Помоги проекту - поделись книгой:
Бернар Клавель
Свет озера
«Где бы вам хотелось жить?» — спросили однажды Бернара Клавеля — одного из самых известных современных французских романистов. Он ответил: «В мире, которому не угрожает война». А на вопрос: «Что вы ненавидите больше всего?» — последовал ответ: «Войну и тех, кто за нее ответствен»[1]. Эти высказывания отражают непримиримую позицию писателя-гуманиста по отношению к страшной угрозе, нависшей над человечеством. Антивоенная тема в той или иной форме, прямо или косвенно проходит через все творчество Бернара Клавеля. В предлагаемом читателям романе «Свет озера» (1977) она занимает центральное место и органично вписывается в общую систему философско-этических взглядов писателя, которые с особой полнотой и обстоятельностью изложены именно в этом произведении. Можно сказать, что «Свет озера» является программным романом как для Бернара Клавеля, так и для целого направления французской литературы 70-х годов, отстаивающего высокие нравственные принципы, противопоставленные безнравственному и приземленному мещанскому миру буржуазного «общества потребления».
«Свет озера» стал важной вехой творческого пути писателя. Это произведение вобрало в себя основные идеи и темы, которые так или иначе затрагивал Бернар Клавель в своих предшествующих книгах. К моменту написания романа он уже был известным писателем и одним из самых читаемых французских романистов. Путь его в литературу был непростым. Бернар Клавель родился в 1923 году в деревне провинции Франш-Конте, в крестьянской семье. С четырнадцати лет он ученик кондитера в Доле, затем стал работать на шоколадной фабрике в Лионе. Во время второй мировой войны Клавель служит в армии, на границе с Испанией. Но когда нацисты оккупируют свободную зону Франции, он уходит к партизанам, участвует в движении Сопротивления, время от времени подрабатывает на крестьянских фермах в горах. В 1945 году он снова в армии. Вернувшись домой, после двух лет разных временных работ устраивается мелким служащим в компанию социального страхования сначала в Вернэзоне, затем в Лионе. Бернар Клавель мечтает стать художником: у него были несомненные способности к живописи. Но терпит неудачу на этом поприще. С 1944 года он начинает писать, но написанное не удовлетворяет его, Клавель сжигает рукописи двух первых романов. Все же ему удается напечатать несколько статей и очерков в лионской прессе. Он посылает свои рассказы Арману Лану и Эрве Базену, которые одобрительно отзываются о них, что придает мужества писателю-самоучке, не кончавшему иных учебных заведений, кроме неполной средней школы. В 1956 году, то есть только в тридцатитрехлетнем возрасте, он публикует свою первую книгу — «Ночной труженик», — где рассказывает, опираясь на свой личный опыт, о человеке, пытающемся стать литератором, несмотря на все преграды и трудности. Он пишет по ночам после тяжелого трудового дня. Спустя год после выхода этой книги Бернар Клавель бросает страховую компанию и переходит работать в редакцию газеты «Лионский прогресс». Журналистику он совмещает с писательством. Книги приносят ему известность и материальную возможность, начиная с 1964 года, стать профессиональным романистом. Он переезжает в пригород Парижа и живет с этого времени только литературным трудом.
В 50–60-е годы Бернар Клавель создает семь повестей, тетралогию автобиографической серии «Великое терпение» (1962–1968, в русском переводе выходила в издательстве «Прогресс» в 1966–1972 гг.), а также рассказы, очерки, статьи, биографии Гогена и Леонардо да Винчи, несколько радиопьес и сказок для детей. Некоторые произведения Клавеля переносятся на кино- и телеэкран. Большим успехом пользуются фильмы, сделанные по его книгам: «Гром небесный» (по повести, опубликованной в 1958 г.), где главную роль исполнял Жан Габен, а также «Поездка отца» (по одноименной повести, вышедшей в 1965 г.) с участием Фернанделя (оба фильма шли на экранах Советского Союза). Но особенно значительный успех, можно сказать, настоящий триумф выпал в 1967 году на долю телефильма «Испанец» по повести, вышедшей в 1959 году (русский перевод повести был напечатан в журнале «Иностранная литература», 1980, № 6, 7). А 1968 год становится поистине «годом Клавеля» — писателю вручают сразу две престижные литературные награды — Премию города Парижа за все творчество в целом и главную французскую литературную премию — Гонкуровской академии — за роман «Плоды зимы», завершающий тетралогию «Великое терпение». В 1971 году Клавель сам становится членом Гонкуровской академии (он вышел из нее в 1977 году в связи с отъездом в Канаду, где и живет в настоящее время).
После 1968 года Бернар Клавель становится одним из самых популярных авторов. Каждая его книга выходит тиражом не менее 100 тысяч экземпляров, почти все произведения переиздаются в массовой серии «Ливр де пош». Клавель покорил читателей не изысканностью стиля и лихо закрученным сюжетом, но достоверностью жизненных ситуаций в своих произведениях, постановкой острых этических проблем. В книгах этого периода он почти не дает места вымыслу, показывает как бы необработанные, сырые «пласты жизни» в их первозданном виде. При этом неизменно ощущается стремление писателя напомнить о существовании простых, подлинных человеческих ценностей, таких, как любовь к детям, к природе, творческий труд, человеческое достоинство и т. п. Бернар Клавель во всех своих произведениях горячо отстаивает твердые нравственные принципы, пишет о высоких душевных качествах людей, наделенных обостренным чувством совести. Основные герои Клавеля — простые труженики: крестьяне, ремесленники, рабочие, по большей части жертвы социальной несправедливости. Он показывает их духовную красоту и моральное превосходство над представителями правящих классов.
Успех книг Клавеля связан также с его творческой манерой, своеобразие и обаяние которой заключается в органичном слиянии безыскусной простоты и глубокого внутреннего драматизма. Он пишет как-то очень просто, неторопливо и обстоятельно, но все им написанное озарено изнутри авторским волнением, тревогой за своих героев, достойных лучшей участи, чем та, что выпала им на долю. Простота и добротность прозы Клавеля привлекла читателей еще и потому, что она резко контрастировала с вычурной изощренностью и формальным экспериментаторством французской литературы 60-х годов. «Среди холодного блеска окружающих нас предметов — дизайнов, лишенных живой материальности и следов человеческого присутствия, — пишет известный французский критик Б. Пуаро-Дельпеш, — книги Бернара Клавеля производят отрадное впечатление хорошо и добротно по старинке выполненной ручной работы»[2].
Читатели увидели в творчестве Клавеля, в проповедуемых им нравственных идеалах, в его манере письма как бы своеобразный противовес царящим в «обществе потребления» суете и бешеной погоне за материальным преуспеянием. Этим и можно объяснить «феномен» Клавеля, его огромный успех у читателей. Надо признать, что в какой-то мере его популярность подогревалась и умелой рекламой издателей, эксплуатировавших этот успех. В прессе всячески подчеркивались оригинальные черты облика самого писателя: самоучка из рабочих стал репортером лионской газеты, выбился в крупные писатели, впервые надел галстук по настоянию жены, когда шел получать Гонкуровскую премию, решительный противник автомобилей (не покупает их, имея уже немалые деньги), живет на лоне природы, почти не бывает в Париже, увлекается лодочным спортом, любит своих детей.
Словом, и сам Клавель, и его творчество стали к началу 70-х годов своеобразным символом антиконформизма, антитехницизма, антиурбанизма, что отвечало настроениям миллионов французов.
Но в 70-е годы Бернар Клавель ломает этот рекламный штамп. Его творчество становится более глубоким по содержанию, шире по своей тематике. От частных конкретных случаев, чаще всего невыдуманных, писатель переходит к созданию произведений обобщающего характера, опираясь уже не на свою биографию, а на исторический опыт народа. При этом сохраняются безыскусная простота письма и подкупающая авторская искренность. Эта новая тенденция в творчестве Клавеля — стремление заглянуть в суть явлений, «копнуть поглубже» — стала в какой-то степени приметой времени. Социально-экономический кризис, сотрясающий Францию, вызвал резкое обострение общественных недугов, обнажил органичное, глубинное неблагополучие самой социальной основы общества, заставил многих людей серьезно задуматься. В периодической печати, в социологической, философской, в политической и даже в религиозной литературе стали широко обсуждаться вопросы глубокого, обобщающего характера: о содержании понятий «прогресс» и «цивилизация», о войне и мире, о судьбах гуманизма и культуры, о цели и смысле общественного развития и, главное, о его философско-этической основе. Нравственная сторона прогресса стала главным предметом раздумий Клавеля. Для него человеческая жизнь священна, и, как пишет Клавель в своей публицистической книге «Писания на снегу» (1977), «любое нарушение этого принципа есть посягательство на прогресс»[3]. Общество оценивается писателем в зависимости от его отношения к личности, к судьбе народной. Но Бернар Клавель не философ, не теоретик. Он подходит к этой проблеме не умозрительно, а с чисто человеческой меркой, исходя из своих личных, субъективно-эмоциональных оценок.
Однажды Бернар Клавель пережил, по собственному признанию, сильнейшее моральное потрясение, оказавшее влияние на всю его дальнейшую жизнь и творчество. Находясь в Швейцарии в 1969 году, он по совету одного журналиста посетил небольшой серый, невзрачный на вид дом в Лозанне, где размещалась частная филантропическая организация «Земля людей», которая уже несколько десятилетий занималась спасением детей в разных уголках мира. Дети эти в основном жертвы войн и голода: раненые, искалеченные колониальной бойней алжирские дети, обожженные напалмом вьетнамские ребятишки, распухшие от голода маленькие жители Биафры и сотни детей из других «горячих точек» планеты. Активисты общества «Земля людей» — небольшая группа бескорыстных энтузиастов — организуют сбор средств в пользу детей, вывозят их из опасных мест, помещают в специальные лечебницы, создают детские дома для сирот. Потрясенный тем, что увидел, Бернар Клавель пишет публицистическую книгу «Избиение младенцев» (1970), где приводит страшные документы об изуродованных детских судьбах, взволнованно рассказывает о том, что делает для их спасения «Земля людей», призывает читателей поддержать благородное дело, жертвовать на него средства. Писатель отдает весь гонорар за книгу на нужды этой организации. Он сам становится одним из ее активистов: едет в Бангладеш, помогает голодающим и вывозит оттуда большую группу детей. Книга «Избиение младенцев» заканчивается следующими словами: «Пытаясь облегчить эти страдания, мы все должны при этом продолжать борьбу за то, чтобы в абсурдном мире, где мы живем, прекратили бы истреблять невинных детей»[4]. Отныне Бернар Клавель ведет эту борьбу и своими активными действиями, и своими произведениями. Конфликт между обществом и личностью предстает перед ним теперь в своей конкретной четкости: «война и дети», то есть самое страшное и самое бесчеловечное проявление общественного зла, обрушивающегося на самое уязвимое и хрупкое, самое ценное, что есть на земле. Нужно разоблачать войну и защищать детей — призывает писатель. Он выпускает резко антивоенные книги, такие, как роман «Когда молчит оружие» (1974) — о трагической гибели крестьянина, который три года воевал в Алжире, не захотел туда возвращаться после отпуска и был убит французскими жандармами, или публицистическое эссе «Письмо человеку в белой фуражке» (1975), разоблачающее милитаристский дух во всех его проявлениях. В эти годы тема безнравственности и бесчеловечности войны постоянно присутствует в интервью, статьях и публичных выступлениях писателя, который много ездит, участвует в различных конференциях и писательских встречах. Он совершает поездку по нашей стране, приветствует миролюбивую советскую, политику.
Гражданская активность Бернара Клавеля позволила ему глубже понять современную действительность и вызвала у него острую потребность найти максимально емкое художественное выражение для серьезного и всестороннего исследования нравственной природы и долга человека в мире. Он обращается с этой целью к историческому роману. И не случайно, ибо жанр этот привлекает в 70-е годы многих писателей и пользуется огромной популярностью у читателей. По справедливому замечанию Ф. С. Наркирьера, «исторический роман переживает во Франции второе рождение»[5]. Широкое обращение к истории было вызвано разными причинами: и стремлением уйти от современности, и идеализацией старых, добуржуазных укладов (что отражало массовое недовольство капиталистическим образом жизни), и попыткой решить с помощью прошлого проблемы сегодняшнего дня. Большое развитие получают во Франции историческая демография, этнология, социальная психология прошлого и т. п. Исследования многих ученых выходят за академические рамки и привлекают внимание широкой публики. Так, например, научный труд историка Эмманюэля Леруа-Ладери «Монтайу, окситанская деревня 1294–1324 гг.» стал бестселлером литературного сезона 1975 года. Бернар Клавель увлеченно читает эти книги историков, где впервые пишут о простых людях, которых прежде не удостаивали вниманием. Он видит в подобных работах «стремление выявить душу народа». В атмосфере такого повышенного интереса к прошлому вполне естественно выглядит обращение Бернара Клавеля к историческому сюжету. Он, как и многие писатели-реалисты 70-х годов (Жан-Пьер Шаброль, Арман Лану, Робер Мерль и др.), ищет в историческом опыте народа социально-нравственную опору для решения важнейших проблем современности, для разоблачения пагубности войн.
Писатель нашел благодатный материал для раскрытия этой темы в истории своей родной провинции Франш-Конте. Ему попали в руки документы по истории одного из городов этой провинции. Их чтение открыло в конкретной достоверности чудовищную трагедию, которую пережила провинция Франш-Конте в XVII веке, когда Франция присоединила ее к себе. Завоевание Франш-Конте осуществляла в 1635–1644 гг. армия Ришелье, состоящая в основном из наемников (шведы, немцы и др.). В те годы провинция принадлежала испанской ветви Габсбургов, военные действия на ее территории представляли собой один из этапов Тридцатилетней войны, в которой Франция выступала против блока испанских и австрийских Габсбургов. Этот частный, незначительный для историков эпизод обернулся страшными бедствиями для жителей Франш-Конте. Их безжалостно истребляли жестокие захватчики, сжигая деревни, разрушая города, убивая ни в чем не повинных жителей. Старики и дети были обречены на голод и вымирание. Свирепствовали эпидемии чумы и холеры. Часть населения бежала через горы в Швейцарию. Многие же взялись за оружие, чтобы оказать сопротивление захватчикам.
В эти трагические обстоятельства и помещает Бернар Клавель героев своих исторических романов «Пора волков» (1976), «Свет озера» (1977), «Воительница» (1978), «Мари — Добрый хлеб» (1980), «Странствующие подмастерья в Новом Свете» (1981). Он создает галерею портретов жителей Франш-Конте XVII века, которые являют собой пример морального величия, нравственной стойкости и самоотверженности на все времена. Писатель назвал эту серию романов «Столпы неба», желая как бы подчеркнуть две стороны изображенных им людей и событий: стоя обеими ногами на земле, герои Клавеля устремлены ввысь, к духовным высотам.
Каждый роман этого цикла может восприниматься как самостоятельное произведение. Серию связывают некоторые общие действующие лица и общие для всех романов идея нравственного совершенствования, защита человеческих ценностей, яростное разоблачение войны. Главный герой трех книг серии — плотник Бизонтен. В романе «Свет озера» он занимает особенно заметное место, писатель показывает его «во весь рост», ибо он воплощает в глазах Бернара Клавеля идеальную модель человеческого поведения. В романе описана история скитаний Бизонтена и его земляков, бежавших из своего родного Франш-Конте от бесчинствующих войск Ришелье, разоряющих край, грабящих, насилующих, рассказано, как горстка людей с огромными трудностями пробирается через горы в кантон Во, в Швейцарию, о том, как благодаря усилиям Бизонтена, благодаря его энергии и настойчивости им удается обосноваться на берегу Женевского озера. Плотник Бизонтен — программный для писателя образ. Он «странствующий подмастерье», то есть, по понятиям того времени, специалист высокого класса. «Любовь к своей профессии, высокое профессиональное мастерство сочетаются в нем с великолепными человеческими качествами, такими, как доброта, мужество, самоотверженность. Герой Клавеля ненавидит войну. Не случайно известный писатель-коммунист Андре Вюрмсер, публикуя в «Юманите» (от 23/V 1977 г.) рецензию на роман «Свет озера», назвал ее «Будь проклята война!». Своими поступками Бизонтен бросает вызов войне, стараясь спасти от нее мирных жителей, помочь людям, попавшим в беду. Во всех трудных ситуациях, всякий раз, когда встает проблема нравственного выбора, Бизонтен находит верный путь, руководствуясь велением своей совести. Писатель избегает громких фраз, восторженных оценок своего героя. Он и в этом романе сохраняет свойственную его творчеству безыскусность повествования, достигает монументальности, эпичности образа простыми средствами, постепенно, шаг за шагом раскрывая характер своего героя, как бы испытывая его во всевозможных обстоятельствах, в столкновениях с другими людьми. Этим объясняется некоторая замедленность действия, неспешность повествования. Автор словно бы желает подчеркнуть особую значительность происходящего, позволяющего постичь не столько конкретные события и быт, сколько бытие людей. Роман до некоторой степени носит характер притчи о том, как остаться человеком в бесчеловечных обстоятельствах, не завыть по-волчьи в «пору волков». И вместе с тем Бернар Клавель доказывает на конкретном историческом примере, что народ в лице его лучших представителей способен даже в пору самых страшных и кровавых событий сохранять нравственную стойкость и человеческое достоинство. «Свет озера», как и другие романы серии, не только исторический роман, но и, по верному наблюдению Л. Г. Андреева, «роман о неодолимой силе добра и мужества простых людей, об эстафете добра, которая должна передаваться из поколения в поколение»[6].
Война обнажает внутреннюю сущность человека, выявляет коэффициент его нравственной силы. Чем острее ситуация, чем более экстремальны обстоятельства, тем выше уровень нравственного подвига. Бернар Клавель постоянно помнит о потрясшей его воображение деятельности организации «Земля и люди», которой он посвятил свою книгу «Избиение младенцев». Искалеченные судьбы ни в чем не повинных детей в его глазах самое страшное преступление милитаризма. У него вызывают восхищение люди, бескорыстно и даже с риском для собственной жизни спасающие детей. В романе «Свет озера» перед читателем предстает такой человек — лекарь Блондель, у которого вражеские солдаты убили жену и ребенка. Однако он не пал духом, его отчаяние находит выход в активных действиях — он ездит по разоренной провинции Франш-Конте, подбирает осиротевших детей, порой израненных, искалеченных, обреченных на гибель, и вывозит их в кантон Во. Его нравственный подвиг, в глазах автора, даже более значителен, чем самоотверженность Бизонтена. Он представляет собой как бы следующую ступень морального восхождения к высотам человеческого духа. Но темным, невежественным людям XVII века человек типа лекаря Блонделя представляется странным, не то одержимым дьяволом, не то святым безумцем. «Я и впрямь безумец, — говорит сам лекарь. — Хочу… отстаивать жизнь в век, когда большинство думают лишь о том, чтобы сеять смерть». Ортанс — молодая, сильная духом девушка, осиротевшая, потерявшая на войне жениха, — восхищаясь Блонделем, восклицает: «А кто знает, может быть, он святой?» Подобная мысль не раз возникает у других людей, наблюдающих за ним. Этими словами дается высшая по тем временам моральная оценка подвига, одушевленного великой и благородной целью человека. Он отдает свою жизнь за людей, во имя спасения детей — будущего человечества, и сама гибель его приравнена к распятию. Клавель показывает, что подвиг Блонделя, как и вообще всякое великое нравственное деяние, не может не оставить следа, не оказать влияния на людей силой своего яркого примера. Война и те огромные бедствия, которые она несет, не могут сломить или ожесточить людей, если они окажутся способными на активные действия ради защиты человека.
Дело Блонделя не умрет вместе с ним, его будет продолжать Ортанс. Она станет центральным персонажем романов «Воительница» и «Мари — Добрый хлеб», где по-новому найдут свое развитие жизненные принципы лекаря Блонделя. Это как бы еще одна ступень на пути «к небу» — не просто спасение гонимых и погибающих, но борьба против тех, кто несет им смерть, против захватчиков. Ортанс возглавит тех, кто будет сражаться, чтобы освободить свою родину.
Писатель верит в силу человеческого духа, в нравственную чистоту и благородство народа. Его роман внутренне полемизирует с распространенным среди многих писателей во Франции убеждением, что из хороших чувств нельзя сделать хорошей литературы. Человек, мол, изначально плох, мерзок или жалок, ничтожен. И, следовательно, литературе ничего не остается, как с горечью это констатировать или погружаться в бездну отчаянья. Бернар Клавель, как подлинный гуманист и демократ, всей душой протестует против такого принижения Человека. Своим романом он утверждает, что человек способен на благородные, прекрасные поступки, на самоотверженность и нравственный подвиг. Он видит свою задачу не столько в изображении в романе исторически конкретных эпизодов и лиц, сколько в создании своего рода модели идеального человеческого поведения.
Роман «Свет озера» всем своим содержанием направлен против эгоистичной потребительской идеологии. В эпоху, когда торжествуют цинизм и холодный рассудочный функционализм, Бернар Клавель напоминает о существовании высоких и бескорыстных человеческих побуждений и призывает своих современников следовать этому примеру. Но главная ценность книги Клавеля — в разоблачении войны в ее самом кровавом, захватническом, колониальном обличье. И хотя военные действия в романе не описаны, перед нами предстают трагические последствия их для мирных жителей, и особенно для детей.
«Свет озера», несмотря на некоторую затянутость повествования и недостаточно динамичное развитие действия, имел огромный успех у читателей, вышел огромным тиражом — более 150 тысяч экземпляров, — что для Франции большая редкость. Такой интерес книга Клавеля вызвала прежде всего потому, что задела «болевую точку» социальной психологии, выявила острую потребность в нравственной опоре, которую испытывают сегодня миллионы жертв безнравственной капиталистической системы. Писатель пытается опереться в своем поиске нравственных истоков на исторический опыт народа. Поиск этот стал характерной приметой французской литературы последнего десятилетия. В конце 70-х — начале 80-х годов выходит немало книг, герои которых — представители трудового народа — хранителя высоких нравственных ценностей. Взять, например, романы Жана Жубера «Красные сабо» (1979), Ж.-М.-Г. Леклезио «Пустыня» (1980), Роже Бордье «Большая жизнь» (1981), «Счастливые времена» (1984), Андре Стиля «Дитя-божество» (1979), Пьера-Жакеза Элиаса «Золотая трава» (1982), Робера Сабатье «Тайные годы жизни человека» (1984).
Роман «Свет озера» сыграл важную роль в развитии этой демократической, антибуржуазной литературы. В нем наиболее развернуто и полно представлена положительная программа защиты человека и человечности в бесчеловечном обществе, потому что герои Клавеля показаны в схватке с самой чудовищной формой проявления этой бесчеловечности — с войной.
Моим друзьям Дюфуру, Реймону, Сотеру.
Братски
1
Бизонтен Доблестный шагал крупно, немного тяжеловато, лодыжки его были обмотаны кусками мешковины, отчего ноги казались неестественно огромными. Да и у всех прочих тоже, поэтому им приходилось на шагу шире расставлять ступни. Лошадям было не так трудно, как людям. Бизонтен, что вел кобыл, запряженных цугом, чуть отошел в сторону. И гаркнул:
— Вот он, великий свет! Клянусь тебе, страна, лежащая внизу, ты такого никогда не видывала!
Он коротко, как-то по-птичьи захохотал и замолк. Лиз, кобылка, запряженная первой, прижала уши и затрясла башкой. Потому что любой звук в этом бескрайнем просторе звучал как лязганье металла.
Пьер Мерсье, шедший впереди, оглянулся и бросил в ответ:
— Что верно, то верно. Прав ты был, что уговорил нас выехать затемно.
Голос его разнесся так далеко, что Бизонтен озадаченно покачал головой.
— Ну и чертовщина! — процедил он сквозь зубы. — До того все здесь, даже воздух, перемерзло, что икнешь — за десять лье услышат!
Клубы пара, слетавшие с губ тех, что вели караван, смешивались с тяжким дыханием лошадей, крупы и бока которых, казалось, дымились. И это дыхание, этот парок расползались белым по белизне плато, вольготно раскинувшегося под белым лунным светом. Ветер стихал, словно придавленный морозом. Он, ветер, взлетел на вершины, чтобы оттуда продолжать свой путь, и, конечно же, это он раздувал и без того яркое сияние звезд.
Бизонтен остановился. Леса долины Жу были уже далеко позади, но ему почему-то почудилось, что черные их верхушки укоризненно покачивают головами. Он пробормотал про себя:
— Сосна — она дерево гневливое.
Все, что было здесь живым: люди, животные, дальний лес, тени лошадей, повозок и людей, — казалось не столь живо, как сами небеса. Такое небо редко доводилось видеть Бизонтену, даже ему, столько раз шагавшему по дорогам глубокой ночью. Чуть с сумасшедшинкой небо, все в буйном разливе трепетного золота. Так и думалось: а вдруг оно возьмет и начнет сыпать не снег, а звезды; а что, если всю землю вовлечет оно в эту неоглядную круговерть огней. Хотя ветер вздыбился над этой тишью, он только нагнал света, рождающего музыку, и от нее становилось разом и весело и тревожно.
Радостью Бизонтена было двигаться вперед. После нескончаемого сидения в вечном полумраке, под сводом сосен, он вновь ощутил в себе эту жажду дороги, какую познал в первые годы бродячей своей жизни. А нынче ночью его палка, палка странствующего подмастерья, и узел со всеми его пожитками лежали в повозке, но в повозку он не сел, все шагал рядом.
А вот тоскливый страх давил сердце — оттого, что не один он пустился в путь. Ведь это он уговорил отправиться с ним вместе тридцать человек. Он знал край Во. И с жителями Во долго трудился вместе. Славные это люди, одно плохо — власти у них строгие. Как поведут себя жандармы, когда перед ними появится неизвестно откуда взявшаяся целая вереница повозок? Можно ли пробраться через границу там, где ее охраняют не слишком тщательно? А эта вот дорога, куда она ведет? А дорога между границей и городом Морж, где Бизонтен рассчитывал сделать привал?
Сейчас самое главное — избегать больших дорог. А эшевен из Шапуа, который возглавлял их кортеж вместе со своей супругой и племянницей, хорошо знал плато и склон Боннево и даже долину Ду. Вот почему он в своей повозке впереди, а Бизонтен пусть идет замыкающим и пусть его мешок с инструментом, закинутый в последнюю повозку, ждет на тот случай, если произойдет что-нибудь с одной из последних повозок. Сразу же за эшевеном господином д’Этерносом едет повозка Бобилло, сапожника, с женой и двумя малышами. А за ними семья Бертье, семья Фавров, семья Рейо, еще дальше — верзила Сор
Таков народ, о коем Жак д’Этернос взял на себя заботу, но Бизонтен Доблестный чувствовал себя чуточку ответственным перед этими людьми, раз он сам решил и сам подготовил этот отъезд.
Высоченный подмастерье подбросил закутанным носком ноги комок снега, рассыпавшийся лунной пылью.
— Вот было бы славно, если бы этот чертов осел, этот упрямец возчик из Эгльпьера, был с нами! Он-то знает здешние края, как я — свои пять пальцев. Раз уж такой парень решил остаться, несмотря на эту поганую войну и голодуху да еще чуму вдобавок, значит, какая-нибудь потаскуха здорово ему в печенки въелась. Видать, баба знатная!
Девять повозок, тащившиеся впереди, казались на блестящем снегу огромной черной гусеницей. Скользили они на длинных полозьях, стягивавших ненужные сейчас колеса, скользили в какой-то иной, нездешний мир. Когда обоз огибал очередной выступ горы, подмастерье на краткий миг видел, как резко выделяется он на фоне неба, влача за собой собственную вытянутую тень.
— В иные минуты, — пробормотал он, — то, что видишь въяве, чертовски похоже на твои грезы.
За довольно легким спуском начинался крутой подъем, и приходилось крепче держать вожжи своей упряжки. Но потом, когда вновь началось однообразное движение по плато, Бизонтен вдруг судорожно расхохотался, но тут же усилием воли сдержал смех.
— Неплохую шуточку я им преподнесу!
Ему представилось, какие физиономии скорчит эшевен, да и все прочие тоже, когда на первом же привале он откроет им тайну, что Матье Гийона с ними нету, когда сообщит, что тот, надо полагать, сладко заснул и свалился, мол, с повозки в снег.
Но он тут же осудил себя за этот смех. Прямо перед ним ровной поступью шагал Пьер. Тоже возчик, как и Гийон, а кем же он ему доводится? Может, двоюродный брат или друг? Бизонтену ничего известно об этом не было, но все равно они близкие люди. А вдруг Пьера огорчит эта новость. И его сестру Мари с темным и глубоким взглядом, которая недавно потеряла мужа, стеклодува из Лявьейлуа. Бизонтен с Гийоном вместе вырыли ему могилу. Бедная женщина, да еще на руках двое малышей!
Нет, нет, нельзя же, в самом деле, причинять боль этим двоим, такими вещами не шутят. Впрочем, возможно, Пьер и Мари уже знают, почему Гийон их оставил.
— Тот возчик, — пробормотал Бизонтен, — был парень хоть куда! И в любом деле хорош. Да что там, ремесло в руках имел! Как наш Бобилло или дядюшка Роша. Не простой крестьянин… И кто больше его по белому свету скитался? Такие понимают, что белый свет — это тебе не четыре акра. Я его не так давно знаю, но если в один прекрасный день он отыщется…
Но надежда эта была слишком слабой, чтобы вернуть радостное настроение. Он как бы воочию увидел сейчас взгляд Гийона в ту самую минуту, когда тот объявил ему о своем решении, и его словно в сердце толкнуло, понял сразу, что, если даже дело идет о бабенке, все это куда серьезнее.
— Не просто же он о бабских ляжках загрустил. Возможно, тут целая трагедия… С войной связанная. Поди знай!
Даже как-то морознее стало. Да и свет вроде показался не таким красивым, как раньше. А он был все такой же, все так же струился вдоль плато, как в прошлую ночь, когда Гийон помогал ему грузить на повозку все его, Бизонтена, железяки. Так отчетливо вспомнилась ему та минута, когда оба они взглянули в глаза друг другу и обоим подумалось об этом их отъезде на самом переломе ночи. И вдруг услышал голос возчика:
— А знаешь… я… я с вами не поеду.
И потекли мгновения, до странности пустые. Но тут в повозке Пьера закашлялся ребенок. Плотник поднял глаза, и ему почудилось, будто на их повозке дрогнули задние половинки парусины. Уж не подсматривала ли за ним женщина? Или, может, хочет сама убедиться, что Гийон здесь, с ними? А может, есть у нее причины тревожиться?
И в то же самое время, опасаясь той минуты, когда придется объявить своим спутникам эту новость, Бизонтен ощущал настоятельную потребность облегчить душу.
— Эк тебя любопытство грызет, — буркнул он, — надеешься, что они тебе такого нарасскажут… Сволочь ты!
Прошагав немного в молчании, он принудил себя следить за ходом повозок, превращенных в сани, лошадей с неестественно огромными ногами, обмотанными тряпьем, за фигурами возчиков, напяливших на себя самую теплую свою одежду. Шестой повозкой правила женщина.
— Ясно, этот дылда Сора опять дрыхнет. Другого такого лодыря на всем свете не сыщешь. Одно хорошо, не орет по-пустому во всю глотку!
Он снова оглянулся, чтобы еще раз измерить взглядом пройденный путь, но не без тайной надежды увидеть на этой снежной белизне силуэт Матье.
Никого. Сверкающий снег, горбясь волна за волной, шел до самого леса, а лес отсюда казался полоской сажи, промазанной между небом и плато. Не сдержавшись, Бизонтен окликнул:
— Эй, возчик! Не пора ли дать лошадям отдышаться?
Пьер шепнул что-то чуть ли не в ухо своей лошади, потом закинул поводья на хомут и остановился, поджидая Бизонтена.
— Да подъем-то невелик, — ответил он. — Могут еще лошади идти. Видишь, я Бовара отпустил, а он хоть бы что, знай идет себе. Прямо скажу, зверина что надо!
— И ты, я вижу, ему что-то на ухо шепчешь. Вроде меня, вот я тоже со своими деревяшками разговариваю, выходит, у тебя тоже свои секреты.
Паренек принялся беседовать о своих лошадях, и Бизонтен слушал его с тем же удовольствием, с каким он слушал всех, кто умел говорить о своем ремесле. Пьер сравнил свою работу лесного возчика с длинными перевозками гужом.
— К животным привыкнуть надо, — сказал он. — Спроси-ка сам у Матье… Он все до тонкостей знает, в такую даль ходил.
Ткнув пальцем в направлении повозки Бизонтена, он добавил:
— А пока он, Гийон, небось дрыхнет. После остановки он тебя сменит. Тогда ты поспишь чуток. Я-то еще долго могу идти. Я не устал.
Бизонтен едва удержался, чтобы не сказать ему, что Гийон их бросил, но он промолчал. Чем больше он размышлял, тем больше ему казалось, что Пьер и его сестра будут огорчены этим отъездом. Потому-то лучше объявить об этом всем спутникам разом и как можно позже.
Он посмотрел на Пьера, тот тоже повернул голову, и глаза их встретились. И оба обменялись быстрым и теплым взглядом. Улыбнувшись, Пьер проговорил:
— А хорошо все-таки вот так нам, мужчинам, втроем ехать. Знаешь, я очень этому рад.
У Бизонтена не хватило мужества солгать. Он подмигнул, и Пьер, ускорив шаги, догнал свою повозку. Когда он подошел к Бовару и взял его под уздцы, Бизонтен услышал голос Мари, приоткрывшей спереди парусину:
— Поправь-ка свой плащ как следует!
Пьер отбросил на спину грубый капюшон, какие в обычае у возчиков, лоснящиеся кожаные лямки были переплетены на плечах. Юноша обернулся и возразил:
— При ходьбе так скорее вспотеешь!
— Это-то верно, только смотри не простудись. Нас еще много чего впереди ждет!
Время текло вровень со скрипом полозьев по твердому насту, позвякиваньем сбруи, легким поскрипыванием снега под шагами и жалобным кряхтением повозок, так что Бизонтен насторожился. Когда они выбрались из леса под оглушительное хлопанье кнутов и ругань возчиков, три пса вели себя совсем как люди. Но, вступив на великую необъятность долины, они, видимо, испугались пространства и света, примолкли и шагали рядом с повозками, опустив морду и поджав хвост. Время от времени один какой-нибудь пес отбегал в сторону, принюхивался к заснеженному кустику и, подняв заднюю ногу, ронял три капельки, и от них на мгновенье подымался парок.
Взбирались на взгорье медленно, холмы становились все круче, приходилось огибать скалы и рощицы, придавленные снегом. Казалось, что деревья с уже облетевшей листвой и одинокие сосны принесло сюда как черно-серые обломки кораблекрушения и их словно бы все еще носило по этим белоснежным волнам.
Бизонтен поднял глаза к небу, там, в самой гуще мрака, темнело подножие горы, через которую им предстояло перевалить и которая вырастала с каждой минутой. Звезды ярко мерцали и, казалось, жались одна к другой, так что подмастерье вдруг вспомнил, как однажды вечером ему примерещилось, будто он один на берегу моря, в каком-то ином мире, отрезанном от людей и от их земли, но все-таки люди здесь были. Вот к этой-то совсем иной вселенной они и стремятся. Без сомнения, там они совсем затеряются, вместе со своими повозками, лошадьми, со своими надеждами и воспоминаниями.
2
Чем дальше на восток продвигались повозки, тем холмистее становилась местность, и все чаще попадались им теперь не спуски, а подъемы. Темные рощицы сосняка все смелее выходили на плато. Там дальше, за этими сверкающими складками земли, подымалась гора. Она вбирала в себя весь нижний край неба, мглу, и звезды, и лунные тени, и лунную пыль.
Здесь ветер — не то что в долине, — казалось, водит фуганком по снегу. Срезая пласты снега и обнажая утесы, а также и пни, он превращал их в прямоугольные длинные сугробы. Да и обоз, судя по звукам, двигался вразнобой. Все чаще щелкали кнуты. Чаще раздавалась ругань. Наконец с передней повозки до самой последней пронесся приказ, и все остановились.
Бизонтен подошел к кузнецу и спросил его:
— Стоянка здесь будет или нет?
— Нет, — ответил старик, хрипло дыша. — Но медлить нам тоже нельзя. Как раз сейчас мы пересекаем дорогу на Фрасн.
Он откашлялся, сплюнул, потом снял шапку и отер лоб рукавом.
— Сколько уже лет я таких расстояний не одолевал, — проговорил он.
Передние повозки качнулись, тронулись с места.
Когда Бизонтен дошагал до своей повозки, полотнище приоткрылось и Мари, высунув голову, спросила:
— Это уже Во?
От громового хохота подмастерья Бовар испуганно тряхнул хомутом. Пьер тоже рассмеялся.
— Черт побери, — сквозь смех сказал Бизонтен, — видно, твоя сестрица нас птицами считает.
И он начал хлопать себя руками по мокрым полам плаща. Мари взглянула на него, и он впервые заметил, как по ее губам скользнула улыбка.
Дорога становилась все ухабистее. Ездовые крепко держали лошадей, так как под покровом снега не было видно неровностей почвы. В одной из передних повозок захныкал ребенок. Наверное, младенец четы Бертье.
— Только бы ребятишки выдержали дорогу, — буркнул Бизонтен. — Все-таки, черт возьми, риск немалый.
Мари крикнула брату:
— Останови лошадей. Меня совсем растрясло, я лучше пешком пройдусь.
Почти все женщины уже вышли из повозок. Пьер придержал Бовара, но все-таки заметил сестре:
Поделиться книгой: