Помоги проекту - поделись книгой:
Когда город отправлял куда-либо важное посольство, в нём непременно участвовали выборные от каждого конца, причём совершенно не обязательно начальники, и такая система уважения к правам всех свободных людей держалась в Новгороде ещё в ХV веке.
Каждый конец имел своё кладбище, своё святилище (в христианскую эпоху – церковь), своё собственное вече и предводителя, которого избирали жители – «кончанские люди», или попросту «кончане». Кончанское вече собиралось на особой площади. Крупные концы включали более мелкие «административные единицы» – улицы и сотни. Учёные предполагают, что такая организация была отчасти военизированной. Сотни, улицы, концы в случае войны формировали воинское ополчение, а старейшины превращались в боевых командиров. Летописи рассказывают нам: псковскую рать возглавляли воеводы, «отряженные (то есть назначенные) от концов»…
Наиболее полно изучены историками городские концы Новгорода и Пскова. По этой причине систему концов считают иногда принадлежностью только этих двух северных городов, но такое мнение ошибочно. Старинные документы подтверждают, что концы были во многих русских городах, причисляемых к древнейшим. По пять концов было в Ладоге, Старой Руссе, Ростове; три конца насчитывалось в Смоленске; уцелело название одного из концов, входивших в состав Киева.
Известно, что существовали концы и в городах более поздних, основанных по распоряжению князей: в Москве, Серпухове, Туле…
Во всём ли был древний конец подобен нашему району? Современный город распадается на районы по мере своего роста. При всей внешней схожести, взаимоотношения города и концов строились совершенно иначе. Город не разделялся в какой-то момент на концы, а, напротив, образовывался из ранее существовавших концов – вернее, из поселений, затем становившихся концами. В главе «Рождение городов» рассказано, что города, как правило, возникали не на пустом месте – каждому предшествовал укреплённый племенной центр либо поселение в выгодной точке торгового пути. Но в племенных (к тому времени часто межплеменных) центрах неизбежно жили представители разных племён, а в «торжках» – и вовсе разных народов. Естественно, выходцы из одних мест, близкие по крови, обычаям и языку, тянулись друг к другу, старались селиться рядом. Вот и получалось, что город с его кремлём и посадом при своём возникновении включал в себя не одно поселение, а сразу несколько – и притом весьма разношёрстных. Классический пример тому – Новгород.
Последними исследованиями историков и археологов установлено, что каждый новгородский конец первоначально был самостоятельным поселением. Через реку друг от друга жили ильменские словене, кривичи и два финно-угорских народа – меряне и чудь. Каждое поселение имело свою непростую структуру, каждое само по себе было совокупностью родовых гнёзд. По-видимому, в конце IХ века созрела необходимость действовать заодно. Не исключено, что «помогла» в этом и какая-то внешняя сила, а может быть, необходимость с такой силой бороться. Недаром на территории первоначальной Новгородской крепости находилось то, что всех объединяло: святилище, кладбище, вечевая площадь. «Политическое» объединение со временем привело и к физическому слиянию. Но ещё столетия спустя внутренняя организация каждого конца хранила память о прежней родовой общине. А вместо привычного нам «Новгорода» звучало «Новый Город», и жители именовали себя «новОгородцами». Город был «новым» по отношению к своим концам, бывшим посёлкам. (Заметим, что эту точку зрения разделяют отнюдь не все современные археологи. Многие настаивают, в частности, что город был «новым» по отношению к более древнему поселению, известному как Рюриково Городище. Впрочем, споры на тему о том, по отношению к чему именно Новгород был «новым» – может быть, к Старой Ладоге? или Старой Руссе? – не ослабевают уже которое десятилетие…)
В любом случае, выражаясь по-современному, древние города были своеобразными федерациями.
В заключение отметим, что членение на концы, вполне подобные славянским, прослежено учёными у немалого числа старинных городов Азии, Африки и Европы. И всюду отчётливо выступает их связь с древнейшими родовыми отношениями. Ничего удивительного: ведь такие отношения были, да и остаются, общими для всего человечества. Вот только задирать прохожего из-за того, что он забрёл «не на свою улицу», «не в свой конец», современному человеку вряд ли годится.
Конец и начало
Каково же происхождение термина «конец»? На первый взгляд всё понятно: «конец» – значит окраина, удалённая от центра часть города. Но вот в Старой Руссе был конец, называвшийся «Серёдка». Случайно ли?
Оказывается, всё не так просто. Учёные-этимологи утверждают: «конец» восходит к древнейшему корневому слову «кон», породившему в современном языке массу производных значений, зачастую – взаимоисключающих.
Исследователи переводят «кон» так: «предел, начало, конец». Древние люди вкладывали сюда понятие изначальности, вечности, замкнутого круга, порядка, границы-межи. В самом деле: «исКОНный» – первоначальный, древнейший; «испоКОН веку»; «КОНова?» – и здесь же: «КОНчить», «сКОНчаться»: «КОН его пришёл» – кто-то умер. А словом «КОНдовый» на Русском Севере обозначали самый лучший, крепкий, могучий строевой лес, живущий, кажется, вечно. Нелишне вспомнить «поКОН» – «обычай» и всем известный «заКОН». С ними, видимо, связан «КОН» как место для игры в старинную лапту, бабки, городки, а также «КОН» как обозначение игровой партии: «сыграть один кон», «поставить на кон».
Тот, кто уже заглянул в главы «Женщина, Космос и украшения», а также «Род и Рожаницы», не удивится, что и «кон» – начало, мерило всего, бессмертие, вечность – изначально был связан с женщиной. Учёные возводят «кон» к древнейшему, индоевропейскому обозначению женского чрева, дарующего начало жизни детям, а человечеству в целом – продолжение рода, бессмертие, вечность. Это прослеживается на материале многих языков: например, английское слово «cunt» и однокоренное ему русское (в обоих упомянутых языках это древнее слово перешло в разряд бранных и найти его теперь можно только в специализированных словарях).
Так что нет ничего странного в том, что «коном» в старину называлась большая группа людей, тесно связанных между собою. Первоначально, конечно, имелась в виду родственная группа, в дальнейшем – любое общество, сборище, сходка. Вот откуда «коновод»: это вовсе не тот, кто «водит коня», это – зачинщик, затевала, способный повести за собой «кон» – людской сбор. Отсюда же, по мнению учёных, «канючить» – просить, клянчить что-то перед массой людей…
Итак, городской «конец» – это не окраина, а место, где живёт «кон» – сплочённая группа людей, в древности – кровная родня. А также место, где действует «кон» – закон, суд общины.
Значит, «исконный конец» был «началом» не только исторически, с точки зрения процесса образования городов. Он и в самом языке обращается в «начало».
Между прочим, «кон» породил и такие понятия, как русский «князь», древнескандинавский «конунг», английский «кинг» (король), польский «ксёндз» и подобные им термины, обозначавшие «начальников» – светских и духовных.
Укрепления
Когда раннеславянское племя возводило себе убежище – «град» на случай нападения врагов, оно рассчитывало только на собственные силы – и во время обороны, и во время строительства. Древнейшие укрепления восточных славян, известные археологам, невелики по размерам и всегда удачно используют выгодные особенности рельефа. Укрепления воздвигали на крутых, высоких холмах, на обрывистых мысах (очень часто – при слиянии рек), на островах посреди топких болот. Конструкции их незамысловаты. Делалась земляная насыпь – вал, а перед валом, там, откуда брали землю, получался ров. Если крепость устраивалась на холме, его склоны дополнительно обрабатывались – срезались («эскарпировались») для увеличения крутизны. Собственно вал часто покрывали дёрном, чтобы не расползался. Иногда с той же целью вал покрывали глиной и обжигали, разводя костры. А в зимнюю пору его поливали водой.
На верху вала возводилось несложное деревянное укрепление – частокол («столпие», «тын»). Из земли вертикально вверх на 3–4 м торчали плотно соединённые («спряженные») брёвна, заострённые по концам. Брёвна разной высоты образовывали своеобразные амбразуры. В других случаях ставили защитные стены так называемой столбовой конструкции: в землю вкапывались мощные стояки с пазами, вырезанными по бокам, и в эти пазы вставлялись концами поперечные брёвна. По мнению специалистов, в верхних брёвнах устраивались уже настоящие амбразуры наподобие волоковых окошек-«просветцев».
В мирное время постоянных жителей в таких крепостцах могло и не быть.
Небольшие размеры укреплений, невысокая численность воюющих сторон («восстал род на род…») и хорошая привязка к местности нередко позволяли лишь частично обносить валом и тыном периметр крепости: их возводили только с той стороны, откуда мог подобраться враг. Обрыв или непроходимую топь защищать было излишне. Между прочим, точно так же – полукругом у высоких речных или морских обрывов – строили свои крепости-«оппиды» древние кельты. И так же была выстроена Аркона – город-храм западных славян на острове Рюген. Этот город не боялся нападения с моря: кто же полезет навстречу копьям и стрелам по семидесятиметровой отвесной скале?
В Х—ХI веках небольшие укрепления, способные, в случае чего, принять и укрыть население нескольких ближайших деревень, начали приходить в запустение. На смену им появились более мощные, надёжные твердыни: настоящие города, воинские крепости, замки, массовое строительство которых учёные относят как раз к тому времени.
В крепких княжествах, возглавляемых толковыми правителями, строительство укреплений приобретало подчас без преувеличения всенародный характер. В частности, именно так обстояло дело в Киеве при князе Владимире Святославиче. В книгах историков есть описания целой системы крепостей, прикрывавших подступы к Киеву и Чернигову с юга и юго-востока, откуда обычно и нападали кочевники. Эти крепости запирали все наезженные дороги и удобные броды через реки. Некоторые твердыни были видны одна из другой, и между ними имелась налаженная система оповещения: при появлении неприятеля на высокой площадке разжигали яркий, дымный костёр…
Такие крепости были уже не чета тем, что строили для себя отдельные племена. Их по-прежнему умело привязывали к особенностям рельефа местности, выгодным для обороны. Однако теперь защитные стены целиком охватывали укрепление, а не только те его стороны, где естественные препятствия казались недостаточными. Кроме того, в сторожевых крепостях появилось постоянное население – воинские гарнизоны, снабжавшиеся всем необходимым в «централизованном» порядке из городов, подступы к которым они охраняли. При этом крепости исполняли и своё исконное предназначение – служили убежищем окрестному населению. Так выработался новый тип русской крепости, состоявшей из двух частей: детинца, где постоянно находились воины, и обширного укрепления вокруг. В нём в случае войны укрывалось мирное население и размещался большой воинский резерв.
Валы крепостей, сооружённых в конце Х века, строились по-прежнему из земли, но конструкция совершенствовалась: перво-наперво возводилось множество срубов впритык один к другому, затем их заваливали землёй и камнями изнутри и снаружи. Некоторые из этих срубов (их, как и опоры крупных мостов, именовали «городнями») оставались пустыми и использовались под жильё. С внешней же стороны перед срубами укладывали ещё несколько слоёв кирпича – его тогда только начинали применять в строительном деле.
Верхние части срубов выступали над гребнями земляных валов, образуя деревянную стену, разделённую внутри на два-три этажа. Наверху устраивались бойницы, венчала же стену двускатная крыша, предохранявшая воинов и от непогоды, и от шальных стрел. В местах поворота стены и там, где делались ворота, возводили деревянные башни – «вежи». Они выступали за внешнюю линию стены, давая возможность флангового обстрела нападающих. Участок стены между башнями назывался «прясло». Это слово родственно глаголам «прясть» и «сопрягать».
Верхняя, деревянная часть стены с защищённой площадкой для воинов именовалась «заборолом» или «забралом». Иногда этим словом обозначали и всё укрепление вообще. В современных языках зарубежных славян и в древнерусском языке «забрало» и родственные ему слова имеют значение «укрепление», «перила», «лёгкая крыша над гумном» и даже… «стог сена» – в особенности прикрытый крышей на столбиках. Смысл «подвижная деталь шлема, прикрывающая лицо» слово «забрало» приобрело сравнительно поздно.
При строительстве укреплений старались использовать прочное, долговечное дерево, мало подверженное гниению, – дуб. Очевидно, строительство столь сложных и ответственных сооружений требовало специальных познаний. И действительно, в древнерусских документах упоминаются особые мастера – «городники» или «огородники» (это последнее слово имеет теперь совсем иной смысл). Мастерам полагалась отдельная плата и за закладку каждой городни, и за её успешное возведение.
В ХII веке вереницы отдельных срубов, устанавливаемых в основания стен, сменяются сплошными, прочно связанными деревянными конструкциями. А вот валы Минска, Москвы и некоторых других городов устроены совершенно иначе. Поперёк будущей стены укладывали деревянные лаги. На них (уже вдоль стены) накатывались брёвна. Потом опять укладывались поперечные лаги, и так далее. Всё свободное пространство заполнялось землёй.
Одновременно с отсыпкой вала перед крепостью выкапывали ров. Между ним и основанием вала устраивали бревенчатую кладку, которая не давала насыпи расползаться, а рву – заплывать. Иногда передний край вала усиливали частоколом, наклонённым наружу, в сторону неприятеля. На внешнем берегу рва устанавливали «надолбы» – короткие обрубки дерева, вкопанные вертикально на близком расстоянии один от другого. Надолбы замедляли продвижение врага, между тем как защитники крепости вовсю обстреливали его из луков.
В общей сложности перед наступающим неприятелем оказывалось препятствие высотой не менее 10 м, откуда к тому же непрерывно сыпались стрелы и камни, лились кипяток и смола…
Мосты через ров бывали, как правило, постоянными и узкими, чтобы враг не мог сразу подвести к воротам крупный отряд. «Возводные» мосты и «жеравцы» – механизмы для их подъёма, – в отличие от западноевропейской инженерной техники, были редкостью.
Большинство русских крепостей той эпохи имело только один въезд. Это и понятно, ведь ворота представляют собой уязвимое место всякого укрепления, здесь враг в первую очередь и стремится прорваться. Поэтому над воротами сооружалась специальная башня, а иногда – две по сторонам, как в Минске. Проездная башня хорошо защищала ворота, давая возможность осаждённым обстреливать штурмующих сверху и с боков. Не забывали, конечно, и о магической защите. О значении границ, особенно тех, что отделяют какое-то замкнутое пространство, делят мир на «внутреннее» и «внешнее», «своё» и «чужое», подробно рассказано в главе «Домовой». Древние люди старались всячески обезопасить порог своего жилища, через который, в общем, редко входил кто-либо незнакомый. Что же говорить о «пороге» крепости, выстроенной «своими» против «чужих», против врагов»! Не приходится сомневаться, что в языческие времена ворота племенных «градов» были снабжены священными изображениями и тотемными знаками. Они не только рассказывали всем, какому «роду-племени» принадлежала крепость, но и выполняли роль оберега. Учёным удалось восстановить внешний вид некоторых крепостей западных славян, долго сохранявших языческую веру. Художник не случайно расположил над воротами оленьи рога. Может быть, оленя принесли в жертву при закладке твердыни. А может быть, рога были просто оберегом (см. об этом главу «Женский головной убор»). В христианскую эпоху над воротами – тоже в охранительных целях – располагали иконы, устраивали специальные надвратные церкви. Эти последние использовались и в богослужебных целях, и для обороны.
К магической функции ворот относятся и известные из истории случаи, когда их створки обивали доспехами, снятыми с побеждённых противников. Латы ведь были не просто железом (об этом упоминается в главе «Кольчуга»). Такое использование их победителями говорило ещё и о духовном торжестве над врагом. Волшебная сила доспехов ставилась на службу крепости, которую их прежние хозяева так и не смогли взять…
Иногда ворота вели сквозь стену прямо внутрь крепости. В некоторых случаях разомкнутые концы стены заходили один за другой: проломив ворота, враги оказывались в коридоре меж двух стен и, как правило, подвергались безжалостному расстрелу. Бывало даже, узнав, что ворота ведут в подобный «коридор смерти», нападающие оставляли их в покое, предпочитая лезть через стену где-нибудь в другом месте…
Деревянные крепости Древней Руси исправно несли службу, пока под их стенами не появились монголо-татарские завоеватели, применившие техническую новинку – стенобитные орудия, предназначенные для метания тяжёлых камней с помощью длинного рычага. По мнению учёных, до той поры стенобитные машины на Руси не были известны. Наши предки назвали эти механизмы словом «порок», что значило «вред», «повреждение», «изъян»; название говорило само за себя… Сравним прилагательное «порокий» – «жёсткий», «тягостный». Было и наречие «пороко» – «трудно», «сурово»… Героизм русских воинов и простых жителей, защищавших родные города, общеизвестен. Даже машины-«пороки» не приносили захватчикам лёгких побед. Не случайны летописные рассказы о том, как, взяв наконец город, пришельцы заставляли уцелевших жителей сжигать деревянные части стен и растаскивать земляные валы. Страшный опыт, однако, скоро пошёл впрок. Минуло время, и на стенах русских крепостей тоже появились метательные машины. А ещё через некоторое время по всей Руси начали расти каменные города…
Село, деревня, весь…
Чем отличается село от деревни? С точки зрения словарей современного русского языка, в основном размерами: «Деревня – крестьянское селение… село – большое крестьянское селение (в настоящее время – административный центр сельского района)» (Словарь С. И. Ожегова). Недаром термин «деревня» больше присущ северной, лесной полосе, где прежде господствовали малодворные поселения. Зато на юге, в лесостепи, украинские и южнорусские сельские поселения гораздо чаще называются «сёлами». И поселения эти, надо отметить, в большинстве своём крупные. Однако ещё в начале ХХ века разницу между ними усматривали совершенно иную: по мнению тогдашних этнографов и языковедов, «деревня» могла быть сколь угодно велика, но «селом» называлась лишь та, в которой была церковь. Вплоть до того, что несколько деревень, тяготевших к одной церкви, составляли село.
Согласно словарям древнерусского языка, «деревня» и «село» появляются в памятниках письменности начиная с ХIV века. Однако многие учёные настаивают на том, что эти слова гораздо древнее. По их мнению, если в летописи, написанной позднее, какое-то слово употреблено в рассказе о событиях Х века, – значит, в Х веке оно уже существовало. Довольно спорное утверждение…
Но вот какой термин в самом деле бытовал с древнейших времён, обозначая небольшое селение, а также часть города (нередко – образованную влившимся в его состав селением): это – «весь». Теперь его можно услышать лишь в некоторых областях России, да и то изредка. В нашей общеупотребительной речи оно сохранилось разве что в выражении «по городам и весям». А вот в белорусском и польском языках до сих пор уцелели слова «весняк», «веснячка» – «крестьянин», «крестьянка», то есть жители «веси». Слова, близкие «веси» (и с тем же значением), остались и во многих других славянских языках – чешском, словацком, словенском, лужицком. Учёные-этимологи проследили его корни вплоть до древнеперсидского и древнеиндийского. На этих языках, в очень отдалённые времена, оно уже означало «селение, дом».
Но чаще всего, по мнению учёных, сельское поселение Древней Руси называлось тем же термином, что и жившая в нём община, – «вервь» или «печище».
Вервь и печище
Учёные пишут, что на севере Руси «родовое гнездо» именовалось, по-видимому, «печищем». Словари, правда, трактуют это слово скорее как обозначение остатков такого гнезда – по типу «кострища» и «городища». Однако специалисты указывают, что подобное значение не абсолютно, и распространяют это слово как на сам род, так и на место его обитания. «Печище» происходит от слова «печь»; какое значение имела общность очага для членов рода, рассказывает глава «В едином хлебе».
В южных, тяготевших к Киеву областях Древней Руси бытовал термин «вервь».
Учёные спорят о принципах внутренней организации верви: была ли эта община «ещё» чисто семейной или «уже» соседской, где людей объединяли не кровные узы, а место проживания? Особенно настойчивы в споре учёные – сторонники «соседской» гипотезы. Они полагают, что по отношению к родовой общине соседская – безусловный признак прогресса, что в ином случае наши древние предки будут выглядеть «отсталыми» по сравнению с другими племенами. Как будто величие и благородство народа зависит от конкретного варианта общественного устройства или, скажем, от того, построено ли им государство!
Попробовали разобраться в сложном вопросе и языковеды, подробно изучившие слово «вервь».
Выяснилось, что оно отнюдь не случайно созвучно современному «верёвка». Казалось бы, это обстоятельство сразу говорит в пользу «общности места»: дело в том, что самые разные народы, в том числе и славяне, с давних пор измеряли землю «верёвкой» – шнурами определённой длины. Ещё в ХIХ веке в Астраханской губернии существовал термин «верёвка» – 1850 квадратных сажен. О процедуре измерения земли говорили «веровить» и «вервовать». Землемерные верёвки были в ходу у древних шумеров, живших в ХХV веке до нашей эры. Слово «верёвка» (на соответствующих языках, разумеется) присутствует в обозначении некоторых земельных участков, например, в Англии и Голландии. Землемерные верёвки упоминаются в Библии; их порой берёт в руки Сам Господь. Пользовались ими и наши предки славяне.
Однако «верёвка» могла означать не только размеры физического пространства, но и родственную связь! Вот пример: древнерусский синоним «верёвки» – слово «ужик» – имело также значение «родственник». Есть такие соответствия и в других языках. Некоторые индоевропейские слова, прямо родственные «верви», означают «семья», «потомство»…
Слово «вервь» предполагает, между прочим, и некоторую ритуальную общность. О том значении, которое придавало мифологическое мышление нити, шнуру, верёвке, достаточно подробно рассказывается в разделе «Прядение и ткачество». В сознании наших предков жила космическая «вервь» – верёвка, цепочка, стебель растения – эквивалент Мирового Древа, соединяющего Небо, Землю и Кромешный (Нижний) Мир. О том, как соотносилось это всеобъемлющее понятие с семейным кругом и «домашней Вселенной», подробно говорится в разделе «Жилище».
Вот в какие глубины позволил заглянуть учёным разбор коротенького слова «вервь»!
Погост
Это слово сегодня имеет для нас лишь одно значение – кладбище, в особенности сельское. Так сказать, последний приют, последнее пристанище человека, последнее место, где он «гостит». А поскольку кладбища устраивались при церквах, в освящённой земле, погостом могли назвать и отдельно стоящую церковь с домами священнослужителей и кладбищем.
Между тем такой «церковно-кладбищенский» оттенок это слово имело далеко не всегда. Учёные пишут: оно появилось под влиянием «языкового табу» – запрета, издревле накладывавшегося на различные «опасные» и «плохие» слова: люди не произносили их прямо, боясь привлечь внимание злых сил и предпочитая выражаться иносказательно. Например, опасного зверя – медведя – старались называть «косолапым» или как-то ещё. А ведь и само слово «медведь» – «медоед», «поедатель мёда» – когда-то возникло как табуистическая замена более древнего имени, ставшего запретным и со временем благополучно забытого.
Вот и о смерти, о кладбище, о покойных говорили большей частью обиняками. Вместо «умер» – «ушёл» (соседи славян, карелы, так и выражались: «ушёл из рода совсем»), вместо «кладбище» – «погост», то есть «место, где останавливаются погостить»…
Действительно, чем дальше в прошлое, тем менее выражен в слове «погост» нынешний «похоронный» оттенок и тем сильнее проявляется его первичное значение.
…Древнеславянские князья каждый год объезжали подвластные территории, останавливаясь в заранее условленных местах. Конечно, это были не простые поляны в лесу, а крупные селения, местные племенные центры. Туда к приезду князя свозили установленную дань, туда приходили люди искать княжеского правосудия и защиты, а беспокойная молодёжь – проситься в дружину. В таких местах обычно ставились укреплённые дворы и жили доверенные лица князя, решавшие в его отсутствие все вопросы… Эти-то населённые пункты и тяготевшие к ним области и называли на Руси «погостами». Здесь останавливались, гостили князья, и не только князья – все, кто по какой-то причине посещал племенную «столицу».
Об этом ещё помнили в ХIХ веке в Оренбургской губернии: там называли «погостом» постоялый двор на отшибе…
Слобода-свобода
По мнению учёных, термин «слобода» возник не позже ХII века. Видимо, тогда древнерусские города вовсю обрастали «промышленными посёлками» – селениями ремесленников, окончательно покидавших свой род, свою общину и гнездившихся поближе к собратьям по ремеслу – бондари с бондарями, гончары с гончарами и так далее. Развитая торговля давала им возможность сбывать продукцию и тем добывать пропитание, не вспахивая земли. Скотоводство, огородничество и охота ещё оставались, но лишь как вспомогательные источники пищи. Постепенно появлялись и разрастались «специализированные» слободы – колесников, кожевников, кузнецов, позже – ямские, пушкарские, стрелецкие, сокольничьи… Жителей слобод вначале называли слободичами, впоследствии – слобожанами и слободчанами.
«Слобода» нередко звучало и как «свобода». Учёные-языковеды пишут, что это не ошибка выговора и не замена непонятного слова понятным: просто «в» способно превращаться в «л» и наоборот. По мнению этимологов, «слобода-свобода» прямо связана с понятиями «собственный», «свой». В древнейшую эпоху имелось в виду положение «своего», то есть полноправного члена рода, по сравнению с положением пленников, превращённых в рабов. Пленник-раб, со временем отпущенный на свободу (как было заведено у древних славян), становился свободным – «своим». Любопытно, что первые слободы-свободы населяли как раз люди, покинувшие свои родовые общины, «освободившиеся от своих»!..
Между прочим, термин «слобода» имел и ещё одно значение, связанное с рабством и освобождением. Слободой назывался также посёлок рабов на господской земле. Хозяева выделяли рабам землю и превращали их в крепостных. Как известно из истории, по сравнению с рабством это была уже некоторая «свобода». Отсюда и название.
Планировка поселения
Как мы знаем, древние славяне необычайно тщательно выбирали место для своего дома и поселения, стремясь как можно точнее вписать свою маленькую Вселенную в Большую Вселенную, в мироздание – как вещественное, так и духовное. Поэтому и оказывается, что любой старинный русский город или деревня стоят не только выгодно с военной, торговой или иной практической точки зрения, но и – в отличие от некоторых современных селений – красиво на заглядение. Не случайна, конечно, и их внутренняя планировка.
В главе «Древнейшие поселения» было рассказано, как с течением столетий внутри славянского рода обосабливались отдельные семьи и переселялись из большого общинного дома в собственное жильё. В VIII–IХ веках в лесной полосе нынешней России немало было таких поселений, представлявших собой целое «гнездо» жилых изб (иногда окружавших древний большой дом, только предназначенный теперь не для жилья, а для общинных работ) и чуть в стороне – хозяйственные постройки. Хозяйство при этом оставалось общим: существовали, например, общие погреба. Минули ещё века, община из родственной превратилась в соседскую: люди, жившие рядом, были уже не обязательно родственниками. Исчезли большие дома и общность хозяйства, но осталась планировка деревни, которую этнографы называют «кучевой» или «гнездовой». Такую планировку считают древнейшей. Дома стоят безо всякого порядка, видимого современному глазу, вокруг расположены пашни, выгоны, огороды…
В некоторых случаях дома индивидуальных семей выстраивались кольцом. Эта планировка и называется «кольцевой», или «круговой», хотя круг получался далеко не идеальным. Иногда такая деревня окружала озеро, чаще – участок земли: пашню, луг, выгон для скота. Область распространения деревень подобного типа охватывает территорию племени вятичей, несколько менее характерны они для радимичей, кривичей и древлян: раскопками установлено, что в местах расселения этих племён кольцевые поселения строили ещё в VII веке!
По мнению учёных, кольцевая планировка присуща сёлам, где устраивались погосты. Эти средоточия общественной жизни древности неизбежно становились торговыми и религиозными центрами. Значит, была необходима площадка, где собирался народ, куда свозили дань, вершили суд и расправу, устраивали торг. В христианские времена посередине кольцевого селения иногда помещалась церковь, а также общественные амбары, лавки и мастерские.
Весьма характерны были кольцевые деревни для полабских (то есть живших по реке Лабе – Эльбе) славян. Эти земли принадлежат теперь Германии: славяне издревле жили там бок о бок с германскими племенами и, к сожалению, дело не обходилось без ссор. Круговую деревню легче было оборонять во время набега, а кроме того, вовнутрь круга на ночь загоняли скот – опять-таки ради безопасности, чтобы никто не увёл.
С течением веков кольцевая планировка дала начало лучевой, или радиальной, когда несколько улиц расходятся в стороны от общего центра. Таким образом выстроены многие старинные города, например Новгород и Москва. На планах старой части этих городов видно, что улицы, подобно лучам, разбегаются от крепости-кремля, стоящего посередине.
Очень часто славяне лесной полосы селились на берегу озера или реки. В этом случае избы выстраивались вдоль берега в ряд; такие деревни этнографы называют «рядовыми», или «линейными». Поселения с подобной планировкой прослеживаются начиная с VIII–IХ веков. Как и в последующие времена, наши предки умели точно вписаться в гармонию природы, не увеча её делом своих рук, но украшая. Если селение ставилось на высоком речном берегу (чтобы не достал паводок), избы обращались к воде (как правило, к югу, на «красную», солнечную сторону) лицевой стороной – «челом». Если же для селения был облюбован низкий, широкий берег спокойного водоёма, избы обычно обращались к воде тылом, а между ними и берегом располагались огороды, спускавшиеся вниз. Эти черты и посейчас ещё видны в планировке старинных русских деревень, поскольку тип русской деревни, как говорят учёные, складывался именно в те отдалённые времена.
Мостовая
Совсем недавно в моде были рассуждения об «отсталости», «косности» и чуть ли не «дикости» допетровской Руси. Одной из примет этой «отсталости», укоренившейся в литературе, считалась непролазная грязь, якобы царившая на улицах древнерусских городов в непогоду. Однако учёные утверждают: без элементарного благоустройства городские поселения просто не могли бы нормально жить, тем более – развиваться. И действительно: при раскопках были обнаружены инженерные сооружения городского хозяйства, восходящие едва ли не к самому моменту зарождения городов.
Поделиться книгой: