Помоги проекту - поделись книгой:
— Нет, не согласен, — ответил гость. — Я ведь то, о чем думаю, на бумаге пишу, а чтобы каждый о том узнал, друкарню построил. Пусть мои мысли ко всем идут добрыми гостями. А чужие… Порою кажется, что они мне тоже ведомы.
— Да? — Тимошка скосил в сторону собеседника пугливый черный глаз. — Раз так, не хочу с тобой больше говорить. Лихой ты человек. Да не просто лихой, а еще сам себе на уме. Я таких боюсь. О твоей просьбе подумаю. Понимаю: денег тебе надо на друкарню.
…За спиной, все уменьшаясь и уменьшаясь, горела упавшая на землю звездочка. Но была это не звездочка, а костер — как раз на повороте с тракта к Кривчицкому лесу, где строили башню. На костре Тимошкины работники варили себе кашу.
— До чего договорились?
— Обещал зайти ко мне.
— Думаешь, поможет? Ведь он безумен.
— Не знаю, безумен ли. Иной раз мудрецу спокойнее прикинуться безумцем.
— Не станет же здравый человек сооружать такую башню!
— Это почему же? — удивился печатник. — С башни удобнее наблюдать за звездами. И за полетом птиц. Может, Тимошка о небе толкует, чтобы до поры до времени никто его подлинных мыслей не проведал. Кто дружит с ним?
— Кроме пьяницы Корытки, никто. Да вот еще Роксоляна, жена купца Богушовича… Видели их вместе. Корытке Тимошка иной раз деньгу кинет, а с Роксоляной совсем непонятно. Странная дружба…
— Нам с тобой она может казаться странной, а они без нее — как без воздуха… Ты любил когда-нибудь?
— Любил, — тихо сказал Геворк. — И жалею тех, кому не довелось испытать этого чувства.
— Я тоже им сочувствую, — ответил печатник. — Такие люди на дела не способны. Даже если возьмутся за что-то, обязательно погубят.
— Никогда не думал над этим.
— А ты подумай.
Еще через пять дней ему назначили наконец второе свидание.
— Когда же вы назовете свое имя и откроете лицо? — спрашивал Геворк.
— Не спешите. Придет время. Я прочитала ваши заметки о том, как вы с печатником ходили к Тимошке Турку. Это удивительный человек.
— Кто удивительный? Тимошка?
— Какой Тимошка? — брезгливо спросила незнакомка. — Он обыкновенный юродивый. Не понимаю, что Роксоляна нашла в нем. Такая видная женщина, хоть и невысокого происхождения…
— Вы считаете?
— Ах, ничего я не считаю! Даже не желаю говорить об этой развратной Роксоляне. Что же касается печатника, то мы с вами должны помочь ему.
Это «мы» удивило и обрадовало Геворка. Но в глубине души шевельнулось и ревнивое чувство: почему ее так заинтересовал печатник Иван? А вдруг в конце концов случится так, что она станет ходить на ночные свидания не к нему, а к печатнику? Печатник стар, но еще красив. И походка легкая, летящая. Движения точные, быстрые. Кого он напоминает? Ведь каждый человек похож на какое-нибудь животное, насекомое или птицу. Отец Торквани — на кузнечика, граф Челуховский — на хитрую рыжую лису, а печатник, пожалуй, на пантеру. Правда, брат Геворк видывал пантер лишь на гравюрах. Но знал, что зверь этот силен, быстр, смел. Литое тело. Стальные мышцы.
Бывалые люди утверждают, что грозная пантера любит, если ее гладят по шерсти, и даже мурлычет, как кошка. Но упаси боже погладить ее против шерсти! Оглянуться не успеешь, как большая мурлычащая кошка смахнет тебе лапой голову…
— Твоему другу печатнику. — Геворк ощутил в руке тяжесть туго набитого кошелька. — Меня интересует этот человек.
Геворк отступил к аркаде, собрался с духом и спросил напрямик:
— Я ли вам нужен? Может быть, вам следует назначить свидание не мне, а печатнику?
— Мужчины всегда были глупы, — ответила дама. — Но в последнее время они стали еще глупее. Ты ведь сам так интересно пишешь об этом человеке, что мне захотелось узнать о нем подробнее и помочь ему. Он ведь твой друг. Все твои друзья мне не безразличны.
Куда летит беспечный мотылек?
В пятницу у Геворка не было занятий. Он поднимался раньше, зажигал свечу и писал до первых петухов. Ему доставляло удовольствие в эти тихие часы помечтать о разных разностях, о вещах странных и необязательных. Например, о том, как к нему внезапно в виде птицы, пусть старого ворона, который живет на башне Кафедрального костела, является дьявол. Он не спеша садится на подоконник. Перебирая лапами, он выбирает место поудобнее, складывает крылья и говорит: «Кхар! Приветствую тебя, Геворк! Решился ли ты?.. Еще нет? Кхар! О, жалости достойный род Эдипа! Свершаются отцовские проклятья! Вы все немощны, хилы и трусливы. Вы мните себя мудрецами. Вы уже не способны рисковать собой во имя нового знания». И Геворк отвечает, что грустный пример доктора Фауста не испугал его. Фауст напрасно спрашивал тайну вечной молодости у дьявола. Только в себе самом можно отыскать секрет вечной свежести ощущений. Ведь старость, наверное, наступает в момент, когда перестаешь радоваться весенним лепесткам, чистому воздуху после грозы, кличу журавлей в поднебесье. Но все же: «Я принимаю твои условия, вещий ворон! Бери мою душу и возврати мне молодость. Я сумею ею распорядиться».
…И вот он, не зная, что его ждет впереди, через минуту идет по набережной святого Марка. Ветерок раздувает полы плаща. Что-то должно произойти сегодня. Что-то неожиданное, но приятное, что запомнится надолго. Может быть, тонкая рука отдернет занавеску в каюте проплывающей мимо гондолы и он поймает влажный зовущий взгляд карих глаз. И пойдет за этим взглядом мимо домов и улиц, а когда дома и улицы закончатся и впереди откроется простор моря, возможно, как отец, бросится в волны и поплывет далеко-далеко, на самый край света, куда даже Марко Поло не добирался. Впрочем, Поло часть своего дневника попросту выдумал. О Московии он, во всяком случае, здорово приврал: и о том, что там люди ходят в шкурах, и о том, что маленьких детей выбрасывают голыми на снег. Печатник Иван знает Московию лучше, чем достопочтенный Марко, и оп подобных вещей в своем отечестве не наблюдал.
Горит свеча. И видятся Геворку уютные венецианские площади, которые он в минуту пробегает легким, стремительным шагом, зеленоватая, вяло плещущая вода каналов, слышатся гортанные крики продавцов рыбы, гул шагов караула, направляющегося на смену ко Дворцу дожей…
Кто прочитал вслух эти стихи? Безграмотный гондольер? Продавец рыбы или караульный гвардеец? Кто именно? Кто из них? Может быть, их принес с моря ветер? Или же они всегда звучали в душе Геворка?
— Свежая рыбка, синьоры! Самая свежая на свете рыба, изловленная из пучины всего две минуты назад!
— «Как иногда в полдневный зной невольно…»
— Свежая рыбка, синьоры!
— «Пытается беспечный мотылек…»
— Самая свежая на свете рыба!
— «Так и меня влечет исконный рок…»
— Синьоры! Рыбка, какая ранее еще ни одному рыбаку не попадала в сети, волшебная рыбка…
— «…Ум желаньем смят непроизвольно, и зоркого упрямый превозмог…»
Венеция. Сказка наяву.
…Геворк открывает глаза. Узкая комната, стол, стул, свеча.
Сегодня он уже не вполне уверен, что Венеция существует на самом деле, хотя во Львове ежедневно он проходит мимо венецианского посольства. Но не сладкая ли это греза юности? Не привидевшийся ли во сне рай, в котором живут жизнью легкой, яркой, приятной? Там даже бедность живописна. И бабочки порхают веселее. И даже в самом воздухе ощущается какая-то праздничность. И с неба льется там другой свет, от другого, более ласкового солнца. Там солнце улыбается, здесь — косо и нехотя поглядывает на землю. В Венеции люди рождаются, живут и умирают с сознанием, что жизнь — не тяжкий труд, не Голгофа, а радостный Эдем. И каждый день в нем — подарок.
Тут иначе. Тут будто бы что-то угнетает мозг и душу каждого. Не успев родиться, они уже думают о смерти. Они привыкают к мысли о том, что смерть — какая-то обязательная кара, и втайне считают, что ее каждый заслужил еще в утробе матери.
Костры святой инквизиции повергли Европу в страх. Запылал однажды костер и во Львове, на площади Духа. Сожгли армянина Ованеса, или, как его именовали на местный лад, Ивашко. Ивашко был купцом. Торговал зерном. И отстроил себе дом о трех окнах по фасаду — высокий, в четыре этажа. Его лавка была одной из лучших во Львове, с итальянскими стеклами, пропускавшими много света. Когда овдовел, нанял к детям няньку, молодую девку Совку. Через два года у католички Совки родился от григорианца Ивашко ребенок. А в те времена такое считалось смертным грехом.
Сжигали их вдвоем. Ребенка пощадили. Верно рассудили: он-то при чем? И все одобрили такое решение. На Совку и на Ивашко надели костюмы из белой промасленной материи. Когда их привязывали к столбу, оба уже, наверное, света божьего не видели. И костер зажгли. Геворк смотрел на лица людей, стоявших на площади, и удивлялся. Лица были спокойны. Они почти ничего не выражали. И только в глазах отражались отблески огня. О чем думали эти люди? Почему стояли молчаливой недвижной стеной, будто этот огонь и корчащиеся тела не имели никакого отношения к их миру? Будто им показывали какую-то страшную картину — и только!
Никто не закричал, не забился в истерике, не призвал к ответу господа, во имя которого пылал этот костер.
Страшен был костер. Страшны были и лица людей, глядевших на огонь. Что эти люди — оглохли? Ослепли? Может быть, пламя костра отражалось уже в слепых глазах?
Когда до короля в Кракове дошло известие о содеянном во Львове, он проявил милосердие — наложил на жителей штраф: по два гроша с каждой души в пользу армян. Деньги отдавали королевскому сборщику, не вздыхая, не раскаиваясь в том, что совершено непотребное. И делали все это, как спящие.
Но Геворк видел этих людей на разудалых, буйных, почти языческих празднествах, когда они плясали и пели до петухов, когда они самому черту были не ровня. И коль найдет на них охота бить в колокола или воевать с кем-нибудь, удержу не будет. Весь мир обзвонят и голос свой слышать заставят.
Говорят: Европа вступила в век просвещенности. Возможно. Но что такое Европа? В ней много стран. И они разные.
А что такое просвещение? Всем ли оно по нутру? Все ли к нему стремятся? Иным больше радости жечь на площади людей. А тем, кому доводится наблюдать такое, как же не ослепнуть и не оглохнуть? Или же надо броситься заливать костер, но поначалу довелось бы сбить стражников. А это снова кровь…
Так что же такое Европа? Целый мир, пестрый и сложный, где каждый даже луну и солнце видит по-своему, отлично от других? Знать бы это Геворку наверняка…
Горит свеча. Геворк записывает то, что узнал о прежней жизни Ивана-печатника. А знает он не так уж много. Скорее, догадывается по обрывкам фраз.
Вчера Геворк ходил в гости к печатнику. В маленькой мастерской было тесно и чадно. Иван стоял у камня и мешал деревянной лопаточкой масло с сажей. Краска уже была абсолютно черной, но печатнику что-то не нравилось. Он добавлял сажи.
Иванов сын, тоже Иван, возился вместе с Гринем (Федоров именовал его учеником) у пресса. Время от времени Гринь пугливо оборачивался и как-то странно, по-звериному глядел в окно, будто ему хотелось сбежать на волю, где голубое небо, зеленые лужайки и звонкие, веселые речки.
— Скоро печатать начнем, — объяснил Иван Геворку. — Вот и торопимся.
— Какую книгу? «Апостол»?
— Сразу две. Да пресс еще не готов. Вернее, он почти готов. Я сам все сделал. Только собрать нельзя: цех не разрешает.
— И не разрешит! — вмешался вдруг в разговор младший Иван. — Ты слишком спешишь, отец. У них тут свои законы.
— Да в чем дело?
— Столярный цех не разрешает мне держать столяра. И самому делать нельзя. Кто-то подучил их. И советчик был с головой.
— Как же быть?
— Ничего, — спокойно сказал печатник. — Управу на них найдем. Нужно мне будет отлучиться на две недельки в Краков.
— Послушай, отец, можно мне сказать, что думаю?
— Не только можно, но и нужно.
Младший Иван был бледен, нервно вытирал руки ветошью.
— Не надо тебе ездить в Краков, отец! Пора нам жить, как все живут. Давно пора.
— Скажи понятнее, Иван! — попросил печатник.
— А что в моих словах непонятного? Довольно нам кочевать. Хватит воевать со всем светом. Ни до чего мы пока не довоевались. Ни кола ни двора. Негде голову преклонить.
Геворку было неловко. Он понимал, что такой разговор не для посторонних ушей. А рыжий Гринь слушал с жадностью. В душе он, наверное, одобрял младшего Ивана.
— Оставим спор! — сказал печатник. — Сегодня работать больше не будем. Отдохнем. В Краков я все равно поеду. Там есть к кому обратиться. Еще не все друзья умерли. А перед тобой, Иван, я виноват. И знаю это. Тебе давно пора зажить своей жизнью. Завести жену, дом, детей. Не имел я права тащить тебя за собой. Но ты уж мне поверь, что ни о тебе, ни о себе я не вспоминал. Ты ведь знаешь, чем мысли были заняты. Это неправильно. Ты мне сын. Но сыновья не обязаны слепо слушать отцов.
— Извини, — опустил голову младший Иван. — Я не хотел…
— Да ты ведь в чем-то прав… Не огорчайся, сынок… Так что спорь со мной, коли считаешь нужным.
С изумлением слушал эти речи Геворк. Какие странные, какие малопонятные люди! Отец считает, что сын не обязан слепо повиноваться ему. А сын любит отца, это видно, но в душе против чего-то бунтует. И сам себя стыдится…
Геворк с печатником вышли во двор. Дохнуло сыростью. Высокие каменные стены берегли двор от солнца и внешнего мира.
— Что в городе слышно?
— Ничего, — пожал плечами Геворк. — Что в этом городе случается?
— Ну нет, — сказал печатник. — Вот уж никогда не поверю, чтобы за целый день в большом городе ничего не случилось. Жизнь ведь идет. Люди рождаются, умирают, любят и ненавидят.
— Кого любят? Кого ненавидят? Любить они давно уже не умеют, а ненавидеть устали.
— Зачем же так грустно, брат Геворк? Ведь ты, к примеру, все же любишь свою прекрасную незнакомку, хотя давно мне о ней ничего не рассказываешь. Уж не исчезла ли она, не растаяла ли в ночном тумане?
Геворку неловко было признаться, что он перестал говорить о незнакомке по единственной причине — чтобы и печатник не заинтересовался ею, как она сама интересуется печатником. Но на этот раз он решил быть выше мелочных чувств.
— Незнакомка не исчезла. Имени своего так и не назвала. А о тебе продолжает расспрашивать.
— Зачем я ей?
— Значит, интересен.
— Не люблю, когда обо мне расспрашивают…
— Да ты напрасно волнуешься. Я не знаю, что на уме у моей незнакомки, но, скорее всего, это просто-напросто скучающая женщина. Ей от нас ничего не нужно. Она богата. Может быть, даже знатна. Знакома с графом Челуховским. А это известный чудак и бездельник.
— С Челуховским знаком и я, — сказал печатник. — И не думаю, чтобы он был просто чудаком и бездельником. Граф умен. И скрытен.
— Ты с ним беседовал?
— Довелось.
— Тогда и вовсе странно. Почему граф не обратился к тебе сам? Ведь моя дама сказала, что может устроить тебе заказ от Челуховского на застежки к книгам.
— Мне? Заказ?
— Она сказала, что видела печать, которую ты сделал в подарок епископу Балабану. Очень хвалила работу. Сравнивала с итальянским ювелиром Бенвенуто Челлини.
— Епископ Балабан, Челуховский — это уже что-то новое. А сам Челуховский знает, что от его имени мне предлагают заказ? Странные события происходят вокруг моей друкарни, брат Геворк. Договариваюсь о покупке бумаги — в последний момент сделка расстраивается. Цех не разрешает держать столяра. Шлют депутации, угрожают штрафом. Каким-то незнакомкам надо, чтобы я взялся за резец и, наверное, перестал возиться с друкарней… Ты вечером свободен? Я приду.
Поделиться книгой: