Я дрался в Новороссии!

-- Ну, вот у меня тоже семья, родители, но воюю же! -- заявил мой визави.

Мы оба понимали, что данный диалог не имеет смысла: военный откровенно куражился над гражданским, который, в свою очередь, отлично разумел, что в серьезных заварушках вояка не участвует.

Не знаю, что случилось -- то ли жара, то ли нервы, но я вдруг осатанел:

-- Знаю, что скажу глупость, но это не моя война! Я -- обычный человек, к автомату непривычен, выполнять команды неспособен. Меня учить -- только время тратить!

-- А ты че думаешь, я что ли всю жизнь в форме хожу?! -- военный и вправду обозлился. -- Да я до войны грузчиком работал, но вот пришла время и я теперь родину защищаю!

Он даже как-то непостижимым образом грудь втянул и на меня посмотрел со значением, мол, кто был никем, тот станет всем.

Я деланно "потух" и этот факт был оценен должным образом.

-- Ладно, что в сумке?

Раскрыл, показал.

-- Так ты, значит, голосуешь на своих еханых референдумах против Украины, а потом к нам за нашими деньгами ездишь! -- военный потрясал банковским прямоугольником и всей своей гордой посадкой головы демонстрировал решимость пригвоздить предателя к позорному столбу, а то и вовсе распять прямо на нем. Мне оставалось тупо молчать.

-- Ладно! Иди!

Двинулся к "газели". Сел в салон. Меня ощутимо трясло.

***

Банковское отделение выглядело стандартно -- пластик внутри и снаружи, несколько кабинетов.

Я подошел к кассе.

-- Хочу погасить кредит! -- твердым голосом заявил девушке в окошке.

Она попросила карту, провела ею по считывающему устройству. Посмотрела на меня. Что-то в ее взгляде было... Такое... Трудно описать. Недоверие? Сочувствие?

-- Вам в кабинет напротив! Вот ваша карта!

Повернулся, чувствуя спиной ее взгляд.

Решительно открыл дверь указанного кабинета. Это был большой круглый зал, залитый мягким светом, что лился из стандартных лампочек навесных плит потолка. В центре стоял банковский терминал.

Я подошел к нему. Вставил карту в терминал. Агрегат заурчал, словно пережевывал мою карту. Потом выплюнул ее обратно.

-- Что вы намерены сделать? -- раздался голос из невидимых динамиков.

-- Погасить долг, -- повторил я свою короткую литанию.

-- Полностью? -- уточнил голос.

-- Да!

-- Сумма вашей задолженности сейчас высветится на экране терминала.

По экрану прошла странная рябь, затем высветились цифры.

Той наличности, что я привез, хватало.

-- С учетом того, что вы добровольно прибыли для возврата кредитной задолженности, Банк погашает часть вашей процентной задолженности! -- в тишине голос прозвучал как-то даже торжественно.

Я снял кроссовки, затем носки. Наслушавшись историй о шмонах, которые устраивают бойцы террбатальонов на границе, я разделил сумму на две части и спрятал ее в носках.

Терминал заглатывал купюры, словно изголодавшийся по целлюлозе робот. 500 гривен, 1000 гривен, 1500 гривен ... Я не следил на временем, скармливая Банку вместе с деньгами остатки своей злости, ненависти, потерь и страданий.

Я возвращал долг.

После отданной последней купюры терминал погас. Свет мигнул, потом еще раз.

-- Благодарим за ответственность, надеемся, что наше сотрудничество возобновится! -- в зале вновь родился голос.

-- Сильно сомневаюсь! -- заявил я и развернулся к выходу.

Мне показалось или вслед таки-прозвучал сдавленно ироничный смешок?

Обратную дорогу я практически не помню. На автомате из числа оставшихся денег отдал воителю 300 грн и сел на заднее место. Поднялась температура, меня знобило. В Луганск мы приехали ближе к 16.00.

Я шел по улице и с удивлением наблюдал за большими группами людей. Это было какое-то коллективное помешательство. Люди шли радостные, расслабленные.

-- Эй, народ, что случилось? -- спросил я.

-- С днем города! Ты что -- не в курсе? -- ответила мне одна девушка.

***

Я зашел домой, разулся, прилег на диван. Укрылся одеялом. Молча наблюдал, как в комнату затягивается темнота. И вдруг словно ослеп -- сноп электрического света залил комнату. По кварталу раздался дружный вопль "Ура!".

Поставил на зарядку телефон. Электричество было недолго. Успел зарядить телефон и нетбук.

Через три дня вернулась моя семья.

Через две недели по вечерам тонкой струйкой из крана стала течь вода.

В город возвращаются люди. Я нашел работу.

Вчера пришла СМС-ка "Ваши деньги снова ваши. Тратьте, сколько хотите!".

Варвара Мелехова

Дым и пламень Донбасса. Надежда

Рассказ

Где-то вдалеке снова загрохотали привычным ревом Грады. Хотя каким привычным? Разве можно к этому привыкнуть? Нет, к войне не привыкают. Только  душа черствеет от вида постоянных разрушений, от  невыговоренной боли и  невыплаканных слез, от того, что смерть слишком часто засматривается и на вас, а менее везучих и вовсе забирает с собой. 

Еще совсем недавно внезапная смерть была возможна только от колес автомобиля, какой-нибудь досадной случайности или сердечной болезни. Как можно привыкнуть к тому, что каждый день умирают простые люди: женщины, дети, старики. Те, кого принято считать беспомощным слоем населения, сейчас за свою жизнь  должны бороться. Или уехать.

Оставить все и уехать жить в другой город, другую страну. А ведь это "все" таит в себе не только квартиру, вещи, нажитые нелегким трудом, это "все" - это и есть вся жизнь, с рождения и до теперь. До того самого весеннего дня, когда их начали убивать. Она вот уехать не смогла,  и сейчас медленно умирает сама, глядя, как гибнет, такой бесконечно родной ей Город.

Снова Град. Инстинктивно она пододвинулась ближе к стенке. Посмотрела на людей вокруг. Несколько человек повернули головы в сторону взрывов, но из  очереди никто не ушел. Гуманитарную помощь старались выдавать, как можно быстрей. Но слишком много людей сейчас оказались заложниками пустых холодильников, закрытых магазинов, невыплаченных зарплат и пенсий. Отсутствие всех этих привычных для мирного времени составляющих и  гнало людей в очереди даже под обстрелом. 

Говорят, выбор есть всегда. Но почему-то в последнее время он превратился в муку. Умереть от голода или от взрывов; уехать из родного города, где есть для жизни все, кроме самого важного - мира, или остаться; сидеть в квартире или выйти на улицу, когда вдали слышны разрывы. Каждый день, каждая минута ставила перед выбором, и выбор этот часто становился роковым. Жизнь превратилась в выживание, все инстинкты обострились, а чувства порой притупились, потому что вынести это слишком сложно. Совсем не всякий человек может выдерживать день ото дня эту схватку со смертью. Первыми война меняла именно таких, самых слабых - был человек, а стало просто живое существо.

 - В некоторых районах Города, вроде бы, большинство магазинов работают, а  не как у нас. - Произнесла пожилая женщина, стоящая перед ней. - А правда это или нет, кто ж знает.

- Что тут скажешь, когда свет был, знали хоть какие-то новости, - вздохнул дедушка, который присел на бордюр, дав отдых свои уставшим ногам.

- Да что ж вам о магазинах бы рассказывали по телевизору? - с улыбкой легкого превосходства, спросила женщина.

- Вам бы, бабам, только о еде и думать. Может оно и правильно, конечно. Моя, помню, тоже спокойной не была, пока всех вокруг не накормит. А мне бы новости знать. Кто там в аэропорту нынче? Наши нет? Отбивают они их от города или как? Вот бы новости.

Она молча прислушивалась к диалогу. Света не было уже несколько дней. Она усмехнулась про себя этой мысли: "Уже несколько, а ведь в некоторых городах несколько недель. Всего несколько, наверное, более правильная формулировка". Мужчина был прав. Очень хотелось знать хоть какие-то новости. С тех пор, как сел ее телефон, связь с внешним миром временно оборвалась. А магазины? Толку от них. Зарплаты и пенсии не платили второй месяц. И у многих стоявших в этой очереди денег на продукты уже попросту не было. Как у нее, например,  или Клавдии Николаевны. Вот и стоят они все тут холодным августовским утром, вжавшись в стену и слушая, к счастью, отдаленные взрывы.

Снова залп. Почему "Грады" так назвали - она понимала. Много взрывов вообще напоминают это стихийное явление. Когда после 26 мая (тогда Город первый раз бомбили с самолетов) в одну из ночей началась весенняя гроза,  люди в панике решили, что это снова разрывы снарядов. 

Говорят, что перед началом Великой Отечественной войны гудела земля. Сейчас же громыхало небо. Больше недели, почти каждую ночь -  гроза. Такая, каких она не помнила за всю свою жизнь. Молния и гром не рокотали, наплывая и исчезая вдали уходящими залпами, они непрерывно разрывались снарядами и вспышками в течение длительного времени. В те дни  она с сочувствием думала о жителях небольшого Городка, в котором военные действия уже шли. Такими звуками и вспышками озарялось их небо к тому времени уже больше месяца. Сейчас же война пришла к ним.

"Война", - слово, которое она слышала только когда говорили о чем-то прошедшем и уже закончившемся (как Великая Отечественная) или очень далеком (как войны где-то там в Сириях, Ливиях, Ираках). Подумать только, ведь люди, которые живут в ее бывшей стране, которые отправляются воевать сюда, в их регион: кто-то с четким осознанием - убивать, кто-то с запудренными мозгами "освобождать", так и не понимают, что такое война. Они не знают, что здесь происходит. Никто не знает. Ни те, кто желает им смерти, ни те, кто сочувствует. Не пережившим войну - этого не понять.

 Она вот тоже не понимала раньше многих вещей. А многие не понимает и сейчас. "Вот "Грады" - да, это понятно. А все эти "акации", "тюльпаны" "гиацинты" - тоже мне, юмористы. Звук-то от их взрыва слышали?". 

Это она сейчас была такая умная, до того как отключили свет, все ее свободное время проходило в интернете, в изучении военных сводок, и техники. А всего каких-то четыре месяца назад (подумать только, четыре месяца, а кажется, что все это длится бесконечно), когда она впервые увидела БМП, она решила, что это танк. Ну а что, дуло есть,  значит - танк. Чем они отличаются: танки и БМП, БТР, БМД, она узнала позже. В тот день она узнала другое. Она узнала, что такое ненавидеть.

Случилось это не в Городе. Небольшой поселок, в котором жили ее друзья, радушно встретил их расцветающей весной. В те выходные 2-го мая произошло нечто, перевернувшее все ее мировоззрение. Она тогда впервые поняла, как низок, мерзок и отвратителен может быть человек. В Прибрежном городе произошла трагедия. Беснующаяся толпа заживо спалила людей, только за то, что у них были другие политические (да судя по всему и нравственные) взгляды. А за день до этого мимо поселка, где она находилась, проехала колонна техники. 

Сколько стихов о Великой Отечественной посвящено тишине, но  раньше она не задумывалась и об этом. С конца весны из их обихода как-то исчезли слова "Как дела?", вместо них появилось другое понятное всем сочетание: "Что там у вас, тихо?". Только пережив грозный и тревожный шум войны, она поняла все эти старые стихи о "тишине победной", "тишине благословенной".

 Грохот и шум от быстро движущего железа, которое, как она понимала, ехало захватывать город невдалеке от них, в тот день поднял в ее душе худшие эмоции. Эти БМП и грузовики с пехотой несли войну. Они несли все те смерти, которые теперь она наблюдает каждый день. Они несли разрушения и хаос.  Это было то время, когда их мужчины, совершенно безоружные становились перед танками. Они просили, жителей тогда еще одной с ними страны, разворачиваться, уезжать домой, они просили не начинать братоубийственную войну, они ведь так хотели мира.  Почему-то об этом факте очень скоро забыли СМИ Страны, называя их не иначе, как террористами, сепаратистами, вооруженными боевиками. Тех, у кого в ту пору и стрелкового оружия практически не было. А военная техника на них уже шла. Колонны танков, БТРы, БМП, установки РСЗО - это все в невероятных количествах стягивалось в их регион. Такую колонну, проехавшую на спящий город, увидела и она. Шум, поднятый военными машинами, всколыхнул все в ее душе, она впервые осознала, к чему идет, и сердце ее сжалось, предчувствуя боль надвигающейся войны.  Тогда, первый раз в жизни, она кого-то прокляла.

Сейчас, чувства притупились. Притупилась даже ненависть. Ненависть саморазрушает, а сейчас, чтобы выжить, нужно иметь светлую голову. 

Она вспомнила такие длинные очереди в прошлом, непременно кто-то бы ругался, был бы недоволен на стоящего впереди, и что-то выяснял. Сейчас же лишь редкие реплики нарушали тишину. 

- Вы второй раз берете помощь? - спросила приветливая девушка, перед машиной с гуманитаркой

- Я да, - неизвестно почему она покраснела. Роль просительницы угнетала ее.- У меня соседка. Она на 9-м этаже живет. А света нет. Лифт не работает. Она спуститься не может. Вот я и пришла".

"Дурацкая привычка краснеть. Я же не делаю ничего плохого. Ну почему, почему я чувствую себя виноватой? Я хочу зарабатывать на еду, но где ее возьмешь эту работу. Сейчас все решат, что я обманываю".

Но девушка почему-то наоборот улыбнулась:

- Так вы два набора берите, если донесете. И спасибо, что помогаете и другим. 

Ей стало неловко. Никогда не знала, как реагировать, когда ее хвалят. 

-Я.. - начала было еще что-то говорить она

Девушка-волонтер ее перебила:

- Все наладится, - сказала она, мягко взяв ее за руку. - Мира вам!

Домой она шла как на крыльях. Ничто не согревает сильней, чем тепло человека. Никто не нуждается больше в тепле людском, чем те, кто в людях разочаровывается. А разочаровываться, к сожалению, в последнее время приходилось часто.

"Как же Клавдия Николаевна обрадуется. А ведь не хотела, чтобы я шла. Переживала, что это опасно. Кто знает, что сейчас безопасней выходить или сидеть в доме? Кто знает, будет ли стоять дом, когда ты вернешься, если все-таки решился выйти". Она решила, что думать об этом не стоит. Надеяться на лучшее, и делать, что нужно. Вот теперь, как хорошо получилось. Если экономно расходовать продукты, то недели на две им с Клавдией Николаевной хватит.

Клавдия Николаевна пенсионерка, вдова ветерана войны, тоже не уехала из Города. Дочь, в свое время очень удачно вышла замуж, и Клавдия Николаевна никогда не переживала за ее будущее. Две квартиры было у них только в Городе. После первой же бомбежки дочь покинула город. Правду сказать, они предложили взять с собой и мать, но для всех было очевидно, что пожилая женщина никуда не поедет. "Здесь я родилась, здесь вырастила детей, похоронила мужа, меня тоже похороните здесь". Особо настаивать дочь с зятем не решили. Перевести старушку жить в центр в более безопасный район в свою квартиру, тоже не сочли нужным. "Старческий запах необычайно въедается в вещи. Да и потом своя квартира - это своя", - слегка сморщив свой изящный носик, объясняла дочь свое решение соседке, которой вот уже несколько месяцев платили за минимальную помощь и уход за старушкой.

Она вздохнула, снова вспомнив этот разговор. Ее доводы, о том, что в центре хоть немного, но спокойней, дочь Клавдии Николаевны предпочитала пропускать мимо ушей и позже, когда город бомбили уже регулярно. 

Почти такого же возраста, как и дочь Клавдии Николаевны, она чувствовала себя значительно старше этой шикарной женщины. Что ж, жизнь ее не была никогда особенно сладкой. После детского дома ей повезло встретить свою любовь. Он был принцем из сказки. Она не пошла учиться дальше, потому что он решил, что жена должна быть дома. И два года она радостно варила супы и борщи, встречая его с работы и оберегая его научную деятельность. Он был центром ее мироздания, ее вселенной. Сердце, недополучившее в свое время любви, ухватилось за него, как утопающий за мачту в бушующем море. Любовь переливалась через край, он был мужем, спасителем, кумиром. А потом она забеременела. Даже сейчас ей больно вспоминать ту свою радость. Целый день она была счастлива. Она была счастлива беззаветно. Вечером она поделилась своей радостью с мужем. А еще спустя два дня он отвез ее в клинику на аборт. 

Он не был готов к детям, не сейчас. Сейчас ему будет мешать шум и гам в доме. И если она хочет остаться с ним, то он позвонит доктору и все решится. 

Все решилось, но не так, как они думали тогда. В последний момент она поняла, что не сможет простить ни ему не себе этого поступка. И выбирая между двумя,  выбрала более слабого, нуждающегося в защите, она выбрала жизнь своей маленькой дочурки.

  Это был самый сложный выбор в ее жизни, но вместе с тем и самый правильный.  Через каких-то знакомых недавно она узнала, что бывший муж стал профессором, живет заграницей. У него уже третья, в этот раз молодая жена. А вот детей у него так и не было. 

Она же всю жизнь посвятила дочери. Сейчас  дочь вышла замуж, жила в России и все время настоятельно звала ее к себе. Она (пока был еще свет и связь) радостным голосом врала в трубку, что все не так страшно. Когда взрывы усиливались, она выключала телефон, а потом говорила, что это просто плохая связь. Ехать к дочери, которая вышла замуж за хорошего человека, но далеко не миллионера, и пока все еще жила с родителями мужа, она не хотела. Никогда никому не хотела она быть обузой или помехой. А здесь хоть какая-то работа, но была. Глядишь, и им чем-то материально поможет. Так и жила, бедно, но честно шагая по жизни. Деньги лишними для нее никогда не были, вот и согласилась присматривать она за соседкой из соседнего подъезда с удовольствием. 

Клавдия Николаевна сама выбрала ее себе в сиделки. Дочь предлагала найти кого-нибудь  с мед. образованием. Но Клавдия Николаевна в первый день весны, и день первого митинга в их городе, увидела ее возвращавшуюся домой, с георгиевской ленточкой в петлице.

"У нас в соседнем подъезде женщина живет. С георгиевской ленточкой, и грустными глазами. Вот ее попросим." Дочь хмыкнула на такую прихоть. Но в этот раз почему-то пошла на уступки.