Помоги проекту - поделись книгой:
Руфин Гордин
Шествие императрицы, или Ворота в Византию
Читателю
ШЕСТВИЕ ИМПЕРАТРИЦЫ — это год 1787-й, вместивший в себя многое, год — зеркало царствования Екатерины II, уже Великой, и год торжества России, прочно утвердившейся наконец на берегах Черного моря по завету Великого Петра. Это год Тавриды, год открытия Севастополя, Херсона, Николаева, Екатеринослава, год создания Черноморского флота. И год, открывший единоверным народам Болгарии, Греции, Валахии, Молдавии, Сербии, вассалам Османской Турции дорогу к государственности.
Но было и ПРЕДШЕСТВИЕ. О нем — в «Голосах». О нем, ушедшем в глубь веков, — в отрывках под общим заголовком «Сквозь магический кристалл…».
Эта книга — о шагах к дерзновенной мечте. Ее действующие лица, ее герои так или иначе остались в истории, равно и события, разворачивающиеся на ее страницах.
Достоверность — вот мой неизменный девиз.
…И, прослышав о воцарении молодого султана Мехмеда II[1], сына Мурада, некогда могущественного среди владык подлунного мира, да пребудет он вечно в благоуханных садах Аллаха, в Эдирне-Адрианополь[2], новую столицу султанов, потекли посольства государей стран Запада.
Первым прибыло посольство императора Византии Константина XI, благо от его столицы Константинополя до столицы османов было всего-то два дня пути.
Новый султанский дворец неторопливо строился, и Мехмед принимал послов в старом, где не было ни просторных покоев, ни пышности и во всем царил аскетический дух прежнего владыки Мурада.
Послы Константина были полны смутных надежд. О девятнадцатилетнем султане шла недобрая молва. Говорили, он жесток, своеволен и надменен. Не таким был его отец — просвещенный и милосердный государь, благосклонно относившийся к иноверцам, к Византии. Будет ли молодой султан столь же благосклонен? Говорят, отец не слишком жаловал его, и он рос дичком. И только на закате своих дней спохватился и повелел приставить к дичку достойных пестователей, дабы голова его была полна знаний о мире и правлении.
Наставники его выучили наукам и исламской мудрости, он усвоил языки некоторых подвластных народов — греческий и арабский, персидский и латинский, древнееврейский и армянский.
Но науки не всегда умягчают сердце — такое сердце. И он оставался своенравен и жесток. Говорили, его опасается великий везир Халил, сподвижник отца, его друг и единомышленник, главный пестователь наследника. Мехмед говорил ему: «Учитель…»
Учитель, повторяю, опасался ученика. А ученик пока что упивался доставшейся ему безграничной властью, полной и никем не стесняемой.
Он был щедр на посулы, ведь посулы ничего не стоили. Особенно те, которыми он одарял неверных. Аллах заповедал: обман неверных, тех, которые не уверовали, — святое дело. Если бы неверные прониклись истинами, заключенными в священной книге мусульман Коране, то стали бы осмотрительней и наверняка обратились бы в истинную веру.
И когда послы императора Константина распростерлись пред ним ниц, он поднял их. И проговорил голосом звучным и ясным:
— Город ваш почитаем нами, и мы воздаем должное владыке Константину…
Послы осмелились наконец поднять глаза, дабы взглянуть на выражение лица повелителя правоверных. Оно было бесстрастным, тонкие губы, крупный нос и глаза, глядевшие поверх них, — все было жестким и холодным.
Мехмед продолжал:
— Я удостоверяю, что столица Константина может пребывать в безопасности. Я подтверждаю это, возложив руку на Коран.
С этими словами он левой рукою прикрыл позлащенную книгу, покоившуюся пред ним на подушке. И пробормотал невнятно нечто, похожее на обещание:
— Еще мы согласны выплачивать ежегодно три тысячи аспр на содержание нашего брата принца Орхана. Пусть он будет надежен относительно наших намерений…
Это стало полной неожиданностью и заставило послов распрямиться. Ведь принц Орхан, укрывшийся в Константинополе, был главным претендентом на престол османов. Если Мехмед столь умягчился, то… то это могло значить, что либо он уверен в незыблемости своей власти, либо такой мерой выказывает свое презрение к отступнику, а может, то и другое вместе. В любом случае это казалось им добрым знаком. Но более всего — клятва на Коране.
Восседавший ниже султана великий везир Халил одобрительно качал головой при каждом слове своего повелителя. Да, так поступил бы и покойный султан Мурад — да пребудет он вечно в памяти и молитвах правоверных, — великий и непобедимый правитель, светоч мудрости и знаний, грозный воин Аллаха, его повелитель и друг, высокий друг. Он оказывал покровительство императору Константину, сильный и могучий — слабому и немощному.
Величие Византии было все в прошлом. Воины Аллаха потеснили ее. Пощаженной осталась лишь одна столица. Да, Константинополь — все, что оставалось от некогда грозной империи, диктовавшей свою волю народам Европы и Азии. Да и сама столица усохла. Когда-то самый многолюдный город на всем Востоке, он ныне пребывал в упадке и запустении.
Послы Константина, пятясь, покинули залу, давая место другим. Они были удовлетворены: султан поклялся обеспечить безопасность Константинополя, это было главное.
Император Константин выслушал их с приветливым лицом. Ему казалось: главное достигнуто. Но чем долее он размышлял, тем более червь сомнения точил его душу.
— Можно ли верить клятве Мехмеда? — вопросил он на совете.
— Нет! — тотчас воскликнул патриарх Григорий.
— Нет, нет и нет, — в один голос отозвались остальные министры его правительства.
— Как же нам поступить?
— Готовиться к войне и просить помощи у единоверцев на Западе, — отвечал за всех секретарь и наперсник императора Франдзис.
Глава первая
Нетерпение
Я желаю и хочу лишь блага той стране, в которую привел меня Господь. Он мне в том свидетель. Слава страны создает мою славу. Вот мое правило; я буду счастлива, если мои мысли могут сему способствовать.
Всемилостивейшая Государыня! Готовясь теперь к открытию области Таврической, повергаю к освященным Вашего Императорского Величества стопам мои усерднейшие мнения о установлении сей области.
…Из разных мест выписал я колонистов, знающих экономию во всех частях, дабы они служили примером тамошним жителям. Но сия пространная и изобильнейшая земля в России не имеет еще и десятой доли жителей по ея пропорции, и для того я осмеливаюсь всеподданнейше просить о подаянии следующих к населению способов:
1. Дьячков заштатных, которых Синод отдаст на поселение, позволить перевезти на места тою суммою, что была назначена для переселения татар; из сих денег употребится и на обселение ставропольских калмык. Помянутые дьячки имеют быть военными поселенцами. Из сего выйдет двойная польза, ибо получатся и хлебопашцы и милиция, которая вся обратится в регулярные казацкие сотни и будет неисчерпаемым источником воинов…
2. Дозволить всем старообрядцам, которые переселятся на места, лежащие между Днепром и Перекопом… отправлять служение по старопечатным книгам.
3. Пошлинный сбор в самом полуострове столь мал с привозных товаров, что едва достанет на содержание страны. Если бы было благоугодно… оный с Таврического полуострова совсем снять, то сим сократится стража и привлеклись бы многие жители из-за границы.
Замешательства крымские еще поныне не успокоились… Сии, хотя не люди, умеют, однако же, из всякого случая делать нам пакость…
…греков призревать, желающих поселиться в Керчи и Еникале с семействами их, на иждивении нашем и наших кораблях, здания храмов и дома строить за счет казны…
Сиятельнейший Калга султан Шахин-Гирей, мой почтеннейший приятель! Я имел сугубое удовольствие получить два всеприятнейшия ваши письма, которыми вы меня почтить восхотели, и в оных найти выражение сантиментов вашего сиятельства… Ваше сиятельство, учреждая все поступки и деяния ваши к достижению прямого благоденствия народов татарских, без сомнения, тем удовлетворяете обязательствам двух Империй по последнему мирному меж ними договору…
…По прилежному обозрению нашлось, что нужнейшие места к укреплению в Тавриде есть следующия:
Главная и одна только крепость должна быть Севастополь при гавани того же имени, которой описание и сметы у сего прилагаются… Прочие места, Кезлов, что ныне Евпатория, где обновить только старый замок с небольшими наружными укреплениями… В Феодосии возобновить строение городское и приморскую сторону ограничить батареями…
…Рассматривая пользу сего места (Севастополя), находим мы, что по близкому его к турецким берегам положению оно весьма способно содержать в страхе все прилегающие селения, прикрывать наши торги и подвозы… тревожить купеческие неприятеля суда по всему Черному морю и самые его военные флоты встречать можно почти при самом их выступлении из Константинопольского пролива. Сие пристанище вместить может самые многочисленные флоты. Воздух в сем месте благорастворенный, и жаркие летние дни прохлаждаются морскими ветрами; земля в окрестностях тучная, как и во всем пространстве Таврической области; камень для строения находится в самой близости, также и в лесе, для сожжения извести, кирпича и черепицы недостатка быть не может…
На построение по сему чертежу потребно денег 4 628 474 р. 37 1/4 коп. Времени 10 лет, из которых первый год употребится на приготовление к работе и доставление нужных припасов. Рабочих солдат и матросов, чтобы все строение совершить в положенное время, требуется ежедневно до 3000 человек. Мастеровых, как-то каменщиков, плотников и прочих, до 500 человек…
О школе для малолетних, где бы не токмо первоначальныя, но и вышния науки, на Греческом, Российском, Татарском и Итальянском языках все нужное преподавалось с таким различием, чтоб сироты и бедных отцов дети обучались на казенном коште; о больнице с аптекою, где также сирых и дряблых заслуженных людей пользовать безденежно…
Колоколец, дергаемый сильной рукой, тренькал с непривычной настойчивостью: дон-дон-дон-дин-дин-дин!
Камер-фрау Марья Саввишна Перекусихина, дремавшая в своем углу, встрепенулась.
«Гневается, — подумала, — истинно так…»
— Иду, иду, иду, — отозвалась она, и это под высокими сводами родило слабый отзвук: ду-ду-ду-у…
— Ну?! — Государыня шла ей навстречу.
Перекусихина опешила.
— Неповинна я, — пробормотала она привычно.
Екатерина усмехнулась.
— Знаю, что неповинна. Доколе ждать? Ну? Который раз посылаю за ответом, а ответа нет.
— Не серчай, матушка-государыня, — она уже догадывалась, о чем речь, — ответ беспременно будет. Не могут их высочества не ублаготворить свою повелительницу и благодетельницу.
— Могут! — Екатерина рубанула пухлой рукой. — Они все могут. Нет в них ни трепета, ни благоговенья — одно перекорство. Павел, тот главный перекорщик, а Марья ему вторит.
— Послать нешто к ним его превосходительство дежурного генерал-лейтенанта графа Чернышова, — не то спросила, не то утвердила Марья Саввишна. — Уж больно он говорлив да настойчив.
Екатерина на мгновенье задумалась.
— Пожалуй, ты права. Напишу-ка я записку. — Она торопливо присела к столу и начертала несколько строк.
— Да, ты на письме востра, государыня-матушка, — напиши так, чтоб их слеза прошибла.
— Вот, снеси к его сиятельству, и пусть тотчас едет. Я им тут написала, что каждый день промедления обходится казне в двенадцать тысяч рублей. Штат собран, люди который день ждут отъезда… Ну да граф знает, как все выразить.
— Двенадцать тыщ! — всплеснула руками Перекусихина. — Кто считал-то?
— Генерал-прокурор князь Вяземский[3]. Это его люди сочли.
— Всамделе? Эдакая прорва людей да лошадей! И все, прости Господи, жрать просят, — со своей обычной непосредственностью, за которую так любила ее Екатерина, отозвалась Марья Саввишна.
В самом деле, тысячи, десятки тысяч людей, лошадей, карет и возков ждали сигнала
Причина замедления была ведома считанным людям из ближайшего окружения. Ее императорское величество возжелало, дабы ее сопровождали внуки — десятилетний Александр[4] и восьмилетний Константин[5].
Нет, это была вовсе не прихоть. Им, а особенно Константину, предназначалось великое будущее. Дитя вкушало молоко кормилицы-гречанки, учителя и наставники-греки окружали его с младенческой поры, дабы вошло и проросло в нем семя высокое. Ибо с малолетства сияла над ним корона императора Византии. Той Византии, которая была некогда светочем христианского мира, оплотом православия, могущественной империей Востока.
Византию, откуда православие пришло на Русь, вероломно поработили турки-османы. В своем захватническом порыве они завоевали весь юго-восток Европы, сея смерть и кровь, неся рабское ярмо миллионам христиан порабощенных стран.
Александру и Константину следовало проделать первую половину пути в Византию. Придет время, и этот путь станет для них триумфальным. Они проделают его под ликующие возгласы не только россиян, но и греков, сербов, молдаван, валахов, болгар, черногорцев в освобожденной столице новой Византии — Константинополе, сбросившем путы османского ига.
Внуки обязаны проделать с нею первую часть этого пути! Они должны впитать в себя обаяние бескрайних пространств империи, жаркий и ароматный дух южных степей, вдохнуть соленый ветер Черного моря. Там, за ним — Византия…
Удивительна метаморфоза принцессы захудалого рода Софии-Фредерики-Августы, в святом Крещении Екатерины Алексеевны. Она стала более русской, нежели представители старинных российских титулованных родов — Долгоруковых, Голицыных, Салтыковых и других. Пуще их блюла она русские обычаи, усердней их молилась пред святыми иконами, ревностней радела за интерес России, горячей — за ее могущество.
Что это было? Природный артистизм? Переменчивость? Или желание во что бы то ни стало срастись с народом той страны, которую она волею прихотливого случая незаконно возглавила? Боязнь потерять престол? Или все это вместе взятое…
Она была несомненно талантлива. На диво трудолюбива: оставила потомкам эпистолярное и литературное наследие, не говоря уж о бумагах деловых, управленческих. В них виден, кроме всего прочего, природный ум и здравый смысл.
Ее отличала игра воображения, свойственная всем аристократическим натурам. Она, например, воображала, будто каждая крестьянская семья в состоянии иметь на обед курицу, и всерьез уверяла в этом своих зарубежных корреспондентов — Вольтера, Гримма, Дидро, госпожу Бьелке. Она полагала, что народ в империи благоденствует под ее скипетром, и ничто не могло разуверить ее в этом.
Нынешний год — год двадцатипятилетия ее правления. Она собиралась обозреть его плоды в полном смысле слова — обозреть, то бишь увидеть своими очами благоденствие в новоприобретенных землях империи. И в новой ее жемчужине — Тавриде, бескровно вправленной в корону России трудом и талантом Потемкина[6] — первого среди ее верных слуг.
Все было приуготовлено к торжественному шествию императрицы в южные пределы: не одни лишь путевые дворцы, но целые города с храмами, присутственными местами и домами обывателей. О прочем — триумфальных арках, собраниях принаряженных поселян, музыке — и говорить нечего. Шествие должно было обратиться во всенародное празднество.
Поделиться книгой: