Самая младшая

Хорошая придумалась принцесса, жалко, что Полина про нее анкету не дописала. Тогда ее ужинать позвали, а потом они в лото играли, дедушка из мешка бочонки таскал на ощупь, а Полина свои карточки заполняла и дедушкины. Выиграла баба Тоня, но все равно было хорошо. Так что сказку про принцессу Альмадувру Полина так и не додумала до конца. А теперь некогда.

Буквы получаются кривые, а слова не всегда правильные.

«Дорогая дача мы с тебя уезжаем. Ты не грусти мы вернемся следущим летом! 28 августа 14 часа 43 минут 52 секунд. Полина»

Дом и мама

Когда Полину спрашивают адрес, она называет улицу, дом, подъезд и код домофона. А когда доходит до номера квартиры, приходится объяснять. «Днем я живу на третьем этаже, в сто второй квартире, а ночью – на девятом, в сто шестьдесят третьей».

Внизу живут баба Тоня и дед Толя. Полина после школы всегда идет к ним. А вечером с работы приходит мама, из института Неля, к ужину просыпается папа. И Стаська возвращается со своей конюшни. Кто-нибудь из них заходит на третий этаж, забирает Полину наверх.

В общем, про номер квартиры приходится объяснять. Если это нужно, например, для классного журнала, Полина тянет адрес нараспев – будто стих рассказывает. «Улица Беллинсгаузена, дом шесть, квартира сто шестьдесят три» [1]. А дальше надо сказать номер телефона и кем работают родители. Номер весной поменяли. Папа у Полины неонатолог, в родильном доме работает. А мама пиар-менеджер, работает в офисе у метро «Сухаревская». Но всем говорит, что в Интернете.

Квартира сто шестьдесят три кажется огромной. Полина ее за лето успела забыть. И теперь ходит будто сама у себя в гостях. Даже не помнит, что там за следующей дверью. Понятно, что Стаськин диван. Но вдруг все-таки квартира поменялась за лето. Вот у Полины челка выросла так, что теперь распадается на две части. А у квартиры, допустим, выросла еще одна комната. Совсем маленькая. Как заячья нора. Полинина собственная. Они бы потом вместе так и росли: Полина и комната. Наперегонки.

– Нравится? – Мама уперлась ладонью Полине в спину и подтолкнула вперед: – Вишенка, ну как тебе?

На письменном столе, между лампой и стопкой учебников, стоит (то есть лежит) новый ноутбук с темно-синей крышкой. Красивый. Он немного похож на сундук с сокровищами.

– По-моему, тебе будет в самый раз. Тетя Нина сказала, это чистая шерсть. Он почти неношеный.

Оказывается, на спинке стула висит какое-то платье. Или, может, юбка. Или штаны. В общем, что-то из очень чистой шерсти.

– Красиво, – Полина гладит ноутбук. Интересно, какие там игры?

Крышка открывается плавно, кнопка запуска загорается сразу – нежным синим цветом. Если Стаське ноут купили, то предыдущий комп куда дели? Вдруг ей отдадут? Только его ставить некуда. В их с Нелей комнате всего один стол – и там Нелин компьютер. На кухне точно не разрешат. Может, попросить деда Толю, пусть у него в квартире постоит? Полина дедушке всякие песни искать будет, какие он попросит. А играть можно в наушниках…

– Полинка, ну примеряй, не стой, как статуя! – У мамы такой вид, будто она опоздала на работу, а Полина – в школу, а кофе, наоборот, поспешил и вылился на плиту.

– Мам, а старый компьютер куда дели? Давай на антресоли поставим? Я туда буду по стремянке подниматься и жить, как заяц в норе.

– Какой заяц? Мы комп бабушке даем, будешь деду музыку ставить. Полинка, ну меряй!

Ей кажется, что сарафан пахнет мясным рагу: когда они приезжали в гости к тете Нине, Полина случайно опрокинула тарелку – на себя, на скатерть, на пол и на тапочки. Было много крика и ерунды. И теперь Полина думает, что сарафан тоже пахнет мясом, перцем, картошкой со свеклой. В общем, всей этой давней историей.

– У него запах противный! – Полина смотрит, как солнце блестит на пуговках сарафана.

Они лакированные, но не ровненькие, а в каких-то чешуйках. Очень похоже на черепашьи панцири. Ткань очень мягкая. Интересно, это чья шерсть? Ведь необязательно, чтобы от овцы или козы. Может, от плюшевого зайца. Или от настоящего? Но с одного зайца много шерсти не соберешь, на сарафан не хватит.

– По-моему, ничем не пахнет, – мама тыкается носом в шерстяную бретельку. – Но мы его постираем… Сходи в зеркало посмотри.

Зеркало – это в их с Нелей комнате. Полина здесь еще не была. Огромный солнечный заяц отражается от зеркала, дрожит на обоях. На нижней, Нелиной, кровати валяется одежда, торчит угол подушки. А на верхней, Полининой, – только стопка белья и свернутое валиком одеяло. Кровать пустая и немного чужая, как школа после каникул.

– Очень красивый сарафан! – снова нахваливает мама.

Приходится смотреть в зеркало. Сперва – на вишневое пятно, которое хорошо видно даже сквозь бывшую челку. Полина поворачивается к зеркалу другим боком.

– Покружись! – командует мама.

В зеркале мелькает клетчатый край подола. Пуговицы-черепашки блестят, как украшения. И шерсть такая мягкая…

– Мам, а бывают вот такие огромные зайцы, размером с овцу? Чтобы можно было много шерсти напрячь?

– Напрясть. Бывают гигантские кролики, фландрские. Ты забей в поисковик, посмотришь. Ну как тебе сарафан?

Полина пожимает плечом (с него сразу же спускается бретелька) и думает, что гигантские кролики (ну если это девочки) обязательно должны носить платья из такой уютной ткани в клеточку. А у кроликов-мальчиков должны быть очень клетчатые штаны.

– Вишенка, – мама пригнулась, чтобы положить свой подбородок на Полинину макушку, и теперь говорит невнятно: – Полинка, понимаешь, Стаське в этом году поступать. Дед болеет. У бабушки пенсия с… с кошачье ухо. Давай так: если тебе сарафан не нравится, я в сентябре куплю новый. А пока походи в этом, хорошо?

– Он нравится, – Полина нашарила на клетчатой юбке карман. А в нем – косточку от сливы. Наверное, плюшевые зайцы очень любят сливы и все время таскают их в карманах клетчатых юбок и брюк.

– Да? – Мама перестает смотреть в глаза зеркальной Полины. У нее на шее ожил телефон: – Витечка? Здравстуй! С проектом? Все очень кисло, Витечка.

– Я к бабушке пойду?

В зеркало можно разглядеть только мамину спину.

– Витечка, у меня ребенок с дачи вернулся, мы к школе готовимся. Нет, не в первый. Во второй. Полинка! – Мама зажимает телефон в кулаке, будто хочет спрятать ненужный разговор: – Бабушка ушла в сберкассу. Сейчас вернется, пойдете тетрадки покупать. Ты какие хочешь? Алло, Витечка!

– С зайцами, – отвечает Полина маминой спине. – Тетрадки с зайцами и пенал тоже с ними. И две коробки пластилина. Мне для сказки надо.

Трещина в асфальте

На трещины нельзя наступать, это примета такая. Бессмысленная немножко. В лужу наступать и то опаснее. Если, например, она холодная, а на тебе босоножки. А трещина даже не глубокая, не провалишься.

Но Полина аккуратно переступает через нее, а потом пробирается между двух мелких луж – в одной плавает пожелтевший березовый листок, а в другой окурки. От луж пахнет осенью и свежим асфальтом. Он пружинит слегка – как пол в спортзале. Кажется, что если оттолкнешься от асфальта, то подпрыгнешь, как на батуте. Прыгнешь выше бабушкиной макушки со скучной заколкой – прямоугольничком, похожим на флешку, выше киоска с журналами, выше проводов, на которых сидят голуби. Может быть, даже выше балкона, где сейчас сидит дед Толя.

Вот дедушка сел в свое кресло, задумался. Знает, что Полины и бабушки дома нет, они тетрадки покупают. И тут его родная внучка говорит «Привет!», но не из комнаты, а снаружи, с высоты. Дед бы обрадовался!

– Полина, руку дай! Сейчас зеленый загорится! – Бабушка тормошит ее за плечо. Будто возвращает с высоты обратно.

Они, оказывается, уже половину их улицы прошагали и два двора наискосок. А Полина не заметила.

– Ты как сомнамбула! – Бабушка сильно стискивает Полинину ладонь.

Полина смотрит под ноги: чтобы наступать только на белые полоски «зебры». Это уже не примета, а игра. Ленка Песочникова придумала, когда они всем классом в районную библиотеку на экскурсию шли – пешком, как раз через «зебру». Ленка про игру забыла, а Полине понравилось. И про трещинки на асфальте ей тоже Песочникова рассказала. И про то, что, если другому человеку на ногу наступишь, надо, чтобы он тебе наступил в ответ. А если вы идете по дороге, а впереди столб, и вы его обошли с разных сторон, надо взяться за руки и обязательно сказать друг другу «Привет!».

– Смотри, вон твоя Ленка! – Бабушка дергает Полину за руку: – Чуть мимо не прошли!

Это немножко чудо: она только что про Песочникову думала, а та взяла и сразу появилась. Полина ее не узнала сама: в школе Ленка носит красивый хвост с большим бантом, а сейчас у нее волосы заплетены в сотню косичек. Ну, может, не в сотню, а в пятьдесят. И каждая косичка перехвачена большой бусиной. Белой, оранжевой, голубой…

– Ты на африканку похожа, – говорит Полина: – У тебя волосы такие же!

– А мы вправду в Африке были. В Египте. Семнадцать дней. Мы с мамой загорали у бассейна! – Ленка оттягивает воротник футболки и показывает полосу на плече, след от купальника.

– А мы на даче. Я там тоже загорала. – Полина мрачно смотрит на рукав собственной водолазки и пробует собрать его в гармошку.

Водолазка тугая, не получается. Тем более у Полины на плече нет никаких полосок: у нее купальник был без бретелек. И вообще загар у Полины бледный какой-то. А у Песочниковой рука как лакированная и темная – будто гуашью покрасили.

– А здороваться кто за тебя будет? – вмешивается мама Песочниковой.

– Здрасте, – отмахивается Ленка. – А у нас в отеле была парикмахерская, там за пятнадцать долларов косички заплетали, с ними удобнее плавать. А когда бежишь, то бусы стучат. – И подпрыгивает: – Слышно?

Полина слышит звон трамвая и рычание той машины, которая за остановкой асфальт дробит. Но она кивает и делает вид, что услышала, как стучат бусы. Интересно, если попросить у мамы эти пятнадцать долларов, можно сделать такие же косички в обычной, не египетской парикмахерской?

– Лена! Ну что ты скачешь, как слон? Ты же девочка! – Мама у Песочниковой тоже загорелая. И очень красивая, когда улыбается и не дергает Ленку за руку.

– А почему вам такие косички не сделали? – интересуется Полина.

Мама Песочниковой только пожимает плечами.

– Да вы что? Такое уродство!

– И ничего не уродство, – говорит Полинина бабушка: – Я бы себе тоже такие завила, на огороде дроздов пугать. Представляете, выйду на огород, головой покручу. Эти бусы ваши застучат, дрозды перепугаются и разлетятся.

Полина и Ленка представляют себе бабушку с сотней косичек и хохочут. Полина – сразу и очень громко, Ленка сперва медленно, а потом еще громче. Даже за бока хватается и приседает. Мама Песочниковой дергает губами – тоже смеется, вежливо.

– Так вы, значит, на даче все лето, Антонина Петровна?

– А куда я своего Толю дену? И собаку! И розы в том году посадила, они…

Бабушка рассказывает о даче очень громко и быстро, словно боится, что ее перебьют. Мама Песочниковой снова кивает. А Ленка сует в рот кончик косички и начинает стучать бусиной по зубам.

– Лена, выплюнь немедленно, они же грязные!

– Когда в бассейне плывешь, то они на волнах подпрыгивают, как мячики, – задумчиво говорит Ленка.

– Сегодня же в парикмахерскую, все расплетем и обрежем! Ее в школу не пустят с такими патлами! – Мама Песочниковой перекрикивает асфальтодробилку.

– А если их бантом перевязать? – предлагает Полинина бабушка.

– Лен, а давай первого сентября сядем за одну парту? Будем вместе, пока Инга Сергеевна не пересадит.

Песочникова качает головой – косички мелькают в воздухе.

– Нет, – слышно, как стучат Ленкины бусинки. Белые, оранжевые, голубые.

– Мы в другую школу перешли. В немецкую на «Проспекте Мира», – Ленкина мама улыбается, как когда она про Египет рассказывала. – Мне их завуч говорит: «У нас другой уровень языка!» А я Ленку из коридора зову, и… Леночка, повтори?

Песочникова глухо шлепает губами. Рассказывает на немецком стишок. Полина разобрала слово «масло» и слово «ворона». Из-за асфальтодробилки больше ничего не слышно.

– Так что ходим, ищем форму. Там очень строго! Только синий пиджак и только синяя юбка. А еще надо до первого числа гимн школы выучить…

– До «Проспекта Мира» далеко возить. – Бабушка гладит Полину по голове.

– Нашему папе на работу в ту сторону, он на машине. А днем я буду ездить, забирать.

– Ну, тогда, конечно, хорошо, – кивает бабушка и прижимает Полину к своему боку: – Вы нас не забывайте, звоните, заходите. Уже не уроки спросить, так просто.

– Обязательно, – Ленкина мама тоже тянет к себе Ленку: – Вы извините, нам надо форму найти.

– А мы за тетрадками идем и за пластилином. У нас Полина лепит очень хорошо.

– Вот видите, – почему-то кивает мама Песочниковой – Леночка, давай прощайся.

– Ну, пока, – говорит Ленка, а потом щелкает бусиной по зубам. Уже не оранжевой – белой.

Полина кивает и смотрит себе под ноги. Там обычный асфальт, совсем старый. На нем много трещин.

Дурак

Никто не знает точно, как зовут дворника, метущего дорожку у стадиона. Полина три раза переспрашивала. Похоже на Али-Бабу, но немножко не так. Поэтому Полина ему просто говорит «здравствуйте», никак его не называет. А про себя все-таки зовет Али-Бабой.

С девятого этажа Али-Баба кажется маленьким – как на сцене, если смотреть с театрального балкона. Полина сейчас смотрит с балкона, но с обыкновенного. Тут ни капли не похоже на театр. Но если подойти к перилам и заглянуть вниз, то Али-Баба – будто актер, который сметает мусор, потому что у него роль такая. Но он метет не просто листья и лепестки вчерашнего Стаськиного букета, а конфетти. Ведь в спектаклях даже мусор должен быть нарядным.

И если дворник – это актер, который играет роль дворника, то качели и горка тоже бутафорские. И клумба бутафорская. И скамейки у футбольного поля. А здание школы – вообще декорация. И все вокруг – как перед началом спектакля. В школьном дворе полицейские ходят, готовятся к праздничной линейке.

Сегодня первое сентября, День знаний. Мама его обозвала «праздником со слезами на глазах», и Стаська гулко хмыкнул. Ему очень больно смеяться из-за разбитой губы. Поэтому он щекой дернул, чтобы было понятно: Стас заценил мамину шутку, и вообще все «нормуль», и не болит у него ничего, и нет никакого сотрясения. Мама посмотрела на Стаськины губы, сказала «ну да, конечно», а потом схватила сигареты и побежала курить на лестницу.

А Полина ушла на балкон, смотреть, как Али-Баба заметает мусор и эти самые, следы преступления, хотя Стаська сказал, что никаких следов не было. Ей страшно оставаться сейчас со Стаськой наедине. Из-за этих синяков он на себя не похож. Как будто он Полине не брат и вообще чужой человек, вроде дворника. И непонятно, о чем с ним разговаривать.

Это Стас вчера так ночью ходил за цветами. Ночью, потому что он провожал Дашу.

Стас не любит, когда про него такое рассказывают, но, вообще, Даша – это его девушка. Они уже давно за лошадями вместе ухаживали, а теперь Стас ухаживает еще и за Дашей. Мама все время повторяет сердитым голосом, что Даша на втором курсе, а Стас еще школу не закончил. Но ведь Даша совсем не старая. Наоборот, она выглядит младше, чем девчонки из Стаськиного класса.

В общем, Стас Дашу вчера провожал, а потом возвращался со школьным букетом. И его во дворе ограбили. Сильно ударили в лицо. Забрали мобильник и рюкзак. Цветы сломали.

Полина никак уснуть не могла, переживала, что Песочникова больше в их классе не учится. Она в коридор выскочила, когда мама закричала. Стас стоял с букетом сломанным, прижимал его к себе, будто боялся, что букету еще хуже станет, и говорил:

– Ты только не волнуйся, пожалуйста. Не волнуйся.

Лицо у него было в крови, и лепестки оставшиеся тоже в крови. Стас купил самые нарядные цветы – белые хризантемы.

Дворник Али-Баба давно все подмел и теперь разбирает мусорные баки. Небо синее и чистое – как будто его тоже подмели перед началом учебного года. А в кухне за столом сидит Стас. Пробует пить чай и не морщиться.

Губы у него огромные и фиолетовые, как у негра. А на лице большие темные очки, Нелькины горнолыжные. Сейчас они страшными кажутся. И пластырь на Стаськиных руках тоже страшный. Хотя он на самом деле смешной: желтый в цветочный узор. Детский пластырь. Другого не нашлось. Папа вчера ворчал, что они – семья медика, а перевязочных материалов в доме нет. Он говорил про сапожника без сапог, а сам проверял, что у Стаса с мозгами – сотрясенные они или не очень. Полину, естественно, спать погнали. Но она все равно не ушла, пока папа не выяснил, что мозги у Стаса в порядке. А то вдруг бы он вправду дураком сделался? По телику обычно показывают, что у человека с сотрясением бывает амнезия, он ничего не помнит, все путает, и это все ужасно смешно. А тут смеяться никому не хочется.

– Стаська, привет! – Полина выходит с балкона. Может, у Стаса все-таки амнезия? Совсем маленькая, чтобы вчерашнее не помнить.

Стас мычит и щелкает пультом телевизора. Он бы так в любое утро сделал, и с обычными мозгами, и с сотрясенными.

– Стасик, здравствуй! – Полина говорит медленно, будто диктует свои слова.

– Угу, – морщится Стас и смотрит в телик.

Там показывают малышовую передачу про алфавит. Может, Стаська ее включил, потому что читать разучился?

Интересно, что он про себя помнит, а что – не очень? Ну имя свое, наверное, знает. И про то, как каналы по телику листать. А вот, например, что он приемный сын, он знает или нет? Хорошо бы, чтобы забыл. Это очень грустная история, хоть и с хорошим концом. Но надо спрашивать про то, что Полина сама хорошо знает.