Рябь (ЛП)

Когда я вечером возвращаюсь домой, то сразу же плюхаюсь на диван, издавая медленный вздох облегчения. Я думала, что сегодняшний день никогда не закончится. До захода солнца остается еще несколько часов, но дома, где мне не нужно носить маску безразличия, я чувствую себя намного лучше. На протяжении последних двух лет я училась притворяться, что мне плевать на их ненависть, но легче это делать так и не стало. Я могу расслабиться только в эти драгоценные часы между школой и сумерками. Как только солнце зайдет и на небе появится луна, меня сразу тянет плавать.

– Как прошел первый день в школе, милая? – Моя бабушка выходит из кухни, держа в руках дымящуюся чашку. Чай. Ее единственная слабость.

– Хорошо. – Я сажусь. – Тяжелые предметы, но я справлюсь.

– Ты всегда справляешься. Знай, я горжусь тобой, – она садится в свое кресло и нажимает на пульт, выключая телевизор. – У вас с друзьями совпадает расписание уроков?

Она медленно отпивает чай, глядя на меня поверх своей лимонно-желтой кружки, ее брови вопросительно подняты. Все эти два года она чувствовала, что что-то изменилось, но мне каким-то образом удалось сохранить свой самый большой секрет даже от нее.

Она приходится матерью моему отцу, и, насколько я могу судить, абсолютно нормальная. Она даже не умеет плавать; бабушка рассказывала мне истории о моем отце, его паруснике и о том, как она отказывалась ступать на борт, пока на ней не оказывался спасательный жилет.

Но затем в один прекрасный день он уплыл. Я всегда представляла себе, как однажды мой отец возвращается. Что он поймет, как глупо было оставлять нас. Но он никогда не возвращался. И не вернется.

Поскольку моя бабушка не сильна в плавании, значит либо я – природная аномалия, либо унаследовала это от своей мамы. И я почти уверена, что знаю, какой вариант правильный. Но моя мать умерла. Поэтому не могу быть уверенной до конца.

– Э-э, да. Сиенна в моем классе английского, а с Никки у нас общая химия.

Я встаю, избегая ее взгляда.

– Ты принимала сегодня инсулин? – спрашиваю я. – Тот, что тебе приписали?

Бабушка ставит кружку на пол рядом с собой.

– Как бы мне хотелось поменьше докучать тебе этим. Я должна делать все сама.

Я останавливаюсь на входе в кухню.

– Ты мне не докучаешь, бабуля. Просто хочу убедиться, что ты не забыла.

– Как я могла забыть, если ты завела тот проклятый будильник? Всякий раз, когда он звонил, я едва не выпрыгивала со своего кресла.

Я улыбаюсь и говорю:

– Ладно. Хорошо. Я собираюсь приготовить для тебя еще несколько шприцов. Хочешь спагетти на ужин?

Бабушка кивает, берет в руки пульт и снова включает телевизор.

– Звучит здόрово.

Я открываю холодильник и достаю оттуда флакон с инсулином, затем подхожу к шкафу и беру из ящика шприц, ножницы и пластырь. Кладу их на маленький кухонный стол, рядом с которым оставила свой рюкзак. Дотягиваюсь к маленькому кармашку на молнии и вынимаю оттуда пластиковую таблицу размером с дорожную карту.

Кладу периодическую таблицу элементов на стол. Я потратила половину прошлого месяца, готовясь к поступлению в класс углубленного изучения химии. Нас не заставляют запоминать всю таблицу, но я пытаюсь. Уверена, мне это еще пригодится.

Знания. Книги. Школа. Этими вещами я заполняю свои мысли, чтобы не сойти с ума. Несколько минут я смотрю на стол, а потом отвожу взгляд, снова и снова шепотом повторяя элементы. Азот, фосфор, мышьяк, сурьма, висмут.

В пятнадцатом ряду.

Старательно отрезаю куски пластыря. Семь штук. И маркирую их: понедельник, вторник, среда... до тех пор, пока не перечисляю всю неделю. Затем беру шприцы и набираю в них по 40 кубиков инсулина. Дневная доза моей бабушки. Я помечаю каждый шприц, а затем встаю. Азот, фосфор, мышьяк...

Я уже забыла, какие элементы идут дальше. Подхожу к старому холодильнику цвета миндаля и бросаю шприцы в пустую коробку на верхней полке. Я заглядываю в холодильник, постукивая ногтями по дверке. Когда я достаю немного сыра пармезан и зеленый перец, мой разум возвращается к привычным для меня вещам, к тем вещам, которыми я могу управлять.

Пока вода закипает, я нарезаю перец и слушаю отзвуки передачи «Кто хочет стать миллионером» из соседней комнаты.

Мои ноги горят огнем, но еще слишком рано, чтобы плавать. Я не знаю почему, но при свете дня купание бессмысленно и не приносит никакого удовлетворения. Я смотрю на часы.

Еще три часа.

Путь к озеру мучительно долог. Если бы дорога была заасфальтирована, мой путь длиной в двадцать километров от города, мог занимать всего пятнадцать минут. К сожалению, дорога из гравия, изрыта колеями и лужами. Она предназначена для перевозки бревен. Моя Тойота стонет, в то время как я поднимаюсь в гору, а древние кедры, в честь которых был назван наш городок, окружают меня с обеих сторон дороги. Дворники периодически смахивают грязь с лобового стекла.

Радио в моей машине не работает, поэтому единственная музыка, которая прерывает тишину, это шарканье моих шин о старую поверхность из гравия или скрип изношенного амортизатора кузова. Когда я только начинала приезжать сюда, то ночная тишина казалась мне пугающей, но сейчас я привыкла к ней.

Я паркуюсь под большой елью. Мою машину скрывает тень. Сегодня луна прячется за облаками, и густой туман начинает опускаться на землю, когда я выхожу из машины. Я одеваю старую флисовую кофту, застегивая ее до подбородка, и отправляюсь вниз по тропе.

Даже без фонаря у меня не возникает проблем с передвижением по уже знакомому пути. Под моими поношенными из-за долгих прогулок ботинками хрустят листья и ветки. Коленки пронзает сильная боль, когда я перебираюсь через ствол упавшей сосны. Еще несколько минут, и боль пройдет.

Под навесом вечнозеленого леса дождь не ощутим. Я немного расстегиваю молнию на своей кофте и делаю несколько глубоких вдохов. Глядя сквозь ветки деревьев, я нахожу несколько звезд, не скрытых облаками. Меня приветствует слегка сладковатый запах разлагающегося упавшего дерева.

Наконец, я выхожу к маленькой поляне, которая окружает мое озеро. В тот момент, когда я вижу воду, мое желание возрастает. После ночи без плавания я просто не могу удержаться, чтобы не броситься к воде и не нырнуть.

Дождь падает вниз, увлажняя мою кожу, в то время как я выхожу из-под деревьев. У края берега я останавливаюсь и оглядываюсь вокруг, напрягаясь, чтобы услышать малейший хруст веток или шелест листьев, но меня окружает только пение леса. Я беру свою одежду и вешаю на ту же ветку, что и всегда, а затем иду к кромке воды. Лягушки поднимают свой хор, и я вздыхаю с облегчением, поскольку опускаюсь в ледяное озеро. Прохладная жидкость окутывает мои лодыжки, и боль в теле отступает.

Возможно, Коулу не понравилось озеро. Возможно, он никогда больше не вернется.

Я захожу глубже, и когда ледяная вода достигает моей талии, ныряю. Мгновенно мышцы в моих конечностях расслабляются, напряжение в спине проходит. Для моего тела холодная вода, словно теплая ванна с пеной. Все события сегодняшнего дня исчезает с каждым толчком, с каждым гребком.

Я всегда начинаю свой заплыв с нескольких подводных кругов. Я могу находиться почти десять минут под поверхностью воды прежде, чем мне понадобится новый вдох.

Если посмотреть под нужным углом или лунный свет правильно упадет на меня, то можно разглядеть мерцание моей кожи, почти радужное сияние, когда я выныриваю из воды. Я не похожа на Ариэль из «Русалочки». У меня нет хвоста или чего-то подобного. Иногда, когда я плаваю, мои руки задевают ноги, и кожа кажется гладкой, словно рыбья чешуя. Во все остальное время она совершенно обычная.

Днем все по-другому. Я все еще могу надолго задерживать дыхание, но моя кожа не меняется, и я не чувствую облегчения от плавания.

Мне хочется знать, почему я так жажду воды, почему я такая, какая есть. Но я не знаю этого. И не уверена, что когда-либо узнаю. Единственный человек, который мог ответить на все мои вопросы, ушел шесть лет назад. Когда моя мама умерла, единственное, о чем мне было известно, это то, что она утонула. Все, о чем мне тогда рассказала бабушка. Со временем зов океана стал сильнее, и я решила, что это потому, что мои воспоминания о матери связаны с водой.

Обычно, я часами ходила по пляжу, не понимая, почему так хочу быть ближе к прибою. А затем последовали разрушительные события моего шестнадцатого дня рождения. Именно тогда я стала сомневаться в рассказе о смерти моей мамы. После того, как я впервые поплыла. После того, как убила.

Но было не трудно узнать, что произошло на самом деле. Быстрый поиск в Google изменил все мое представление о ней.

Она не случайно утонула, как рассказывала моя бабушка. Ее ноги были привязаны к шлакоблоку. Большинство статей констатировали самоубийство, и хотя я никогда не хотела в это верить, но не могла найти другого объяснения случившемуся.

Статьи всегда отмечали еще одно необычное утопление Грега Робертса, на то время ее парня. Но Грег утонул не вместе с ней. Он умер, по крайней мере, двенадцатью часами ранее, чем она, километром ниже по побережью.

Я знала Грега, но не так, чтобы хорошо. До того, как прочесть статью о нем, я всегда думала, что он покинул город в тот день, когда умерла мама, в эмоциональном порыве. Он встречался с мамой лишь год, но их отношения казались стремительными, даже двенадцатилетней мне. Моя мать постоянно говорила о нем.

Я не знаю наверняка, как он утонул, но после того, что произошло со Стивеном... У меня есть догадки. Мне бы хотелось, чтоб она все еще была рядом. Я бы хотела, чтоб у нее была возможность рассказать мне, кто я и что ожидает меня впереди.

Сегодня вечером я недолго думаю о ней, поскольку во время плавания у меня в голове не остается ни одной мысли. Я всплываю, и песня, которую я пою каждую ночь, вырывается наружу, высвобождаясь из моего горла, словно отлетающий колпачок от взбалтываемой банки содовой. Это бессловесная мелодия, которая исходит откуда-то изнутри меня, и которой я не в силах управлять. Мои руки и ноги работаю вместе, пока я не разгоняюсь до такой скорости, которой мог бы позавидовать олимпийский пловец.

Я уже научилась находить свой ритм, плавая по инерции. Это напоминает мне то, как погружаешься в сон, и как часы проходят в бессознательных мыслях. Я просто погружаюсь в воду и плаваю; к тому моменту, когда понимаю, что уже рассвет, я чувствую себя бодрой и готовой к новому дню.

На рассвете я выхожу из воды, пальцы моих ног погружаются в грязь на берегу. Рыхлая, мягкая земля приятно ощущается под моими ногами. Желание петь исчезает и не вернется в течение еще нескольких часов. Я бодрая, отдохнувшая, и у меня появляется желание найти способ перехитрить то, с чем только что имела дело.

Но уже в следующее мгновение пальцы моих ног начинают замерзать. Холод пробирается в мои кости, и ко мне возвращается ощущение реальности происходящего. Сентябрь не по сезону прохладный. Климат в Сидер Коув умеренный, хотя почти всегда дождливо и ветрено, поскольку мы находимся практически в Тихом океане. Но сегодня, температура снаружи едва достигает пяти градусов.

Я не готова к зиме. Не готова еще один сезон проделывать все это во тьме, долгой ночью, холодным утром, с мокрыми волосами и кожей.

Я вздрагиваю и на мгновение задумываюсь о том, чтобы вернуться в озеро, но уже рассвет, и от плавания не будет никакого эффекта. Сейчас я всего лишь обычная девушка в холодной-прехолодной воде, и которой следует уже быть дома, в постели.

Не смотря на это, я никогда не болею, и меня не беспокоит до костей леденящий холод, когда я выбираюсь из озера на рассвете, а вода с моих волос капает на голую спину.

Я нахожу полотенце, которое оставила на ветке, вытираюсь и одеваюсь. У меня уходит двадцать минут, чтобы выбраться из леса. Солнце медленно поднимается из-за холмов, освещая мне путь. К тому времени, когда я добираюсь до дороги, оно уже возвышается над горами, полное и круглое, готовое к новому дню. Чтобы вернуться в город, мне потребуется еще тридцать минут. И так каждый день напрасно потраченное время на езду и пешие прогулки. Так много денег, выброшенных на ветер, для заправки автомобиля. Вся моя стипендия уходит на это.

Когда я добираюсь до своей ржавой Тойоте, то поворачиваю ключ в зажигании. Слышу легкое тарахтение, и мое сердце падает. Но затем двигатель возвращается к жизни. Я включаю печку. Меня обдает холодным воздухом, и я жду, пока он прогреется. Я сижу в предрассветных лучах, с включенным двигателем, и мое тело оттаивает.

Наконец, я переключаю передачу и отправляюсь в Сидер Коув.

Глава 3

Если бы в каждом дне существовали тридцать минут, которые я могла убрать из моей жизни, то это был бы обед. К несчастью, я должна использовать карту столовой для оплаты еды. Если бы я могла уговорить свою бабушку давать мне деньги наличными, то предпочла бы заправку или продуктовый магазин. Я могла бы купить там что-нибудь, избежав этих мучительных минут в обеденной очереди в столовой.

Сегодня я стучу картой по идеально чистой столешнице, желая получить свой сэндвич с индейкой и уйти из столовой. Буфетчица практически закончила: она перерезает мой сэндвич на половину и кладет на бумажную тарелку.

Я хватаю тарелку, как только она опускает ту на столешницу. Затем отдаю ее кассиру, который быстро сканирует мою карту и отдает назад. Я засовываю карту в задний карман и направляюсь к двери, уже начиная испытывать облегчение от того, что пытка с покупкой обеда практически закончилась.

С опозданием понимаю, что выбор маршрута не самый удачный. Компания Сиенны – все мои старые друзья – в этом году занимает другой стол. Мое сердце подскакивает к горлу. Я вынуждена идти мимо них.

Я замедляю ход и обдумываю возможность развернуться и убежать прочь. Но затем вижу, как Никки толкает локтем Кристи Экли и указывает в мою сторону. В считанные секунды, они все смотрят на меня.

Я не побегу. И не позволю увидеть им, что я нервничаю. Вместо этого, расправляю плечи и прибавляю шаг, смотря только вперед, сосредотачивая все силы на пустом взгляде, скрывающем истинные эмоции. До свободы остается пятнадцать метров. Дверь манит издалека. Уже близко.

Но я так занята, стараясь не смотреть в их сторону, что ничего не замечаю на своем пути и спотыкаюсь. Я пытаюсь сохранить равновесие, и тарелка выскальзывает из рук. Мне удается не упасть, чего не скажешь о моем сэндвиче, который разлетается на грязном полу.

Все за столом начинают смеяться. Я отказываюсь смотреть на них, потому что мое лицо горит, и мчусь к двери, на этот раз, обращая внимание, что у меня под ногами. Лишь оказавшись у выхода, я оглядываюсь. Это был бумажный пакет. Я едва не разбила себе голову, споткнувшись о пустой бумажный пакет.

Я перевожу взгляд на их стол, и мои глаза останавливаются на единственном человеке, который не смеется. Коуле. Выражение его лица невозможно прочесть, и он сидит совершенно неподвижно. Как всегда, окруженный девушками.

Я открываю дверь и направляюсь на скамейку в дальнем углу двора, окруженную кустами, чтобы у них не было возможности видеть меня из-за своего стола для избранных в столовой.

Затем я ставлю ноги на скамейку, подтягиваю их под себя и обнимаю колени. Прижимаясь лбом к ногам, закрываю глаза и глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.

Я знаю, они винят меня в смерти Стивена. Это мое наказание, и я заслуживаю его. Они обвиняют меня, потому что считают, я должна была каким-то образом спасти его, остановить эту бессмысленную трагедию. Если бы они только знали, что я на самом деле убила его. Что бы они подумали? Их насмешки были бы еще хуже?

Мой живот урчит, а я сижу в одиночестве, надеясь, что никто не смотрит на меня, но боюсь поднять взгляд, чтобы убедиться в этом.

Не знаю, как долго сижу здесь, когда какой-то парень откашливается. На секунду я замираю, но затем неохотно выпрямляюсь.

Коул смотрит прямо мне в глаза. Его взгляд так отличается от тех, которыми меня провожает остальная часть моих бывших друзей. В его взгляде нет ненависти, как у других. Коул ставит тарелку на скамейку, и я смотрю на бутерброд.

– Это неправильно.

Я сглатываю.

– Что?

– То, как они поступают с тобой.

Я наклоняю голову на бок.

– Они ничего не сделали. Это я идиотка, которая споткнулась.

– Я не имею в виду только сейчас. Я имею в виду... каждый день.

– Почему тебя это вообще волнует? Все те же шутки, каждый год. Ничего из того, с чем бы я могла справиться.

Я выше поднимаю голову.

– Почему ты позволяешь им это делать? Почему миришься с этим?

– Потому что я заслуживаю это.

Скрестив руки на груди, он смотрит мне прямо в глаза:

– Никто не заслуживает того, чтобы с ним обращались, как с грязью.

Я впиваюсь в него взглядом, надеясь, что он оставит меня одну.

– Нет. Я заслуживаю. Моя вина в том, что случилось, и они это знают.

– Ты действительно винишь себя?

Тишина длится слишком долго. А затем я отвечаю:

– Да.

– Хм... – Коул вздыхает, но, похоже, не знает, что сказать на это. Он смещает вес, оглядывается на столовую, а затем снова на меня.

– Что ж, приятного аппетита.

Мне хочется что-нибудь сказать, но в голове крутится столько мыслей, что я не могу сформулировать ни одной из них. И прежде чем я успеваю произнести хоть слово, Коул уходит, оставляя меня наедине со своей виной. Я открываю рот, чтобы окликнуть его, но тут же закрываю.

Никаких друзей. Это единственное правило, которое обеспечит остальным безопасность.