Помоги проекту - поделись книгой:
Достаточно было беглого взгляда, чтобы понять: деревня уже предупреждена. На выгоне не было стада, причем, судя по сбитым осекам, угоняли его не в селение, а в лес. Сама деревня как вымерла: ни одного человека, ни единого дымка над трубой, ни одной заполошной курицы или хотя бы собаки. Попрятались все.
— Ну и где твоя Наша живет?
— Так вот ее дом.
Как и полагается, дом ведуньи стоял на отшибе, но вопреки ожиданиям оказался не избушкой, а добротной пятистенкой на высокой подклети, со стеклами в окнах и цегловой трубой. По всему видать, мужики крепко ценили ведунью, умевшую отвадить от деревни мытарей и прочий люд, охочий до мужицкого кармана. А самой Наше без большого дома было не обойтись, если учесть, что меньше двух десятков воспитанок у нее не бывало. Одни вырастали и уходили в жизнь, зато новые прибывали каждый год.
Если приглядеться, вроде курился над крышей дымок, что-то там делалось, никак, по знахарской части.
Дана без стука вошла в дом, Грац ступил следом. Он ожидал, что дом будет полон воспитанниц, но в горнице увидел лишь несколько девушек, про каких говорят: «на выданье». Все сидели за работой — прялки, кросна, пяльцы, — а когда в горнице появился незнакомый мужчина, работа приостановилась, семь пар глаз уставились на Граца. Кто-то смотрел затаенно, сквозь приспущенные ресницы, другие прямо, с вызовом и даже насмешкой. Страшное дело, когда вместе собирается столько молодых девиц, потому, наверное, хозяйка и усадила их утречком на вечернюю работу.
Наша, как и положено хозяйке, возилась в кухонном углу, откуда и появилась, заслышав шум. Грац ожидал увидеть согнутую старуху с остатками пегих волос, морщинистую и беззубую, а увидал крепкую еще женщину, хозяйку, большуху, какой только и под силу командовать девчачьей сворой. Взгляд у Наши был цепкий, хотя никакой особой силы в ней не замечалось. Деревенская знахарка, каких много, ведьма, рачительная к своим и недобрая к пришлым.
— Вот и Дайка объявилась, — приветствовала Наша девушку. — Давай показывай, кого ты в лесу нашла. Я ее в самую глухомань послала, от тутошних беспокойств подальше, а она из лесу во кого привела!
— Тетушка Наша, — перебил Грац, — вижу, что знаете уже про беду, но она страшней, чем кажется. Чародей Челис сюда летит, чтобы всю деревню спалить, головешек не оставить. А силы у него теперь куда как много.
— Знаю, — откликнулась Наша. — Он так на деревню зыркнул — слепой бы услыхал. Я уже малышню по ухоронкам запрятала, мужиков предупредила, чтобы ховались кто куда. А мы тут с девоньками отпор давать станем. Жаль, он под облака взвился, там его не достать. Но ведь он не змея огненная, не начнет деревню с высоты огнем палить. Да и змея тоже на землю садится. Тут его и брать будем.
— Сядет… — многообещающе протянул Грац, хотя и не представлял, как хозяйственная Наша со своими воспитанницами будет брать великого мага. — А не сядет, ему же плохо будет. Допрежь вас он меня раздавить хочет, а таких, как я, с воздуха не берут. Еще вчера я бы его голыми руками скомкал, а теперь у него сила источника, он с одного удара семерых колдунов по ноздри в землю вобьет. Но для этого он на земле стоять должен. Сглупил я, забавно стало, на что он мощь тратить начнет, а оказалось — чтобы мстить за прежние страхи. И ни меня, ни вас он в покое не оставит.
— Нас-то за что? — спросила одна из девушек.
— За туман. Он ваш туман, что над деревней, все эти годы видел. Он даже сквозь него кое-что разбирал, но не мог понять, кто туман напускает и чего ради.
— Так пришел бы и посмотрел. Добрым гостям мы всегда рады. Подучился бы чему у бабы Наши.
— Не мог. Боялся от источника отойти: а ну как кто другой на его месте засядет? Потому и копил злость. За двадцать лет знаешь сколько злости скопить можно? Хотя откуда тебе знать, тебе, поди, и двадцати нет.
— Пятнадцать, — вздохнула разговорчивая.
— Значит, туман ему не понравился? — протянула Наша. — И где, говоришь, он наземь сядет?
— За деревней речка есть и мост, так перед мостом он точно сядет. Понимать должен: дальше по воздуху пути нет. Будь ты хоть какой могучий, а так о землю грянешься, что костей не соберешь.
— Понятненько… Люца, девочка, сходи поглянь, что там за чародей возле моста бродит. Понравится — себе забери, а нет — так ты знаешь, что с ним делать.
Девушка постарше, та, что разглядывала Граца не исподволь, а откровенно, едва ли не с насмешкой, молча поднялась, взяла с лавки полушалок. В отличие от других воспитанниц Люца была одета в модное городское платье с глубоким вырезом, откуда дразнилась крепкая грудь. Тонкая талия, гордая осанка, взгляд ласковых глаз, в котором уже не было насмешки. Руки, не испорченные возней на огороде, лицо с едва приметным загаром, хотя июньское солнце, казалось бы, должно крепко пройтись по девичьей коже. Мягкие губы, чуть припухшие, придают лицу то выражение беззащитности, которое так притягивает мужчин. И если бы не воспоминание, как усмехалась Люца минуту назад, то Грац поверил бы очаровательной маске, что легко и естественно легла на лицо девушки.
«А хороша чертовка», — невольно подумал он.
Раз обнаружив Граца, Челис уже не потерял бы его из виду, поэтому Грац позволил себе глянуть на уходящую Люцу с колдовским прищуром, стараясь понять, что позволяет девушке так разительно меняться за единую минуту. Глянул и тихо охнул от неожиданности.
Не было в старшей воспитанке никакой серьезной силы, да и ни в ком из собравшихся за столом серьезной силы не было, но у Люцы проглядывался редкий и страшный дар, которому никакая сила не нужна. Поименование этого дара самое, казалось бы, доброе — «Дар любви», но нет ничего страшней в женском арсенале. Одного взгляда, единой улыбки такой женщины довольно, чтобы любой мужчина потерял голову. И будь ему хоть четырнадцать лет, хоть девяносто четыре, но он вприпрыжку побежит за предметом своей страсти и будет впустую распаляться воображением и сглатывать слюни, мечтая добиться взаимности. Забудет о семье, делах, долге ради безнадежного влечения к девушке, которая на беду остановила на нем улыбчивый взгляд.
Мудрецы знают, что такая напасть могла бы встречаться чаще, но, как и всякий талант, «Дар любви» нужно выращивать, холить и беречь, а кто станет заниматься этим на свою голову? Иногда в дорогих борделях, под рачительным присмотром энергичной мадам, вырастает прелестное чудовище и, почуяв свою силу, идет мстить мужчинам за их неудержимую похоть. Путь таких красавиц устелен чужими жизнями: разбитые сердца, смертельные поединки, неожиданные самоубийства, яд, удар кинжала, кровь, кровь, кровь и беззащитная улыбка на чуть припухших губах.
Но таковы девушки, прошедшие страшную школу публичного дома. А здесь, под приглядом бабушки Наши, где никто не терпит никакой обиды, где нет горя большего, чем подгоревший пирог с налимьими печенками… хотя и эта беда обходит стороной, ведь, судя по вчерашним пирожкам, есть среди воспитанок такая, что заставит плакать от зависти самого знаменитого кухмейстера.
Значит, мудрая Наша разглядела в подрастающей девчонке зачатки жутковатого дара и неведомо зачем выпестовала его.
— Давайте чай пить, — сказала Наша, — а то сидим, как невесты на смотринах.
Чай был собран во мгновение ока. Пузатый ведёрный самовар, какие называют артельными, начищенный до яростного блеска, тонкие чашки, от старости пожелтевшие, словно кость, расписные вазочки с вареньем, крошечные розеточки, на какую каждый чаевничающий мог положить себе четверть ложечки вареньица. И как вся эта смиренная роскошь могла сохраниться в доме, полном малышни? Без магии, ясно дело, не обошлось.
Чай у Наши был травяной — да и какому быть у травницы?
— Зверобой, — угадал Грац, — а что еще?
Готов был, что Наша уклонится от ответа, но та с готовностью принялась делиться секретом:
— Цветы земляники, почки малины, весенний корешок дикой смородины и непременно листик бадана. У него листья большие, как они осенью отживут и на землю лягут, им надо вылежаться. Их через два года берут, на третий, тогда они в самую пору входят.
Грац кивнул понимающе. Очень хотелось взглянуть магическим взором, что делается у моста, чем кончится встреча великого могущества с великим даром, но Грац понимал — нельзя туда соваться, Люце ничем не поможешь, а погубить девушку можно в два счета.
Странным кажется, что боевой маг, прошедший не одно сражение, спрятался за женскими юбками и сидит тише мыши, но тут уж ничего не поделаешь. Люцу Челис не тронет, проверит издали, что перед ним не колдунья, и бить не станет. Какой ты ни будь развеликий маг, но, если примешься крошить всех налево и направо, очень быстро на нет сойдешь. Деревню сжечь можно, потому как над ней туман колдовской. И если Грац вздумает Люцу своей волшбой прикрывать, то Челис это мигом заметит, и тут уже пощады девушке не будет. Так что пусть идет одна во всеоружии своего дара. А Грац потом, если любовные чары не подействуют, начнет, оставив Дану на попечение тетушки Наши, отступать в сторону болота, уводя противника подальше от деревни и женщины, ставшей за один день родной. Как там Дана болото называла? Гнилуша? Вот в Гнилуше и произойдет последняя битва. Пусть Челне лягушек варит да поглядывает, чтобы в трясине не утопнуть. Грац-то по болотам ходить умеет, а Челне — еще как посмотреть. Вздумает злой колдун повиснуть над топью, это, считай, что на воздух взлетел, тут его и окунуть можно будет. Но, прежде чем дело дойдет до смертельного поединка, Челису придется разминуться с улыбчивой девушкой Людей.
— Варенье бери, — потчевала Наша. — Тут все из лесной ягоды сварено, самое пользительное. Малина, земляника, черница, гоноболь…
— Ежевика еще… — подсказала одна из воспитанниц.
— И ежевика, куда же без нее. А сварено на меду. В деревне пасека есть, мы там медок берем. Но сегодняшнее варенье на диком меду, семь лет выдержано, от него сила прибывает.
Было бы толку от этих прибытков, а то Челне вряд ли заметит, что противник варенье на диком меду травяным чаем захлебывал. Хотя варенье славное, особенно черничное.
К концу подходила третья чашка чая, и варенья были все перепробованы, когда дверь тихонько отворилась, и в избу вошла Люца. Бросила полушалок на сундук, подошла к столу.
— Так и знала, все без меня выдули.
— Осталось на чуток. — Наша налила чаю, маленько подвинулась, чтобы Люце было где сесть. — Таша, голубушка, вздуй самовар заново, нам сегодня много понужнобится.
Таша, та самая, разговорчивая, взяла самовар, унесла в кухонный закут. Слышно было, как она сыплет в самоварное нутро шишки и ставит лучину, как прилаживает жестяную трубу одним концом на самоварную конфорку, другим в круглую печуру, чтобы дым наружу уходил, а не в избу.
«На улицу не пошла, — с теплой усмешкой подумал Грац, — боится рассказ пропустить».
Из-за печи слышалось сопение Таши, раздувавшей огонь в самоваре.
— Люцинька, — раздался ее голосок, — расскажи, что там было.
— Ничего интересного. Старикашка плюгавенький. Увидал меня и давай турусы на колесах подкатывать: я-де — знаменитый волшебник, все на свете могу, хоть бы тебя и королевою поставить.
— А ты?
— Прогнала его, пусть страдает. Куда мне такой — гриб-сморчок; ему, никак, лет шестьдесят будет.
— Больше, — сказал Грац, — ему уже под восемьдесят.
— А он что? — спросила Наша.
— Осерчал, ажно затрясся, я думала, падучая у старичка приключилась. Я, говорит, прямо сейчас пойду и омоложусь, а вернусь уже со сватами. Мне-то что? Иди, омолаживайся, только от меня подальше.
Люца говорила спокойно, и не вязались холодные, ленивые слова с выражением трогательной беззащитности на личике девятнадцатилетней девчушки. Страшная вещь — этакий дар.
— Ты смотри, — предупредил Грац, — он в самом деле могучий чародей и вполне может омолодиться. Лет себе, конечно, не убавит, против закона времени никакая наука не сильна, но осанку выправит, волосы кучерявые на плеши отрастит, зубы новые вставит, брови соболиные.
— И пусть. Все равно он душной, не хочу такого. — Люца безнадежно махнула рукой и уставилась в чашку. — Что за невезение, все женихи как повывелись, один сор остался. А мне уже девятнадцать, засиделась в девках. Вон Данка и не искала никого, а какого себе дролю нашла! Слушай, Дана, может, мне его у тебя увести? Ты молодая, себе нового найдешь, еще и лучше.
Взгляд ласковых глаз остановился на Граце, и того холодом продрало от того теплого взгляда. Грац вслепую нашарил ладонь Даны, и в груди отпустило. Нет уж, Дану свою ни на кого не сменяю…
— Люца, не дури! — прикрикнула Наша. — Я ведь не посмотрю, что ты взрослая девка, задеру подол и отхожу по круглой попке, надолго запомнишь. — Болынуха кивнула в сторону дверей, где за притолоку была заткнута длинная ивовая розга. Вид у нее был грозный, хотя, если приглядеться, можно разобрать, что висит прут исключительно для порядка и от многолетнего неупотребления пересох, и если случится им взмахнуть, то немедленно воспитательный жупел разлетится на куски.
— Уж и пошутить нельзя, — набычилась Люца. — Что же я, совсем дурная, не вижу ничего? А все равно обидно.
— Люцинька, что ты? — Самая младшая из девчонок, которой, по совести, в ухоронке сидеть следовало вместе с малышней, кинулась на шею Люце, принялась гладить, приговаривая: — Ты же у нас самая лучшая, мы все тебя любим, все-все, а баба Наша всех сильней!
— То-то она обещалась прутом выдрать при посторонних, по голому…
— Так это она не всерьез. Ну, скажи, тебе когда-нибудь попадало? Мне — никогда. А ты такая замечательная! Просто ты сейчас устала. Старикашка этот противный приставал, а ты его отшила. Пошли в светелку, полежишь, отдохнешь. Когда самовар закипит, нас позовут. А я тебе песенку спою. Помнишь, я еще малявкой была, ты нам пела:
Люца поднялась и послушно пошла за малолетней подругой.
«А ведь у малявки тоже дар, — подумал Грац, — успокаивать обиженных, утешать плачущих. До чего же светлые девчата собрались вокруг тетушки Наши! Даже в Люце нет зла, хотя все, казалось бы, к тому склоняет».
Следом пришло удивительное понимание, до которого даже знаменитый чародей, повидавший, кажется, все на свете, додуматься не может. Человек влюбленный видит во всем мире только предмет своей страсти, других женщин для него попросту нет. А человек по-настоящему любящий прекраснейшим образом может любоваться другими женщинами и признавать их высокие достоинства, ибо любимая превыше всего, и прочие, как бы хороши они ни были, ей не соперницы. Даже Люца со своим великим даром окажется бессильна. Напугать может, а увести Граца — да ни в жизть!
— Ташинька, самовар без тебя закипит, — сказала Наша. — Сходи за девочками, что им в ухоронке зря сидеть. А вы, девчата, пробегитесь по деревне, скажите мужикам, чтобы из погребов вылезали. Отошла беда.
Через минуту в горнице остались только Наша и Дана с Грацем.
— Что, Даночка? — произнесла бабка Наша. — Ты с ним уходишь?
— Ухожу, — поникнув головой, ответила Дана.
— Что ты словно виноватая? Нашла свою судьбу, так иди. Давай, собирайся, а я покуда с твоим суженым поговорю.
Дана вышла в сени, откуда лесенка вела в верхнюю светелку, где ютились старшие девушки. Грац остался наедине с Нашей.
— Тетушка Наша, — спросил он. — Здесь что же, у каждой девушки чудесный дар?
— Девчонок бездарных не бывает, — со странной усмешкой ответила знахарка. — Главное — увидеть, к чему у девоньки душа лежит, и не затоптать дар, а вырастить, как цветок в саду растим. Есть у меня девочки с зеленой рукой, садовницы, огородницы. Ташенька, болтушка, любую ссору развести может, самых злых врагов помирить. Не вышло бы у Люци с чародеем управиться, я бы вдвоем с Ташей к нему вышла; одна Таша маловата еще. Зика раны умеет заговаривать, кровь остановит, даже если боевая жила перебита. Всякие девчонки у меня есть, а ты пришел и лучшую забираешь. Жалко, но тут не поспоришь, выросла, так должна уйти.
— Мы еще в гости придем, — пообещал Грац. Он порылся в котомке, вытащил ажурный серебряный шарик. — Как нужен буду, шарику шепни, я услышу, прилечу, помогу, чем сумею.
— Спасибо, — поклонилась Наша, — хотя лучше, чтобы не пригодилось.
Наша замолкла. Молчал и Грац. Он хотел спросить, какой же дар у Даны, раз сама хозяйка считает Дану лучшей из девушек, но в то же время совершенно не хотелось этого спрашивать. И Грац спросил не то, о чем думал:
— Как с Люцей быть? Дар любви — это проклятие, а не дар, как она с ним жить будет? Может, не стоило этакое растить?
— Дар любви, говоришь? Нету у Люци такого дара, у нее дар влюбления. Девка большая, самая взрослая из тех, что со мной живет, а ее еще школить и школить, чтобы она своим даром научилась ни себя, ни других не калечить. Научится, я знаю. А настоящий дар любви у твоей Даны. Да ты и сам это поймешь.
— Уже понял.
— Еще не понял. Настоящая любовь у вас впереди.
Дана с узелком в руках появилась в горнице.
— Видишь, — повела рукой Наша. — На сборы три минуты, и всего добра — в платок увязать. У моих невест сундуков с приданым нету.
— И не надо, — сказал Грац, взяв девушку за руку.
— Теперь слушайте, — строго велела Наша. — В город вам идти не с руки, там сейчас неспокойно, но и в болото лезть не след. Пойдете сосняком до Корчи, Дана дорогу знает. На Корче орешник растет, туда по осени отовсюду ходят, а значит, оттуда тропы во все стороны бегут. Выбирайте нужную и идите. А я вас в гости жду через год, с внучонком. Охота на внучонка посмотреть.
— Непременно будем, — кивнул Грац. Он хотел спросить: «Тетушка Наша, а у тебя-то какой дар?» — но промолчал. Зачем спрашивать, и так все ясно. Вместо этого сказал: — Спасибо, тетушка Наша.
— Так и ступайте в добрый час. — Большуха шагнула к дверям. — Счастья вам пожелать? Так оно у вас и так будет полной чашей.
Поделиться книгой: