Живой

— Пашки Кузнецова брат?

— Ну. Мордатый стал удивительно.

— А чего ж не мордатый. — Эта тема была матери приятна, она совпадала с ее вечным убеждением — всем хорошо, одни мы самые бедные. — Они не делают ни черта, им черные платят. Весь город знает, что платят. Танька говорила — тоже все время отстегивать приходится. Ей ночью там знаешь как страшно?

— Что, охраны нет?

— А что толку с той охраны. Насосется и дрыхнет. А ей круглые сутки торговать, сутки через двое. Хозяин требует, чтобы двадцать четыре часа.

— Ну вот, — сказал Кир. — А ты говоришь, иди в охрану.

— А чего? — сказала мать. — Я поговорю, да Таня поговорит, да кто хочешь. Делать не надо ничего.

— Это не охрана, — сказал Кир.

Никич сосредоточенно нюхал пельмени.

— Очень прилично, — сказал он уверенно. — То есть просто как дома.

— Ты бы водки все-таки попросил, — напомнил Игорь.

— Мам, — сказал Кир. — Я это… Ну, я не пью, ты знаешь. Так только, чтоб компанию поддержать. — Он не удержался и усмехнулся.

— Это ты мою компанию хочешь поддержать? — улыбнулась она.

— Ну, и твою… Может, и ты?

— Печень, — сказала мать. — Какое там.

— Ну, вот… А мне бы чуть-чуть, а?

— Да вечером все равно же…

— Ну, капелюшечку.

— А, ладно, — сказала мать. — Это ты в детстве… когда ролики просил… так же жалобно.

Она вдруг заплакала, обняв его голову. Кир понял, о чем ей напомнили ролики.

— Ма, — сказал он твердо. — Да фигня это все. Да я на них еще поеду, вот увидишь. Я же когда хожу, то незаметно почти.

— Я не о том…

— А о чем?

— Долго не было тебя.

— Ну, все же в порядке, — сказал Кир.

Ему было неудобно, что мать плачет при Игоре с Никичем. Черта ли они вообще приперлись? Ему стыдно было за свою квартиру, за восьмиквартирный двухэтажный дом на улице Володарского, не бывавшего в Кораблине даже проездом. За убожество, за разговор, который тоже выходил не такой. Все было как в плохом кино — узко, бедно. Словно все, с момента возвращения, происходило в чьем-то не шибко богатом воображении, вроде его собственного или хуже.

Мать налила полную стопку. Кир помнил эти стопки, их купили незадолго перед смертью отца, Кир ходил в третий класс. Первым потянулся Игорь.

— Куда ты лезешь, — обиделся Никич.

— Сиди, тормоз!

— Ага, тормоз. Ты всегда первый успеваешь — и зажмурился первый.

Игорь вдумчиво нюхал, но на эту реплику обиделся.

— Кто?! Кто первый зажмурился?!

— Ты, — невозмутимо сказал Никич.

— Да я глаза тебе закрыл!

— Блядь, какая наглость!

— А правда, — сказал Кир, — интересно. Кто первый-то?

— Где? — спросила мать.

— Из класса нашего кто первый вернулся?

— Да все уже вернулись, — сказала она недоуменно. — Это же только ты остался. Вас и ушло не так много. Кто мог, Красильникову на лапу сунули, только мы крайние да Суховы…

Красильников был местный военком, достраивавший под Кораблином уже вторую дачу.

— Он первый, я бля буду, — сказал Никич, отпихивая Игоря и склоняясь над стопкой.

— Бля будет, — кивнул Игорь.

— Да ладно, небось обоих накрыло, — сказал Кир тихо. Ему не нравилось, что они ссорятся.

— Нет, Сухов-то в порядке, — сказала мать. — Он под Вологдой был, во внутренних. Сейчас по области ездит с автолавкой.

— Хорошо, хоть в менты не пошел, — сказал Игорь.

— Точно, — кивнул Никич. — МВД объявляет набор скрытых садистов с комплексом неполноценности.

Мать улыбнулась, словно услышала. Или услышала?

10

— Ну вот, — сказал Кир, — это моя школа.

— У нас такая же была, — сказал Никич.

— Ты как учился-то? — спросил Игорь.

— Так себе. С троечки на четверочку.

— А какой предмет особенно интересовал нашего будущего героя?

— Пизда, — сказал Игорь. — Правда, Кир?

— Я, вообще, чертил хорошо, — сказал Кир.

Школа выглядела невыносимо обшарпанной, облупленной и почти прозрачной от ветхости. Он ни за что не повел бы призраков по местам боевой юности, но деваться больше было некуда. Мать с толстой тетехой Катей Семиной, бывшей одноклассницей Кира, рубила салаты, накрывала на стол, варила картошку — в общем, готовила немудрящее застолье. «Ты только под ногами будешь путаться, брысь!». Он и сам чувствовал неловкость: говорить не о чем, толку от него чуть. Пошел слоняться по городу. Город совсем не изменился — он помнил его точно таким. Да ничего тут не менялось. Правильно он остался на сверхсрочную. Мог еще на год остаться — ничего бы не изменилось. Валить надо было отсюда, да некуда.

— А ты как учился, Никич? — спросил Игорь.

— Я? Я, вообще, ничего. И в институте ничего.

— А, ну да. Ты ж инженер транспорта.

— А че? И был бы инженер транспорта, если б еще были инженеры…

— Чего ж ты служить пошел, если у тебя профессия в руках?

— А хули мне с той профессии. Лапу сосал год и сейчас бы сосал.

— Зато живой был бы.

— Нахуй такую жизнь…

— То есть ты за бабки? — уточнил Игорь.

— А ты за идею?

— Нет, — сказал Игорь. — Я тоже за бабки. Какая идея-то? Нет ни хуя никакой идеи.

— Стоп, — сказал Кир. — А если за бабки, что ж вы остались меня прикрывать?

— Ну ты сравнил, — обиделся Никич. — Это друтое дело.

— Ты живой был, — добавил Игорь.

Никич смерил его укоризненным взглядом и постучал себя по шапке.

— В смысле и остался, — поправился Игорь. — Живого кто же бросает?

— Коромыслов бросил, — вспомнил Кир.

Историю Коромыслова он знал хорошо: тот оставил раненого бойца и увел остатки взвода, и спас остальных. Самого его, правда, через неделю накрыло — на ровном месте подорвался на какой-то левой мине, там и мин-то не было.

— Ну и где теперь Коромыслов?

— А вы где?

— А мы очень даже неплохо себя чувствуем, — сказал Игорь. — Пельмешков вот поели, водочки попили… А Коромыслов, наверное, не может поесть пельмешков, он существует в разорванном виде, прости меня, Господи.

— А интересно, — сказал Никич, — если бабу понюхать, ну, я имею в виду там, в том месте, которым так интересовался рядовой Кириллов на школьной скамье… то возникнет ли эффект насыщения?

— Какого насыщения? — не понял Игорь.

— Насыщения бабой. Момент оргазма, я имею в виду.

— Ну, попробуй.

— Но где же я возьму голую бабу?

— А вот Кир пойдет ночью к бабе, и ты понюхаешь.

— Вы чего, мужики?! — не понял Кир. — Вы что… вы хотите тоже?

— Естественно, хотим.

— Нет, Никич, стоп! Что вы хотите, я догадываюсь. Но вы что… пойдете со мной?

— А куда же мы денемся, Кир? Ты сам посуди. Мы кому являемся-то?

— Нет, это полная хуйня, — возмутился Кир. — Это никуда не годится. Я вас не буду представлять в это время.

— Ну, не представляй. Вот сейчас давай попробуй. Не думай про нас минут пять, а мы посмотрим.

— Не думай о белой обезьяне, — процитировал Никич. — Кир, можешь не думать о двух белых обезьянах?

Они стояли прямо перед ним, плотные, убедительные, непрозрачные — только потрогать нельзя, — и ухмылялись самодовольно.

— Значит, так, — сказал Кир. — Сейчас мы будем ставить эксперимент. Мы будем устанавливать максимальное расстояние, на которое вы можете отойти без ущерба.

— Да пока ты нас видишь, мы хоть на километр, — сказал Игорь.

— Ладно. Вот я попробую зайти в парадное, а вы оба тут стойте. Договорились?

— Ты надолго? — тревожно спросил Игорь.

— Нет, на минуту. Ну, считайте, что я поссать пошел. Вам же тоже хочется ссать?

— Уже нет — сказал Игорь. — Давно уже нет.

— Счастливцы, блядь, — сказал Кир. — Хорошо быть кисою, хорошо собакою…

— Завидуешь? — спросил Никич.