Святополк II. Своя кровь

Жданка обернулась быстро - Лют не успел остыть от недавнего решения и соскучиться в ожидании. Он опомниться не успел, как девушка опять стояла перед ним. Обеими руками она прижимала к себе узелок с ествой и - у Люта перехватило дыхание - завернутый в теплый дорожный плащ сверток, в котором угадывался лук с полным тулом стрел, кожаная куртка, которую кочевники-торки надевали вместо кольчуги как доспех и которые еще были в ходу, и даже кривая степ-няцкая сабля. Выменяла ли она ее у кого-нибудь или забралась к отцу в кладовые, Лют спросить не решился. С луком и стрелами он, как любой отрок, справлялся легко, а вот сабля была ему в диковину. Но, набросив на плечи чуть длинноватый ему плащ и взяв ее в руки, он почувствовал себя совсем взрослым, смысленым мужем и воином. Все еще по-детски чистое и юное лицо его изменилось, глаза заблестели, и Ждана, всхлипнув, обхватила брата руками, припав к его плечу.

- Береги себя, братик, - прошептала она срывающимся голосом.

- Прощай. - Лют прикусил губу и высвободился из сестриных рук. - Передай поклон родному дому. И не поминай лихом!

- Ой! - Ждана зажала себе рот ладонью, боясь начать голосить, а Лют повернулся и решительно зашагал вдоль берега. Он старался идти по-мужски широко и быстро, чтобы скорым шагом заглушить в груди нарастающую тревогу. Он уходил в неизвестный враждебный мир, рвал связь со своим родом, со своей кровью, потому что своя кровь оказалась для него чужою.

Берегом Торчицы Лют на другой день к вечеру дошел до Роси, широкой полноводной реки, в которую впадала его родная речушка. Бывалые люди поговаривали, что Рось-река дальше вливается в великий Днепр Словутич, а тот несет свои воды аж в само Греческое море. Так оно или нет, Люту не было дела. Переночевав в кустах, наутро изготовился к переправе. Брода искать было некогда, и он просто разделся, завернул одежу, припас и саблю в плащ-мятель, поясом привязал его к бревну и, держась за него, переплыл на ту сторону. Привыкший по нескольку раз за день переплывать Торчицу туда и обратно, Лют все же устал и после долго сидел на берегу, отдыхая.

Дальше его путь лежал по перелескам - куда ни глянь, расстилалась холмистая равнина, где по балкам и низинам росли рощи. Мелкие речушки и ручьи бежали к небольшим озерцам и в Рось-реку. Здесь совсем близко было Дикое Поле, сюда чуть не каждый год наведывались половцы, и люди селились в городках за крепкими стенами, чтобы легче было отбиться от врага. Пройди еще немного вперед - на валах встретишь пограничные сторожи, где дозорные днем и ночью зорко следят за степью.

Полдневное солнце поднялось над головой, жарко припекая. Выбравшийся на неширокую малоезжую дорогу, Лют устал. Собранный Жданкой нехитрый припас подходил к концу, и когда на холме за рощей он увидел деревянные стены небольшого городца, он, не раздумывая, свернул навстречу.

Но в самый последний момент, увидев в воротах дозорных, что следили за ним пристальными взглядами, Лют вдруг заробел. Как он подойдет, что скажет этим людям?

У самых стен теснились избы посада. Опасаясь набегов, посад не разрастался далеко - самая дальняя изба отстояла от заборол на полпоприща, прижавшись к оврагу. Маленькая, вросшая в землю, с буйно разросшейся на крыше травой и покосившимся огородом, она глядела на мир одним волоконным окошком. У двери на земле валялся чурбачок. Уставший в дороге Лют присел на него, уложив саблю у ног и с тоской озираясь по сторонам.

В начале лета самая огородная пора - бабы досаживают всякую овощь, смерды отбывают княжью или боярскую повинность да готовятся к сенокосу. Поэтому в посаде было тихо, только издалека доносились крики играющих детей да изредка голоса женщин. Здесь было так спокойно, здесь его никто не знал - но и он никому не был нужен. Прижавшись спиной к шершавым твердым бревнам, Лют закрыл глаза…

А когда открыл их снова, над ним, застилая солнце, стояла ветхая старушка.

- Притомился, внучек? - с тихой улыбкой спросила она. - Откуль сам будешь?

- Лютом зовут. Издалека я.

- А куда путь держишь?

- Не ведаю, - вздохнул он.

- Чего ж так? - Старушка по-птичьи склонила голову набок.

- Иду - и все. - Лют резко выпрямился, оправляя на плече мятель. - Куда глаза глядят.

- Сирота?

Голос старушки как-то странно дрогнул, и Лют вскинул на нее глаза. Она потянулась погладить его спутанные черные волосы, но не донесла руки.

- Есть у меня родня, - с неохотой признал Лют. - Только ушел я от них. Из рода извергся. Теперь я никто. И иду, не зная куда.

Теплая мягкая ладонь коснулась его головы, погладила так ласково и сильно, как, наверное, гладит мать. Люта никто, кроме сестры Жданы, не гладил по голове, и он невольно отстранился, потому что горло перехватило, а в носу защипало.

- А пойдем со мною, - ласково сказала старушка. - До огнищанина нашего, Еремея Жиросилича. Он у нас добрый. Я вот сирота - как моих деточек поганые угнали, так у него десятый годок живу, за гусями хожу, травы целебные собираю да жену его хворую отпаиваю. И тебе уголок найдется. Пойдем,внучек!

Лют нехотя поднялся, оказавшись со старушкой одного роста. Она смотрела на него добрыми слезящимися глазами, как старая собака.

- Меня дома… хазарчонком звали, - выдавил он.

- А идем, идем - все одно! Душа в тебе, видно, незлобливая… Идем! г Старушка потянула его за рукав, и Лют нехотя последовал за нею. Сторожа на воротах проводили их строгими взглядами, но спутницу Люта здесь знали, и парнишку пропустили внутрь.

Глава 2

Не успели запереть за плененными послами двери поруба, как в палаты великого князя ворвались киевский тысяцкий Ян Вышатич с братом Путятой и нарочитый боярин Никифор Коснятич. Помнившие еще его отца Изяслава и долго ходившие под рукой Всеволода Ярославича, старейшие бояре отыскали князя в его светлице.

- Повести нам, светлый князь, это что же такое деется? - с порога зычным, чуть хриплым от старости голосом возвестил Ян Вышатич. - Верно ли глаголют, что по твоему велению половецкие послы в поруб заточены?

- По моему, - сухо кивнул Святополк, расправив плечи.

- Почто? - взвился Ян Вышатич. - Поведай нам, князь! Ссоры с Диким Полем восхотел?

- Не ссоры, - метнул Святополк в старого воеводу тяжелый взгляд. - Войны!

Трое бояр переглянулись, изумленные, словно ослышались.

- Да ведаешь ли ты, князь, каково это - с Диким Полем ратиться? Ты силу их видал?

- А что сила? Что, половцы бессмертны? Бивали их прежде не раз - и стрый мой Всеволод, и брат Владимир. Они на нас ходить будут, землю зорить, людей в полон угонять - а мы молчи, терпи да дани им плати?

- Верно ты все говоришь, князь. - Ян Вышатич склонил седую голову. - Натерпелись от поганых. А только позволь дать тебе совет: по-иному с ними надо говорить.

Он молвил спокойно и даже чуть покаянно, но именно это подстегнуло вспыльчивый нрав Святополка. Слишком долго он молча слушал наказы других, ходил в чужой руке, и вот сейчас, когда только-только чего-то достиг в жизни, когда судьба дает ему возможность сделать что-то самому, находятся советчики, кои вздумали за него все решать! Он князь и обязан думать о всей земле, а бояре - они мужи смысленые, но заботятся только о своих вотчинах.

- Я ныне князь, и я решаю, как с половцами разговаривать! - рявкнул он, теряя терпение. - Подите да пошлите за моим воеводой, Данилой Игнатьевичем.

Братья Вышатичи вышли, ворча себе под нос. Никифор Коснятич чуть задержался в дверях, словно ожидал от князя слов напоследок, но Святополк молчал, и он прикрыл дверь.

На другой день стало известно, что половцы, сопровождавшие послов, ночью снялись и ушли в степь.

Лют закончил выгребать из конюшни навоз и вышел на воздух, переводя дух.

Боевых коней почти не гоняли в поля - они могли понадобиться воинам в любой день и час. Только днем их отгоняли пастись на траву, и хотя к вечеру пригоняли обратно на сторожу, работы в конюшне было мало.

- Эй, Лют! Чего расселся? - послышался окрик. - Живо на поварню!

Отрок встрепенулся и сорвался с места.

Лют прижился в крепости. Здесь все было иное. Хотя его и прозвали Хазарчонком, но звали как-то необидно. Тут никто не мстил ему невесть за что, не давал волю кулакам. Да и работой не слишком нагружали - всякий воин сам ходит за своим конем, чистит свою бронь и оружие, так что на долю Люта оставалась только грязная, хотя и необременительная работа. Он чистил конюшню, выметал двор, колол для поварни дрова. Хозяйство на стороже было нехитрое, и у парнишки оставалось достаточно времени, чтобы мечтать о том, что вот придет день и час - и он покажет себя, да так, что воевода Еремей позволит ему стать воем. А там может случиться ратный поход. Он обязательно попадется на глаза какому ни на есть князю и переберется в его дружину и, быть может, даже станет сотником. Тогда однажды он явится в Торческ, во главе своей сотни, в дорогой броне, на сытом коне… Он не будет мстить отцу и братьям - все-таки родня, достаточно будет покаяния за незаслуженные обиды.

Мальчик сам не знал, как скоро исполнятся его слова - но исполнятся не так, как того желалось всем не только на стороже, но и по всей Киевской и Переяславльской земле.

Первых половецких всадников заметили еще утром. Выехавшие в поле дозорные отъехали всего версты три-четыре, как вдруг поворотили коней и во весь опор поскакали вспять. Дозорный на вышке заметил это и оповестил воеводу.

Всадники ворвались в ворота с криками:

- Половецкие сторожи! Половцы идут!

Видя их перекошенные лица, горящие глаза, воины спешили хвататься за оружие, кинулись разбирать брони и коней, кто-то кинулся на вышку - поджигать хворост. Но тут вышел воевода.

- Неча зря глотки драть! - рявкнул он. - Ныне с половцами у нас замирение. Послы мимо проходили - уговорятся с князем и на сей раз…

Ему не успели ни возразить, ни поддакнуть - с вышки послышался крик:

- Половцы идут!

Люди бросились к стене, на вышку полезло сразу пять или шесть воинов.

Наблюдатели были правы: впереди, у самого окоема, подрагивающего в нежарком степном мареве, поднималась пыль. В клубах ее что-то двигалось, и это были всадники. Их было слишком много для простой сторожи. Толстый рукав половцев отделился от пыльного облака, устремился к крепости.

- Зажигай огонь. - Воевода, поднявшийся на вышку, отшатнулся и словно через силу, едва не спотыкаясь, поспешил вниз. Он еще не успел коснуться ногами земли, как сухой хворост занялся под умелыми руками дозорных, и, дождавшись, пока огонь весело схватится пожирать сушняк, на него бросили охапку подвявшей зелени. В небо клубами повалил темный дым. В безветрии он сперва окутывал вышку и лишь потом как бы нехотя поднимался выше.

Воины разбирали брони. Бабы с малолетними детьми уже выскакивали из изб, таща наспех собранные узлы с добром. Узенькая мелководная речушка с заросшими тальником берегами протекала совсем рядом, торопясь к Торчице. Коли повезет, берегом женщины успеют добраться до большой реки, а там через брод на тот берег и укроются в леске.

Лют метался среди воинов. Малая сторожа не могла задержать выход половцев, но свое дело она сделала - упредила остальных. Теперь надо было встречать врага. Парнишка налетел на воеводу:

- Я тоже хочу биться!

- Биться? - Воевода глянул сквозь него мутным глазом. - А, лихоманка тя уешь! Туда же!.. Пошел прочь… А ну стой! - крикнул он прежде, чем Лют сделал шаг в сторону. - Бери коня, скачи в Торческ!

- Но я хочу биться!..

- Пошел, щеня! Мне воин надобен, а не отрок сопливый! И воевода добавил к своим словам увесистый подзатыльник.

Лют со всех ног кинулся к конюшне. Не все кони успели привыкнуть к парнишке, стоялые жеребцы поджимали задние ноги, скалились. Подхватив ближнего, Лют набросил на его голову уздечку, держась за гриву, забрался на спину и ударил коня пятками. Тот всхрапнул и вынес мальчишку из распахнувшихся дверей конюшни.

Холмистая лесостепь с рощицами на балках раскинулась перед ним. Припав к гриве коня, Лют боялся оглянуться, чтобы вдруг не увидеть погоню. Больше пожара Лют боялся услышать за спиной топот чужих коней и гортанные крики половцев, свист волосяного аркана и испуганное ржание его коня, когда его меткой стрелой собьют с бешеного бега.

Обошлось. Правя от одной рощицы до другой, Лют добрался до берегов Торчицы. Здесь в изобилии росла ольха и ива, поднимался краснотал и тополя, у самого уреза воды на мелководье рос тростник. Лют легко отыскал место, где несколькими седмицами ранее переправился через реку, и погнал коня в воду. Жеребец захрапел, скачками одолевая мелкое место и поднимая тучи брызг. Потом пошел медленнее, высоко поднимая голову. Летом здесь можно было перебраться верхом, но после весенних дождей и разлива река вздулась, и на середине конь поплыл. Легкий Лют так и держался на его спине весь путь и то и дело озирался на оставленный берег - все ждал погони.

Но заросли ивняка и краснотала хранили молчание, словно на свете не существовало опасности. Потом под копытами коня зачавкало дно, он в несколько прыжков вынес всадника на берег и помчался прочь от реки.

Дорога на Торческ проходила в полуверсте. Сам город, еще не ведавший об опасности, Лют увидел немного позже и, как ни спешил, придержал коня. Он ведь клялся, что не вернется сюда!

Вокруг Торческа раскинулось несколько селений - в них жили пожалованные здешним боярам и тиунам смерды. Решив упредить их, Лют свернул к избам.

- Половцы! Половцы идут! - Лют пронесся между домами, распугивая бесштанных ребятишек. - Уходите все!

Ему закричали вслед, послышался бабий визг, словно поганые уже врывались в село. Лют не останавливался, спеша в город.

По дороге тянулось несколько телег. Спугнув и их, Лют ворвался в приоткрытые ворота.

- Половцы за рекой! - закричал он в лица выбежавших навстречу посадничьих дружинников.

Сейчас было не время половецких походов - поганые приходили на Русь во второй половине лета или ранней осенью, когда солнце выжигало до желтизны траву в кочевьях, а поселяне собирают урожай. Тогда кони сыты и легки на ногу, их можно подкормить свежей травой у берегов рек. Но торки, которые сами до недавнего времени были кочевниками, понимали, что такое нежданный враг, и поверили сразу. Лют поскакал к торжищу у церкви Спаса, и через некоторое время с колокольни донесся тревожный перезвон, оповещающий Торческ о беде.

Лют оставался при церкви до тех пор, пока спешно собравшиеся перед ее воротами торчевцы не разбежались по своим домам. Скорчившись, он просидел в уголке на полу, остановившимся взором глядя на икону Богоматери и слушая гулкий рев голосов. Кричали недолго - сразу порешили поганым ворот не открывать, держаться до последнего и слать гонцов в Киев к великому князю. Люту казалось, что он различает в криках голос отца - княжий тиун Захар Гостятич настаивал на том, чтобы самолично скакать с вестью. Хотелось выбежать и кинуться к отцу, закричать: «Я могу! Я доеду! Пошли меня!» - но он только крепче обхватывал колени руками, вжимаясь в пол.

Здесь его и нашел какой-то монах-черноризец, когда городское вече стихло и лишь несколько горлопанов продолжали ругаться о своем. Присев перед парнишкой, монах погладил спутанные вихры Люта:

- А ты тут почто?

- Боюсь я, - прошептал Лют.

- Не страшись, сыне! За грехи Господь посылает нам испытание тяжкое! Лучше скрепись духом и будь готов встретить годину суровую. Сам-то ты чей?

Лют прикусил губу. Сейчас, когда надо всеми нависла общая беда, его собственные горести и страхи отошли в сторону.

- Княжьего тиуна Захара Гостятича. - Сказать «сын» почему-то не смог.

- Не тужи, отрок. Господин твой смысленый муж. Он да воевода оборонят город.

- Гонца, - встрепенулся Лют, приподнимаясь. - Гонца в Киев…

- Пошлют, всенепременно пошлют. - Черноризец опять погладил его по голове. - А ты помолись да ступай домой. Не то хватятся!

- Я хочу в Киев! - Лют встал. Домой не хотелось - не верилось, что отец и братья простили ему сломанную руку Турилы.

- Ступай домой, - строже повторил черноризец.

Лют бочком выбрался из храма и побрел по улице. Его конь остался у ворот, и парнишка отправился туда.

Но ноги сами вынесли его к воротам родного дома. Он не был здесь с мая и еще совсем недавно был уверен, что никогда не переступит его порога. Но сейчас страх забылся, и Лют робко торкнулся в ворота.

На подворье уже знали о приходе половцев. Челядь бегала как угорелая, всхлипывали и причитали работницы, крупный лохматый пес Волчок забился под крыльцо и поскуливал, поджав хвост. На дворе приплясывал удерживаемый двумя конюшими соловый жеребец.

По ступеням на двор спускался старший из семи сыновей тиуна, Ратибор, в сопровождении родных. Мать висела на его широком плече и голосила как по убиенному, остальные братья молчали тревожно и угрюмо, отец что-то торопливо говорил. Рядом поспешала жена Ратибора, держа на руках маленького сына. Двое ее старших детей, девочки-близняшки, держались за материну юбку и со страху ревели в голос. Чреватая жена второго по Ратибору брата, опасаясь за чрево, осталась на крыльце.

Обнявшись с отцом и младшими братьями, расцеловав мать, жену и дочерей и потрепав по щеке Жданку, Ратибор легко вскочил на коня и наметом ринулся прочь. Лют еле успел посторониться, чтобы его не сбил застоявшийся жеребец.

Жданка, Ратиборова жена и младшие братья выбежали следом - и наткнулись на Люта.

- Лютик! - Жданка всплеснула руками. - Ты как тут?

- Со сторожи я… О половцах весть донес, хотел далее в Киев скакать… Пойду я?

Но было поздно - его заметили. Братья обступили Люта, упирая кулаки в бока.

- Вот он! Сыскался наконец! - пропел Турила. Он все еще нянчил руку в лубке. - И совесть глаза не ест на наш двор заходить?

- Вот ужо прознает тятька - он тебе задаст, - добавил Петро, Турилин погодок. - Тятька, Лют воротился!..

- Лютик, беги! - вскрикнула Жданка.

Лют не заставил просить дважды. Петро только протянул к нему руку, а он уже крутнулся на пятках, толкнул заступившего дорогу брата и со всех ног ринулся прочь.