Ярослав Астахов
Движущаяся скульптура
Никто из них не подал другому руки.
Хотя бакалавр пожал бы руку барону, протяни тот ее. (Ибо ведь
А вот барон бы «не заметил» протянутую руку бакалавра, уж это точно. Как он не «не замечал» еще многого в этой жизни. А большего еще, впрочем,
В комнате на стене, около которой стояли встретившиеся, пестрел плакат. И было посреди него слово, написанное много более крупно, чем прочие:
Так именно – всегда прописными буквами – начертывалось в проспектах имя произведения, созданного «гением Зарецкого». Мэтра, «работающего в жанре
Кому-то может быть показалось бы странным подобное сочетание: скульптор и бакалавр… Но только не самому мэтру. Который, кстати, приватно именовал свое детище
Плакат, конечно же, не показывал рекламируемый объект. А лишь размытые контуры. Поверх теснились косые, яркие, перекрывающиеся кое-где строки.
– «Авангард» – презрительно поморщился барон, рассматривая плакат. – Отказываюсь понимать смысл этого слова применительно к искусству. У
– Вы это поймете, когда подтянутся основные силы, – немедленно отразил широкую улыбку барона своей опасной кривой улыбкой Зарецкий. – Да вы присаживайтесь!
– Итак, условия спора, – через какое-то время вкрадчиво говорил бакалавр. – Вы полчаса остаетесь в закрытой комнате наедине с
– Кстати, – Зарецкий деликатно кашлянул, при этом совершив действие, напоминающее то ли полупоклон, то ли незавершенное приседание. – Если не будет возражений с вашей стороны, было бы желательно, чтобы вы уже теперь сняли перстень. Ибо не легко, смею вас уверить, освобождать ювелирное украшение с пальца трупа – затекшего, окосневшего…
– Похоже, это занятие вам хорошо знакомо, – усмехнулся фон Гольдбах. – Но в данном случае беспокойство излишне. Вам не достанется этот камень, поверьте. Вы просто раньше имели дело со слабонервными. Так что озаботились бы вы лучше выписать заблаговременно чек. А то ведь как бы вас, бакалавр, не хватил удар, когда пари разрешится совсем иначе, чем вы рассчитывали!
Последние слова барона оказались пророческими. По крайней мере,
– Кажется, вы поляк? – полюбопытствовал неизвестно почему вдруг фон Гольдбах.
– М-м… Я родился в Трансильвании, – отвечал Зарецкий. – Земля великого Дракулы… Старые традиции… Впрочем, теперь это все смешно! Передовые технологии вторгаются во все области. Сейчас у людей практичных иные методы.
И бакалавр рассмеялся. При этом он затрясся на своем мягком кресле и складки жира заволновались под подбородком.
Смех, надо сказать, у Зарецкого был особенный. Растягивались до ушей губы, не размыкаясь. И будто бы во внутренностях этого одутловатого тельца включался какой-то встроенный вибростенд.
Смех призван был оттенить, что сказанное бакалавром есть шутка. (А в каждой шутке, как шутят, есть
Однако собеседник смотрел серьезно. И даже у него сверкнули глаза и он, кажется, был благодарен за упоминание Дракулы.
– Итак, подпишите вот здесь и здесь, – произнес бакалавр, доставая из папки предусмотрительно подготовленный «Договор о споре». – Согласно пункта шестого последней принятой поправки к закону относительно получения денежных средств и материальных ценностей путем…
Брови барона удивленно поползли вверх.
– А я сторонник юридической безупречности, – пояснил Зарецкий. – Я полагаю естественным беспокойство, как бы чего…
– А
– Помилуйте, – удовлетворенно улыбаясь, отвечал бакалавр, и пухлые ладони его взмыли вверх. – Ведь у меня ученая степень в области юриспруденции, а не… археологии!
– Именно! – вдруг произнес барон, выпрямившись, громко и даже грозно. – Нравственность для вас – это архаизм, атавизм. Ваша душа есть такое же безобразное чудовище, как и это ваше, с позволения сказать, «произведение искусства»! Возможно, вы воображаете, будто бы меня, как и вас, в этом споре интересуют деньги? Узнайте, если вам интересно: нет и еще раз нет! Но, разумеется, я с удовольствием взыщу с вас выигрыш. Зная, каким наказанием будет для вас расстаться с подобной суммой.
– Но, – продолжал фон Гольдбах, глядя на собеседника в упор, – прежде всего, интересует меня, повторю, не это. Меня интересует положить конец вашему отвратительному заработку на нервозности слабых духом! Пресечь ремесло
«Раритет, „истинный ариец“, – думал Зарецкий, слушая барона. – Что на уме, то и на языке. Хорошо. Таким легко овладевают эмоции. К тому же барон из тех, у кого, как это говорят сейчас,
И бакалавру вспомнилось вдруг из его собственной рекламной брошюры, расхваливавшей «метод жестокого авангарда»:…
(– Писака много содрал с меня, – объявил Зарецкий жене, просматривая принесенный на утверждение ему сингл брошюры. – Но, кажется, не задаром. Подобная болтовня сработает, пойдут деньги.)
…Барон и бакалавр стояли перед закрытой дверью.
– И все-таки, – неожиданно развернулся на каблуках Зарецкий. – Мне бы хотелось задать вам, напоследок, один вопрос. Из чистого любопытства, поверьте… И все-таки –
Фон Гольдбах вновь обнажил в улыбке идеально ровные зубы.
– Чтобы удовлетворить ваше любопытство, – произнес он, отступая от собеседника на шаг и скрещивая на груди руки, – я расскажу вам одно фамильное предание. – Мой славный предок… Нет, не музыкант Гольдбах, а Вильгельм фон Гольдбах, тевтонский рыцарь… Мой славный предок стоял, осыпаемый стрелами славян, на льду Чудского озера. И лед вдруг начал проламываться! Бог был на стороне врагов. Рыцари побежали. И это было вполне естественно. Кто мог бы упрекнуть их? Стихия! Сражаться против нее бессмысленнее, чем с ветряными мельницами, как Дон Кихот! Итак, побежали все… Но только не мой предок Вильгельм! – фон Гольдбах торжествующе поднял палец. – Вильгельм не отступил ни на шаг! Трещины змеились у него под ногами, а он стоял, облаченный в тяжелые сверкающие доспехи! Зная, что они скоро станут саркофагом ему… Вот так!
– Вы удивлены, бакалавр? – осведомился барон, выдержав соответствующую паузу. – Такое поведение представляется вам безумным? И вы хотели бы знать его побудительную причину? Она проста. Девиз, выгравированный на гербе нашего рода:
Произнеся эту речь, фон Гольдбах умолк, с интересом – хотя и с показным безразличием – наблюдая реакцию бакалавра.
– Однако результат был печален? – осведомился вкрадчиво собеседник.
– При чем же тут
С этими словами фон Гольдбах решительно прошел мимо Зарецкого, отступившего в сторону и даже слегка склонившегося. И распахнул массивные створки. И – скрылся в полумраке за ними.
В облике бакалавра что-то неуловимо переменилось в этот момент. Казалось, он вдруг стал старше, и все его движения сделались как-то по-животному экономны. Усевшись за компьютерный столик, располагавшийся в углу комнаты, Зарецкий прежде всего отключил видеокамеру, фиксировавшую момент подписания «Договора о споре».
– Ох, уж мне эти немцы! эти сверкающие доспехи!… – бормотал бакалавр, а пальцы его продолжали проворно бегать по клавишам – эти чудские озера! эти славяне!…
Дверные створки за спиной барона захлопнулись, как будто сами собой, и до его слуха долетел звук щелкнувшего замка.
Щелчок был не особенно громок, но так отчетлив, что совершенно не оставлял сомнений…
То был эффект, для достижения которого Зарецкому пришлось повозиться. Ему хотелось, чтобы характерный звук запершейся на замок двери был выразителен, однако и не производил впечатления
Зарецкий несколько раз поменял замок, подбирая наиболее подходящий. И даже незначительно изменил конструкцию самой двери. Вся эта деятельность потребовала терпения и кропотливых усилий. Однако мэтр не имел привычки жалеть сил и времени даже и в мелочах. Если эти мелочи могли оказаться определяющими успех дела.
И в результате у мэтра получилось тоже своеобразное произведение искусства, и он им в тайне гордился:
…Выставочный зал был сумеречен и пуст.
За исключением одного единственного предмета.
Причем располагался предмет не посреди зала, а в наиболее отдаленном и затемненном его углу.
По-видимому, это именно и была скульптура…
Хотя на скульптуру сооружение походило меньше всего. Пожалуй,
И то непонятно чем… Контуры предмета были невзрачны. Не будь вокруг интригующего интерьера экспозиционного зала, будь то всего лишь какой-нибудь захламленный подвал – издали и в полумраке казалось бы, что это просто грубо сколоченный кособокий стеллаж. А вблизи…
Однако приближаться к сооружению не хотелось. Уж это точно.
Барон
И замер, не доходя три шага. Он бы хотел – четыре, но проявил волю и скомандовал ногам сделать и еще шаг.
И вот теперь фон Гольдбах созерцал пресловутое
Сооружение было выполнено из грубых деревянных брусьев, пересекающихся под немыслимыми углами.
Почти все брусья – толстые, квадратные в поперечном сечении – имели продольный желоб. А может быть и не желоб, а щель, открывающуюся во внутреннее пространство. Если, разумеется, они были полыми.
И темнота этих щелей – или темнота желобов – притягивала глаза.
Линии чернеющей пустоты составляли как бы скелет предмета.
И вот еще что сразу же заметил барон. Почти любая такая линия пересекала пятно неправильной формы на поверхности бруса. На горизонтальных плоскостях эти пятна напоминали кляксы. На вертикальных или наклонных – высохшие потеки…
«Всего лишь нарисованы краской, – думал о них фон Гольдбах. – Искусно и старательно выведены кистью… Или – «
Вдруг барон вздрогнул.
В помещении возник низкий, тяжелый гул.
И невозможно было понять, то ли этот звук очень слабый, то ли, наоборот, он интенсивен настолько, что остается в основном за нижней границей слышимости. Казалось, этот ни на что не похожий звук окружает со всех сторон.
На несколько мгновений фон Гольдбах оцепенел… Потом пришла запоздалая догадка: это всего лишь включились и прогреваются моторы движущейся скульптуры.
Догадка была верна. И, однако – она была верна лишь отчасти.