор испытывал неловкость при мимолетных, накоротке, встречах с Гагеном, который сказал ему сегодня, что, судя по всему, на долю его корпуса выпадет нелегкий жребий в заключительные дни боев с окруженной группировкой немцев. Комкор молча наклонил голову в знак того, что он тоже подумывал о таком «жребии», и они расстались до следующей встречи где-нибудь на дорожном перекрестке.

…В освобожденном два часа назад Котовском сгрудились полки двух дивизий разных армий. Тут были и дивизионные штабы, которые не отставали от своей пехоты. И сюда же примчался генерал-майор Шкодунович с оперативной группой штаба корпуса.

Произошла небольшая заминка, как часто бывает во время глубокого преследования, когда подвижные части со всего разгона вымахивают на исходный рубеж заключительных боев. Никто еще толком не знал, где именно сейчас противник, сколько у него сил, в каком направлении, куда он отходит или где пытается наладить оборону. Однако близость крупного скопления немцев, что называется, чувствовалась в воздухе. И надо было действовать немедленно, не дожидаясь донесений ни войсковой, ни воздушной разведок.

Шкодунович решил усилить один из стрелковых полков приданными частями — истребительным противотанковым полком и двумя дивизионами минометного полка, да к тому же еще тремя дивизионами собственной артиллерии 223-й дивизии — таким образом набиралось до восьмидесяти стволов. Крепенький кулак. И сегодня же, ни в коем разе не откладывая до завтрашнего утра, выдвинуть эту ударную группу на юго-восток, в район, скажем, села Сарата-Галбена. По всей вероятности, где-то там и может образоваться огненный шов внутреннего — пехотного — кольца, что неизбежно после того, как замкнулось внешнее — танковое — кольцо двух фронтов.

Но кому поручить такой рейд в неизвестность?.. Николай Николаевич сидел в штабе дивизии и перебирал в памяти имена командиров стрелковых полков, составлявших его корпус. Он начал с Мехтиева и невольно закончил им, хотя уж очень не хотелось рисковать не в меру вспыльчивым и самым молодым, но вполне достойным преемником погибшего на Южном Буге майора Бондаренко.

Как раз тут и появился в штабе сам виновник его противоречивых размышлений — майор Мехтиев.

— Присаживайтесь-ка сюда поближе, — сказал комкор, жестом приглашая его к столу.

— Разрешите обратиться к командиру дивизии, — молодцевато козырнул Мехтиев.

Шкодунович внимательно оглядел совсем еще юного майора, одетого, как всегда, с этаким кавказским шиком, значительно переглянулся с комдивом, сидевшим в сторонке, и сказал командиру полка:

— Можете сегодня выступить… вот сюда? — показал он на карту, что была расстелена на крестьянском дощатом столе.

— В любое время, товарищ генерал, — Мехтиев хотел было встать перед командиром корпуса.

— Да сидите вы… Вот мы с комдивом думаем… — И Шкодунович коротко, но четко объяснил новую задачу, от выполнения которой может зависеть многое, вплоть до скорейшего, в течение двух суток, окончания всей операции фронта.

Бахыш заволновался, бросил вопросительный взгляд на командира дивизии, но тот, казалось, был совершенно безучастен к тому, что говорил командир корпуса. (Все уже знали, что командир дивизии отзывается  в в е р х  и что со дня на день должен появиться его преемник, говорят, тоже полковник.)

— Разрешите выполнять? — энергично поднялся и взял под козырек по-мальчишески гибкий Мехтиев.

— До восемнадцати ноль-ноль управитесь? — спросил Шкодунович.

— Так точно. У меня весь полк на колесах, артиллеристы — тем более.

— Не забудьте о рекогносцировке, хотя бы окрестных лесов.

— Есть.

— И в восемнадцать ноль-ноль выступайте… Смотрите в оба, не угодите в какую-нибудь ловушку.

— Что вы, товарищ генерал!

Шкодунович подошел к нему, слегка обнял, чего раньше не делал, весело заглянул в его черные блестящие глаза и заговорщицки подмигнул своему любимцу.

— Теперь идите, — сказал он.

Мехтиев опять браво козырнул и единым, слитным движением, играючи повернувшись кругом, летучим шагом вышел на улицу, залитую солнцем, запруженную войсками. Задержался на минутку на чисто вымытом крылечке, подумал над тем, что сказал ему Шкодунович, подивился тому, какую боевую задачу доверил его полку командир корпуса и, проворно сбежав на подорожник, ходко зашагал в свой полк.

В свои двадцать пять лет он не шел, а парил на крыльях над селом Котовским, безмерно довольный фортуной, которая баловала его с самого Кавказа.

* * *

Пройдут годы, и командующий группой немецких армий «Южная Украина» генерал-полковник Ганс Фриснер напишет смятенную книгу «Проигранные сражения». Наиболее драматические страницы его мемуаров как раз и посвящены Ясско-Кишиневскому сражению, одному из самых крупных в числе всех проигранных нацистской Германией.

Невозможно оправдаться перед историей битому генералу и уж тем паче тому, кто старательно служил нацистам. Но не это интересует нас, толбухинских солдат, воевавших против хваленых полков Фриснера. Пусть он сваливает вину за поражение на кого угодно. Пусть прикидывается нищим, то и дело жалуясь, что они, немцы, вели «войну бедняков» против куда лучше вооруженного противника. Мы-то знаем, что победа в той же Ясско-Кишиневской битве не явилась к нам из заоблачных высот, что оружие наше, созданное неимоверными усилиями народа, действительно превзошло германское, однако дорога к этому превосходству не была легкой и короткой. «Проигранные сражения» — это не исповедь Фриснера, а его защитительная речь, но тем не менее нет-нет да и признается генерал, будто нечаянно, мимоходом, в своих немалых просчетах и ошибках, начиная с того, что он мог лишь за два дня предупредить высших офицеров о готовящемся наступлении русских.

Тут не нужен никакой домысел, чтобы представить себе картину полной растерянности в штабе группы «Южная Украина» с первого же часа нашего наступления на Днестре. Достаточно полистать в генеральских мемуарах четвертую главу, названную с дешевым трагическим надрывом: «Злой рок и предательство».

С тех пор минули десятилетия, однако и поныне отчетливо видятся и дымное, грохочущее утро двадцатого августа, и ранние багровые сумерки того же дня, когда авангардные дивизии Толбухина вклинились в немецкую оборону. В разрывах чадных дымов, плывущих над рекой, то и дело возникает спокойное, волевое лицо генерала армии Толбухина, словно бы устало наблюдающего в редкие минуты вечернего досуга, как мечется там, у себя в штабе, генерал-полковник Фриснер, не успевая выслушивать по рации сначала тревожные, а потом и вовсе панические доклады командующих армиями, командиров корпусов. Все требуют резервы, а резервов нет. Он бросает с ходу в контратаки одну и ту же 13-ю танковую дивизию, но и эта чертова дюжина не спасает положения. Ему некогда подумать даже о том, чтобы снять несколько дивизий с неатакованных участков фронта и попытаться закрыть ими пробоины южнее Бендерской крепости.

Смятение, охватившее Фриснера с самого начала наступления русских, было настолько велико, что генералу, оказывается, просто-напросто не пришла в голову элементарная догадка о маневре наличными силами, чтобы выиграть какое-то время, и он поторопился уже на следующий день, двадцать первого августа, не дожидаясь согласия Гитлера, отдать приказ об отводе всех войск на запад. Но было поздно: советские механизированные соединения устремились по гулким коридорам только что образовавшихся прорывов, надежно отрезая все пути отхода. Не сегодня-завтра они могли вырваться на оперативный простор.

Понимал ли хоть это генерал Фриснер? Конечно, понимал. Да, управление всей группой армий висело на волоске, а ее командующий, получив официальное разрешение на отход лишь двадцать второго августа, вроде бы махнул рукой… Между прочим, будто по иронии судьбы он как раз в это время занялся выяснением отношений с маршалом Антонеску, которому уже не подчинялась ни одна румынская дивизия, к тому же и сама Румыния готовилась покинуть гитлеровскую коалицию.

В штабе Фриснера еще склонялись по старой привычке замысловатые названия бессарабских населенных пунктов, еще были в ходу топографические карты, напоминавшие о недавней обороне, еще вычерчивались по инерции разграничительные линии между отступающими армиями и корпусами, но за всем этим угадывались теперь целые европейские государства, разделенные прихотливо вьющимися границами.

Нет, никогда не думал Фриснер, что от возможного удара русских на Днестре, каким бы мощным удар ни был, в тот же миг зазмеятся катастрофические трещины на Балканах — от Черного до Адриатического моря. Ужас преследовал его с тех пор, как он впервые открыл для себя, что проигрывает не просто еще одно сражение, а всю группу государств Дунайского бассейна.

Огненный шов

Полк Мехтиева выступил строго в назначенный час. Собственно, это уже был не полк, а нечто большее: за ним тянулся длинный пыльный хвост из восьми пушечных и минометных дивизионов. Мехтиев никогда не командовал таким своеобразным соединением, но делал вид, что ничего особенного не происходит. (Благо, что вместе с ним отправлялся в эту вечернюю неизвестность и командир дивизионного артполка гвардии подполковник Невский, уравновешенный, неторопливый человек с развитым чувством юмора.)

Как только колонна машин начала втягиваться в смешанный лес, которым густо поросли довольно крутые склоны балки, Мехтиев приказал автоматчикам, ехавшим на головных грузовиках, открыть огонь по этому, казалось, тихому и безлюдному леску. И правильно сделал. Вскоре показалась уютная поляна, а на ней брошенные автомобили, дымящиеся кухни.

— Не дождались нас, отпировали, — сказал, улыбаясь, Невский.

— Пожалуй, совсем немного не успели мы к «зеленому банкету», — в тон заметил Бахыш.

Так или иначе, а без малого полчаса потеряли в лесу, где солдаты по-хозяйски запасались трофейными консервами, галетами и другими необходимыми на войне вещами. Мехтиев не торопил, ожидая возвращения конной разведки, высланной вперед…

Когда достигли наконец гребня увала, что залегал между Котовским и Сарата-Галбеной, впереди открылась волнообразная степь. Легкие сиреневые тени окрасили балки в мягкие, размытые акварельные тона. На юго-западе извивалась вдоль ручья белостенная деревенька, над которой точно бы висела в воздухе колоколенка невидимой церкви и мирно курились слабые дымки, не соединяясь друг с другом. А по всему обратному склону возвышенности были разбросаны мелкие стожки сена.

Никто не обратил внимания, как старшина Нежинский, адъютант командира полка, словно заранее облюбовав один из ближних стожков, уверенно подошел к нему и негромко приказал: «Хенде хох!» И тотчас из своего убежища вылез немецкий майор. Нежинский подвел его к Мехтиеву.

Мало кто удивился тому, как он, походя осматривая стожки, вдруг остановил взгляд на этом, показавшемся ему с виду потревоженным. Старшину Нежинского многие считали разведчиком милостью божьей, которому неизменно светила на фронте счастливая звезда. В его храбрости и находчивости было что-то не приобретенное на войне, а словно бы врожденное, естественное.

Из краткого, на ходу, беглого допроса выяснилось, что взятый в плен майор умышленно отстал от своих, чтобы спасти себе жизнь, и что командование группой армий «Южная Украина» отдало приказ по войскам — выходить из окружения кто как может.

— Переведи, — сказал Мехтиев, обращаясь к Нежинскому, — что он неплохо выполнил последний приказ командования.

Нежинский перевел. Немец с надеждой глянул на советского майора, понял, что эта фраза означает одобрение его поступка, и утвердительно замотал головой.

Мехтиев остановил полк немного севернее села, распорядился выслать пешую разведку в Сарата-Галбену, а конных разведчиков в соседнее село Каракуй.

Тем временем командиры батальонов и приданных артчастей уже собирались около штабных легковиков, ожидая приказаний.

— Говорят, утро вечера мудренее, — сказал Мехтиев. — Но главное никак нельзя откладывать до утра. Старший лейтенант Крюков!..

— Я, товарищ майор, — вперед выступил невысокий, невзрачный на вид офицер.

Мехтиев мало знал его: старший лейтенант Крюков принял батальон всего два дня назад, заменив погибшего в бою Шмелькина. Случилось это в селе Хаджимус во время архитяжелого прорыва немецкой обороны. Бахыш, к сожалению, не выбрал хотя бы нескольких минут, чтобы поговорить по душам с новичком комбатом, считая, впрочем, что каждый из прокаленных в атаках лейтенантов должен быть в любой момент готовым заменить своего командира батальона. Да Крюков уже успел доказать это: его роты первыми ворвались на окраину Ганчешты (села Котовского).

Мехтиев раскрыл целлулоидную створку желтого глянцевитого планшета, где лежала аккуратно свернутая гармошкой карта-полусотка.

— Вот Сарата-Галбена, а вот, видите, рядом высота с отметкой двести девять и девять?

— Вижу, товарищ майор.

— Итак, ваш батальон должен сегодня, к исходу суток, прочно оседлать эту высоту и удерживать ее до конца.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Дополнительные распоряжения получите завтра, в семь ноль-ноль…

Старший лейтенант вытянулся по-курсантски, звонко щелкнул каблуками кирзовых сапог и тут же исчез в ранних сумерках, которые сгущались на глазах, — так что нечего было сегодня и думать о подробной рекогносцировке местности.

Однако Мехтиев и Невский успели до наступления темноты расположить артиллерию на удобной возвышенности, по соседству с высотой двести девять: легкие противотанковые батареи были слегка выдвинуты на север, за передний край, остальные заняли огневые позиции чуть позади боевых порядков пехоты. Совсем неподалеку от передовой облюбовали местечко и для командного пункта. Связисты потянули проводную связь в батальоны, в первую очередь в дальний крюковский батальон, а саперы начали отрывать на скорую руку блиндажи для КП. Ну и пехота без всяких команд приступила к земляным работам.

— А вдруг все это напрасная затея? — вяло сказал Мехтиев.

— Хотел бы, дорогой Бахыш, чтобы все кончилось напрасной затеей, — сладко позевывая, ответил Невский.

— Снарядов много взяли?

— На день хорошего боя хватит.

— А если затянется?

— Ну вот, то напрасная затея, то… Да черт ее знает, может, и затянется, если в срок не подойдут танки. Их, танкистов, хлебом не корми, только дай вволю постранствовать в глубоком тылу противника.

Невский верно подметил эту профессиональную страсть танкистов к затяжным рейдам по тылам немцев: натерпятся они досыта во время прорыва немецкой обороны, зато уж потом вдоволь насладятся оперативным простором.

— Ладно, Бахыш, поскучаем немного в засаде. Авось к утру наши танки и завернут прямо на нас целый гурт немецких гренадеров. Так что я пошел спать. Советую и тебе не мечтать под звездным небом…

Мехтиев проводил Невского долгим взглядом. С ним он чувствовал себя свободнее, и не только потому, что за плечами гвардии подполковника до восьмидесяти пушечных, минометных и гаубичных стволов. Стволы стволами, но главное — их дирижер. Невский всегда располагал собеседника к откровенным размышлениям. Могутный, мужиковатый, Невский был в то же время образованным человеком. Именно это соединение внешней мужиковатости и внутренней культуры, пожалуй, наиболее характерно для русских артиллеристов, — думал Бахыш, наблюдая за разными людьми интернациональной дивизии, формировавшейся в Азербайджане.

Невский в шутку посоветовал сейчас не мечтать под звездным небом… Да, оно сплошь усеяно крупными звездами, к тому же еще скоро взойдет луна. А какая тишь первозданная вокруг! Чудится, с непривычки-то, словно чего недостает в твоей жизни. Но разве может недоставать ночной пальбы? Чепуха, конечно. Просто ты очерствел за войну. А помнишь, как читал в педтехникуме: «Все тихо; ночь. Луной украшен лазурный юга небосклон…» То о бессарабском небе сказал Пушкин. Так смотри, сравнивай пушкинское видение со своим.

И вообще, вся эта южная стратегическая дуга, которую описали армии левого крыла фронта, наступая вокруг Черного моря, — от бурного Терека и без малого до Дуная, — накрепко связана с именами первой величины. Слава одних полководцев чего стоит — Александра Суворова, Михаила Кутузова. Символично, что как раз их ордена на знамени полка, которым командует он, Мехтиев, недавний погонщик рудничных лошадок… Ему никто не мешал сейчас немного отвлечься от беспокойных размышлений о дне грядущем, оглянуться назад, сопоставить, сравнить военные события разных масштабов, подивиться мудрости, отваге, искусству людей великих, чтобы потом, вернувшись к заботам наступающего дня, не чувствовать себя песчинкой в вихревом порыве боя, которая может исчезнуть без следа, как только выветрится над полем прогорклым дым. И сейчас он словно бы воочию увидел живую связь со всеми своими знаменитыми предшественниками, которые давно и с честью отшагали по этой памятливой земле, хранящей отдаленный гул былых горячих сражений.

И уж, конечно, эта бессарабская степь прямо-таки создана для полевого, бесшабашного галопа всадников Котовского: из балки в балку — одним махом через виноградные косогоры. Григорий Иванович никогда не узнает, что идет Великая война, что красным пришлось отходить далеко на восток и что вот теперь они, освободив и его родину, с победой выступят в поход за Дунай и, может, пройдут вдоль песенной реки до ее верховьев. К сожалению, всего этого никогда не узнает былинный комбриг. А ведь ему только-только перевалило бы за шестьдесят. Самый маршальский возраст. Сколько их, былинных комбригов, начдивов, командармов так и не дошли до Отечественной. С ними было бы все-таки полегче. И тебе, Мехтиев, в лучшем случае командовать бы ротой, ну, батальоном, а не полком. Однако не оправдывайся собственной молодостью: они, герои гражданской, были такими же молодыми.

Он обернулся. Неслышным, мягким шагом разведчика подходил старшина Нежинский.

— Взяли случайно немца в селе. Птица, правда, мелкая, но в этой кутерьме любой фельдфебель разбирается тоньше генерала.

— Почему так думаешь?

— Этот пруссак из Кенигсберга сказал мне, что ихние генералы умеют завести в тупик, а уж чтобы выйти из окружения, — положись лучше на фельдфебеля.

Бахыш сдержанно улыбнулся.

— А что в Каракуе?

— Там вовсе пусто.