Служители зла

Нелады в доме Шамайтиса? Два старых человека, проживших вместе такую долгую жизнь... Странно! И потом, какое это имеет отношение к случившемуся на даче?

Словно разгадав недоумение Юшкаса, прокурор пояснил:

— Я хочу, чтобы вы были в курсе всех вопросов, которые могут у вас возникнуть по ходу следствия. Кстати, этими вопросами могут заинтересоваться и товарищи из Комитета. Так вот. Я наводил справки в Академии, в университете, где преподавал профессор. Последние годы он работал над книгой о католической реакции. По-моему, это немаловажная деталь, товарищ Юшкас, как вы считаете? — прокурор улыбнулся. — Видите, вы меня настолько убедили вашими доводами, что весь дальнейший ход расследования я теоретически строю, исходя из ваших концепций.

Он поднялся из-за стола. Подошел к Юшкасу и обнял его за плечи.

— Действуйте, Ивар. Знакомство с Шамайтисами облегчает вашу работу.

...Смерть мужа потрясла Марию Шамайтене. Но эта сухонькая, седая женщина не плакала, не билась в истерике, а закрылась в своей полутемной комнате и не выходила оттуда несколько суток. Только приезд Ивара Юшкаса нарушил ее затворничество.

Мария Шамайтене встретила Юшкаса приветливо. Вглядываясь близорукими глазами в этого невысокого человека с небольшим шрамом на худощавом, чисто выбритом липе, с орденскими планками возле карманчика темно-синего пиджака, она невольно старалась представить его себе таким, каким он был в пору своей юности, в дни веселых игр и забав с ее дорогим Юргисом. Что-то в нем напоминало ей сына: такие же светлые волосы, улыбка, та же стремительность движений... Что ж, спрашивай, милый Ивар, старая Мария ответит на любой вопрос, расскажет все, что знает.

Но Юшкас ни о чем не спрашивал. Медленно, неторопливо текла беседа. Воспоминания о далеких годах сменялись разговором о делах сегодняшних, о последних днях жизни и работы Альберта Шамайтиса. И только когда Юшкас повел речь о трагической смерти старого профессора, Мария преобразилась. Она подняла дрожащую руку и заговорила так, будто произносила заклинание:

— В смерти Альберта мы все видим волю всевышнего. Мой муж был грешен. И я скорблю, что он, не успев раскаяться, ушел из этого мира. Я молюсь за него и буду молиться до конца дней своих. — Широким, размашистым жестом Мария осенила себя крестом.

Юшкас не перебивал. Он смотрел на старую женщину, говорившую исступленно, самозабвенно. Он начинал понимать, что перед ним — религиозная фанатичка.

В этот день Ивар Юшкас недолго сидел у тети Марии — так по старой привычке он называл ее. Выйдя из дома, он несколько раз вдохнул полной грудью свежий воздух и провел рукою по лбу, словно отгонял неприятные видения.

На утро следователь был приглашен к сотруднику Комитета государственной безопасности. Он остался доволен большим и содержательным разговором с полковником Алексеем Николаевичем Беловым и в докладе прокурору охарактеризовал его коротко и ясно:

— Очень толковый и знающий человек!

Из беседы с полковником Юшкасу особенно запомнились слова:

— Товарищ Юшкас, давайте на минуту раздвинем служебные рамки, подумаем, порассуждаем — не является ли гибель Шамайтиса еще одним звеном в борьбе реакции против сил прогресса и демократии? Есть кое-кто среди нас, кто говорит о возможности идеологического сосуществования. Мне представляется, что гибель Шамайтиса — трагический и отрицательный ответ этим людям.

После беседы с Беловым Юшкас опросил людей, знавших профессора, бывавших в его доме, живших по соседству в городе и на даче, ознакомился с опубликованными трудами ученого, несколько раз долго и задушевно беседовал с Катре, приходящей домашней работницей семьи Шамайтис. Юшкас старался выяснить, как жил погибший, кто интересовался его жизнью, его работами... Словом, он делал все то, что должен в таких случаях делать следователь, если он пытлив и настойчив.

Да, теперь Ивар Юшкас был твердо уверен в правоте слов прокурора о неладах в доме Шамайтиса. Больше того, следователь начинал постепенно проникать в тайные причины разлада старого профессора с женой. Поэтому он даже не удивился, когда в одно из посещений квартиры вдовы Шамайтис, просматривая бумаги покойного, обнаружил в ящике письменного стола скомканную записку такого содержания: «Сегодня день святого Юргиса. Напоминаю тебе об этом. Прошу посетить костел или помолиться со мной и с отцом Августином. Выполни свой долг католика. Сделай это, если не ради себя и не ради меня, то хотя бы в память о покойном сыне. Ведь нашего мальчика тоже звали Юргисом. Мария».

Задумавшись, Юшкас долго сидел за письменным столом. «Юргис! Друг детства, фронтовой товарищ! Память о нашей дружбе тоже обязывает меня разгадать, кто и зачем убил твоего отца».

Короткая записка Марии мужу... Видимо, этот способ общения между супругами стал постоянным и почти единственным. Уже давно каждый из них жил своей обособленной жизнью; уже давно они перестали понимать друг друга. Старики жили в одной квартире, под одной крышей, изредка встречались за обеденным столом, но были чужими.

И сейчас, глядя на эту скомканную записку, подтверждавшую все, что он узнал за последние дни, Юшкас, как открытую книгу, читал семейную хронику Шамайтисов.

...Много лет назад Мария, юная племянница литовского ксендза Дедюласа, вошла в этот дом на Погулянке как супруга талантливого ученого-историка Альберта Шамайтиса. Она любила мужа, восхищалась его работами по истории Литвы, преклонялась перед его авторитетом. Мария много читала, но в библиотеке своего дяди она привыкла видеть только богословские книги Даукша, Бреткунаса, Ширвидаса. Библиотека мужа была совсем иной.

В те далекие годы ее удивляли некоторые страницы в рукописях мужа, которые она изредка просматривала, пугали своей резкостью его иронические фразы по адресу святой церкви. Но она успокаивала себя тем, что просто многого не понимает. Посещая дом дяди, бывшего тогда настоятелем костела, Мария выслушивала много неприятных отзывов о своем муже, которого старик Дедюлас считал неверующим, богохульником и за которого, если бы он это знал раньше, никогда не выдал бы свою племянницу. Эти злые и страшные слова старика стоили Марии многих бессонных ночей и обильных слез.

Текли, как воды Немана и Нериса, годы и годы... Пронеслись, прошумели над Литвой грозы и бури. Кончилась война. Снова вернулась жизнь на землю древней Литвы.

Смерть сына не сломила Альберта Шамайтиса. Только прибавились морщины на лице, да слегка согнулась спина. Зато как молодел он, как светлели его глаза во время чтения лекции в университете, какой неуемной силой и железной логикой были насыщены его статьи и научные исследования. А Марию Шамайтене уже ничто не радовало. Постарело, сморщилось ее лицо. Из жизнерадостной, красивой женщины, она превратилась в больную шестидесятилетнюю старуху, переставшую понимать мужа и находившую утешение только в молитвах и богослужениях.

Когда был жив Юргис, Мария делила свои привязанности между семьей и церковью, но после гибели сына она все свои помыслы, все свои желания и чувства отдала церкви. Раньше лишь Юргис был тем звеном, которое связывало семью. Теперь этого звена не стало.

У старого профессора не было даже неприязни к жене. Осталась только обида на самого себя за то, что не хватило сил переубедить, перевоспитать Марию; тяготила горечь ощущения, что в свои семьдесят лет он — гость в собственном доме.

Небольшой особнячок профессора Шамайтиса был как бы разделен на две половины. В одной жил и трудился профессор, в другой доживала свой век жена. Мария истово молилась, чаще всего в обществе таких же, как и она, ревностных католичек и настоятеля костела отца Августина.

Прошло то время, когда Альберт Шамайтис пытался вырвать свою жену из-под влияния церкви, когда он часами рассказывал ей о мрачной роли католицизма в истории родной Литвы. Нет, на Марию не подействовали ни факты, ни увещевания, и теперь, состарившись, с каждым годом, с каждым месяцем она все больше уходила в этот чуждый профессору мир фанатичных приверженцев и служителей церкви, в мир сумрачной мистики и богослужении.

Семья раскололась. Профессор вообще перестал бывать на половине жены, уединился в своем кабинете. Он спешил, торопил самого себя. Жизнь подходит к концу, а еще многое не сделано. Надо успеть закончить большой труд, в который Шамайтис стремился вложить всю свою энергию, богатейший жизненный опыт, огромный фактический материал, неотразимую логику и главное — всю страсть, весь огонь своего уже усталого, но по-прежнему молодого сердца.

Этот труд Альберт Шамайтис задумал много лет назад. Уже давно его занимала мысль написать книгу, в которой разоблачалось бы истинное лицо католической церкви. Ему хотелось убедительно показать, что церковь — враг науки и прогресса, что она дурманит и обманывает людей, а реакционные круги католицизма стали центром мракобесия, изуверства, политических интриг и международного шпионажа.

Теперь Юшкас хорошо понимал, почему старый профессор так рано, без жены, уехал на дачу. Ему стало невыносимо тяжело в доме. Ему нужен был другой воздух, нужны были спокойствие и одиночество. Только так, без помех и нервной взвинченности, мог он заниматься своим делом, представлявшимся ему очень важным и необходимым.

Однако, поняв это, Юшкас пока что безуспешно пытался найти связь между личной трагедией старого Шамайтиса и тем, что произошло на даче в холодную, дождливую ночь.

ОТЕЦ АВГУСТИН НЕГОДУЕТ

Недели за три до описываемых событий с Марией Шамайтене в костеле случился обморок — переутомилась она за последние дни. Но старухи шептались вокруг, что бог наказывал ее за грехи неверующего мужа...

Утром в костеле было сумрачно и прохладно. Торжественную тишину нарушали гудящие звуки органа и протяжное пение невидимого хора. Мелодия словно лилась откуда-то сверху и замирала в самых дальних и темных углах храма.

Мария прошла к скамьям, но не села на свое обычное место, а опустилась на колени в стороне, низко наклонила голову и привычно зашептала молитвы.

Так она простояла долго-долго, не в силах подняться и дойти до скамьи, А когда, наконец, попыталась встать, все потемнело, поплыло перед глазами, и Мария, тихо вскрикнув и взмахнув руками, упала на холодные каменные плиты иола.

Очнулась она на скамейке. Вокруг стояли со скорбными лицами отец Августин и несколько старушек, постоянных посетительниц костела. Они брызгали в лицо Марии водой, смачивали виски какой-то остро пахнущей жидкостью. Увидев, что женщина пришла в себя, старушки обрадованно закивали головами, перекрестили ее и, по знаку ксендза, засеменили к выходу. Августин же присел рядом и участливо спросил, как она себя чувствует.

Мария не разобрала, о чем спрашивал ксендз. Вопрос прозвучал откуда-то издалека. Первое, что услыхала она, очнувшись, была музыка. Орган наверху звучал все так же тихо и торжественно, все так же протяжно и печально пел хор. И женщине показалось, что это отпевают ее, уже собравшуюся кончать грешное земное существование.

— Как вы себя чувствуете? — повторил вопрос Августин.

— Спасибо... Голова кружится... И слабость... Видно, господь бог за грехи наказывает.

— Все мы грешны перед богом, — сдержанно сказал ксендз, запрокидывая голову к куполу. — И бог же дает нам силы смиренно служить ему, искупать грехи свои... Вам уже лучше?

— Да, лучше... Спасибо, отец Августин.

— Молитва подкрепит твои силы, — проговорил настоятель, переходя на ты, как он обычно разговаривал с верующими. — Пойдем, если можешь. Нам по пути... Я провожу тебя.

Мария, держась за скамью, с усилием поднялась на ноги и медленно пошла к выходу. За ней неслышно двинулся Августин.

— Мы, верующие, часто несем на себе тяжесть грехов ближних наших, — бережно поддерживая женщину, заговорил ксендз, когда они шли по улице. — Ты, Мария, чиста перед богом и святой церковью. Душа твоя открыта для благости и милосердия всевышнего, но твой муж... Его душа до сих пор черства, его ум до сих пор служит не богу, а...

Августин замолчал, и Мария со страхом поглядела на него. О чем он хотел сказать? Уж не о том ли, что ее Альберт служит дьяволу?

— Ты мне уже не раз говорила, — продолжал ксендз, — что Шамайтис пишет книгу. Ты читала ее?

— Нет. Что я в этом понимаю? К его бумагам я не прикасаюсь.

— Правильно делаешь, это греховные писания... Но как истинная дочь церкви, ты должна знать, что делается в твоем доме. Ведь у тебя бывают верующие...

Мария на секунду остановилась и с трудом передохнула.

— А что я должна сделать, отец Августин, что? — спросила она и снизу вверх взглянула на него.

Высокий, тощий, со строгим, бледным лицом, на котором выделялся длинный хрящеватый нос и блестели большие, почти немигающие глаза, он всегда внушал Марии необъяснимый страх и благоговение. Он напоминал ей святых мучеников, о которых она много читала. В словах ксендза всегда были скрыты какие-то недосказанные мысли, поучения, требования.

Августин ничего не ответил на вопрос, а переспросить она не решалась. Так, молча, они прошли еще два квартала и остановились у дома Шамайтисов. И только здесь, возле чугунной калитки палисадника, ксендз пояснил:

— Святая церковь должна знать козни врагов своих. И ты, Мария, обязана помочь в этом.

— Я готова, святой отец, сделать все, что в моих слабых силах.

— Не сомневаюсь, Мария...

Августин потрогал рукой ограду палисадника, будто пробуя ее прочность, и, пристально глядя на Марию, тихо, но твердо сказал:

— Я сам, как слуга церкви и бога, познакомлюсь с сочинениями твоего мужа. Возьму этот грех на себя. Да простит мне святой апостол Петр!

— Но как же... как же это сделать?— испуганно проговорила Мария.

— Когда твоего мужа не бывает дома?— вместо ответа спросил ксендз.

— По средам он уезжает с утра... в библиотеку... А приезжает под вечер.

— Значит, завтра? Хорошо. Я приду. Ты проведешь меня в кабинет мужа и покажешь его бумаги.

Старуха побледнела. Еще никто никогда без разрешения профессора не входил в его кабинет, не садился за его письменный стол. Сама она в последние годы только иногда, украдкой, на несколько секунд, входила в эту комнату, похожую на библиотеку, чтобы положить очередную записку или взять деньги, которые профессор регулярно, каждый месяц, оставлял на письменном столе. Всю домашнюю работу для Шамайтиса выполняла домработница Катре. Она убирала комнату, подавала еду, стирала белье. Через нее Мария узнавала, что делает муж, какое лекарство заказал в аптеке... Так сложилась жизнь в доме Шамайтисов, и изменить ее уже нельзя было: этого не могла сделать Мария, этого не хотел ее муж.

Колебание старухи не укрылось от внимательного взгляда Августина. Он положил руку на ее плечо и строго спросил:

— Готова ли ты?

— Я готова, — прошептала она.

— Так пусть сомнения не тревожат твое сердце. Завтра утром жди. До свидания, Мария.

Августин снова в знак прощания притронулся к плечу Марии, потом перекрестил и медленно удалился. Прижав руки к сердцу, преодолевая слабость и головокружение, Мария глядела ему вслед.

...Августин пришел утром, через полчаса после ухода Альберта Шамайтиса. Встретив ксендза и усадив его на плюшевый диван под картиной, изображающей распятие Христа, Мария позвала Катре и поручила ей сходить на базар за продуктами. Мария не хотела иметь лишнего свидетеля, а то, чего доброго, эта глупая женщина, беззаветно преданная хозяину, проговорится о посещении его кабинета посторонним человеком.

Когда Катре ушла из дома, Августин спросил Марию, как она спала и как сегодня себя чувствует.

— Спасибо, — ответила Мария. — Я много молилась и просила бога послать мне силы.

— Молитва — лучшее средство для исцеления всех недугов, — проговорил ксендз, вставая, и сразу же перешел к делу: — Ты знаешь, зачем я пришел. Веди меня в кабинет мужа.

Прежде чем войти, Августин помедлил, чуть прикрыл глаза и только после этого перешагнул порог. Быстрым, внимательным взглядом он окинул комнату с двумя узкими, длинными окнами, сквозь которые пробивался скупой свет серого, хмурого утра. Вдоль стен возвышались стеллажи с книгами. Книг было так много, что они лежали на полках, на диване, на стульях, даже на полу. Профессор разрешал Катре только смахивать пыль с книг, но категорически запрещал трогать их и перекладывать с места на место. В этом кажущемся книжном хаосе он чувствовал себя вполне уверенно. Любую нужную ему книгу профессор находил быстро и безошибочно.

Августин осторожно, чтобы ничего не задеть, прошел к письменному столу. Здесь, с правой стороны, лежала толстая рукопись.

— Это? — спросил он, указывая на стопу бумаги.

— Наверно... Посмотрите...

Когда Августин садился в кресло, слегка заскрипели пружины. Их звук царапнул Марию по сердцу. «Неужели так угодно богу?» — мелькнула мысль. Но разве может она противиться просьбе Августина? Нет, не может. Мария села на стул возле двери и молча наблюдала за ксендзом, а тот пододвинул к себе рукопись, надел очки и открыл первую страницу.

«Спрут», прочитал он заголовок книги, и лицо его сразу же стало напряженным и злым.

Августин понимал, что за короткое время, имеющееся в его распоряжении, невозможно прочитать всю рукопись. Поэтому он торопливо стал листать ее, прочитывая лишь названия глав, изредка задерживаясь на отдельных абзацах. Из всего того, что удалось просмотреть в первые же несколько минут, ему стало ясно: профессор Альберт Шамайтис поднял руку на католическую церковь, поносит и хулит ее, открывает простым верующим такие тайны, которые могут отвратить их простодушные сердца от князей церкви.

— О Иезус-Мария! — чуть слышно проговорил Августин, и от этих привычных слов, которые Мария сама произносила ежедневно по многу раз, она вздрогнула и перекрестилась.

— О Иезус-Мария! — тихо, как эхо, повторила она, тяжело вздыхая и в то же время прислушиваясь, не возвратилась ли с базара Катре.

«История католицизма в Литве», — читал Августин названия глав. — «Князья церкви, отцы тьмы», «Святой престол и его тайны», «Враги культуры и науки», «Лживые молитвы и черные дела»...

Лицо Августина покрылось красными пятнами. Он бегло прочитывал страницу за страницей, изредка мельком взглядывал в сторону Марии и снова углублялся в чтение.

Время идет, надо спешить. Подагрические узловатые пальцы ксендза переворачивают листы рукописи. Вот эта глава только начата, но пройдет немного времени, страниц станет больше, значительно больше. Скоро будет закончена и вся эта проклятая книга. О, Шамайтис заслуживает не только проклятия, но и кары господней, и пусть эта кара как можно скорее падет на голову богоотступника.

Августин задыхался, ему сделалось душно, его давила ненависть. Большие, костистые, крепко сжатые кулаки ксендза лежали поверх рукописи, и Мария, вытянув шею, с удивлением и страхом смотрела, как они вздрагивают и шевелятся.

А отец Августин читал начало пятнадцатой главы, читал и не мог оторваться. Буквы прыгали перед глазами.

«Все, что написано в этой книге, — так начиналась пятнадцатая глава, — правда. Она не только свидетельствует — она обвиняет!»

Августин перевернул несколько страниц и продолжал читать. «Святые» отцы католицизма цинично заявили: «Мы заключили бы договор с самим дьяволом, если бы это послужило интересам католической церкви...». Кому не известно, что католическая реакция была тесно связана с итальянским и германским фашизмом, благословляла все его черные дела, сотрудничала с гестапо. Во время последней кровопролитной войны, в которой гибли миллионы людей, она раздувала смрадное пламя этой бойни и оправдывала все преступления и зверства фашистских орд... Католическая реакция призывала католиков предавать свое отечество и помогать немцам. Пусть мой родной литовский народ знает, что осенью 1941 года, когда фашистские полчища уже топтали нашу советскую землю, тогдашний глава литовской католической церкви архиепископ Цвирескас получил директиву о том, что «обязанность всех духовных лиц — всеми силами помогать немецкой армии и немецким военным властям».

Ксендз судорожно проглотил слюну. Мария, услыхав стук входной двери, вздрогнула и встала.

— Отец Августин, — сказала она испуганным шепотом.

— Да-да, — понял ее ксендз.

Он быстро сложил бумаги, встал и вышел из комнаты. У него был, как обычно, суровый и бесстрастный вид. Мария поспешила за ним и тихо прикрыла дверь кабинета.

Через два дня отец Августин снова пришел навестить больную. Расспросил о здоровье, посоветовал уповать на бога, а потом, прикрыв глаза и закинув голову, долго беззвучно шевелил губами. Очевидно, молился за здоровье Марии.

Кончив молитву, отец Августин вытер лицо белоснежным шелковым платком и спросил, ушел ли из дома профессор.

— Да, ушел, — слабым голосом ответила Мария.

— Я хотел еще раз поговорить с тобой о нем. Твой муж — великий грешник. Его пером водит рука дьявола... Его книга — преступление перед церковью и богом...

Мария ждала этого разговора, и все же слова ксендза привели ее в ужас.

— Я понимаю, дочь моя, — продолжал Августин, — ты не можешь помешать ему писать, не можешь остановить его... Но ты должна подумать о том, чтобы уберечь свой дом от проклятия и кары божьей.

— О-о! — простонала старуха. — От проклятия?