Перевал Миллера

— Да, — сказал он серьезно. — Вторая часть концерта по заявкам.

— Ты уверен?

— Уверен, — кивнул он.

— Ну что ж… Пойду погляжу, что теперь там.

— Не стоит, Антон Валерьянович, — заметил Федор. — Они сейчас сами спустятся.

Он оказался прав. На лестнице появились переполошенные Ирина и Лукерья.

— Что такое? — спросил я обреченно, предчувствуя новые гадости.

— Невесть что, — взволнованно сказала Ирина, подходя ко мне. Старшая горничная была высокая, сухая, плоская женщина, коротко остриженная. Впалые щеки ее всегда горели каким-то нездоровым румянцем, а теперь и вовсе пунцово пылали от волнения.

— Зеркало сбесилось! — суматошно затараторила низенькая пышечка Лукерья. — Замутнело! Ничто не кажет. В семнадцатом номере.

Семнадцатый и восемнадцатый номера располагались как раз под девятнадцатым, в этаком тупичке.

— Стоп, стоп. — Движением руки остановил я болтовню. — Кто-нибудь одна. Давай ты, Ирина.

— В семнадцатом номере помутились все зеркала. В комнате и в ванной, и маленькое зеркало из несессера. Была поверхность зеркальная, стала матовая, — доложила Ирина внятно и четко. Она вообще, надо сказать, мыслила отчетливыми понятиями, гораздо более ясно, чем большинство женщин, и во внешности ее заметно сквозило нечто мужское. Мы с Федором переглянулись.

— Хм… Ну, пойдемте посмотрим, — предложил я, запер сейф, и мы пошли. Жилец семнадцатого — кочующий театральный антрепренер, — потасканный молодящийся мужчина лет за пятьдесят, тщательно маскировавший лысину остатками крашеных волос, растерянно вертел в руках круглое зеркальце из походного набора.

— Здравствуйте, господин управляющий, — встретил он меня. — Чудеса у вас в гостинице! В жизни такого не встречал. Вот, посмотрите!

Он протягивал мне кругляш, но это было ни к чему, так как я прекрасно видел напольное, в резном дубовом обрамлении, большое зеркало: оно было как хорошо отполированная серебряная пластина, и вместо людей в нем перемещались какие-то плоские бесформенные массы. Я взял зеркальце, покрутил его, посмотрел — и вернул владельцу.

— И в ванной то же?

— Совершенно то же, — подтвердил служитель муз.

— Редкий случай! — веско произнес я.

— Редкий? — сильно удивившись, переспросил он. — Вы что же, слышали о чем-то подобном?

— Читал, — поправил я его. — Это следствие каких-то там… атмосферных колебаний. Явление редкое… впрочем, неопасное.

— Правда? — обрадованно ухватился антрепренер. — Вы это наверняка знаете?

Он так просветлел, что мне сделалось неловко за свое вранье.

— Да, конечно! — Я постарался засмеяться и ткнул пальцем в зеркало: — Придется все это хозяйство менять!

Он послушно посмотрел по направлению моей руки.

— Ну, не буду вас отвлекать, — сказал я бодро. — Поменяем не сегодня-завтра, будьте уверены. А временно вам выдадим запасное. Вот, Ирина выдаст.

И я пошел к выходу.

— Да… но что же это все-таки такое?.. — беспокойно осведомился он, следуя за мной. — Это, право, так неожиданно… Насколько я помню, всякое подобное изменение есть результат химической реакции?.. Как вы полагаете?

— Право, не помню, — беззаботно ответил я. — Так давно это было, химия.

Он, кажется, хотел еще что-то сказать, но тут щелкнул замок восемнадцатого номера, дверь открылась и предъявила нам средних лет даму в шелковом халате, шлепанцах и папильотках. Вместе с нею в коридор проникло густое, раздражающе-приторное амбре контрабандных «французских» духов.

— Что случилось? — вполголоса вопросила нас дама, переводя с одного на другого круглые глаза. — Добрый день, господин управляющий, добрый день, Георгий Петрович… Здравствуй, Луша, здравствуй, Ира… Что случилось?

— Добрый день, мадам, — галантно поздоровался я. — Ровным счетом не случилось ничего. Почему вы так решили?

— Ну, как же… — неуверенно проговорила жиличка. — Я вещь слышу: голоса, шум… Мне показалось, будто что-то произошло.

Недоверчивый взгляд женщины остановился на мне. Напрягся Георгий Петрович. Замерли, как заколдованные, горничные. Стало тихо. Все ждали моих слов. Я стал как мыс Доброй Надежды.

Тревога поменяла времена — будущее, никого не спрашивая, заглянуло в человеческие глаза — и люди отшатнулись, испугавшись пустоты его глазниц, и жались боязливой кучкой.

Конечно, они не поняли, что случилось. Разум неповоротлив. Но их сердца были правы. Они услышали тревогу, она была как ночной шорох за дверью.

Я испытал восторг. Я изменился. Но и изменился мир вокруг меня. Качнулся, хрустнули его окостенелые крепления. Где-то что-то выпало. Короткий ветер. По коридорам «Перевала» пронеслись призрачные тени. Я уловил движение иных пространств.

И я улыбнулся так широко, как только мог, и звонко произнес:

— Ну что вы, госпожа Максимова! Что может случиться в нашей гостинице?.. Небольшая техническая проблема, совершенный пустяк! У Георгия Петровича к нам никаких претензий, не так ли?

Я выразительно глянул на Георгия Петровича, и он оказался молодцом. Он понял меня абсолютно точно.

— Да-да, — подхватил он. — Спасибо, Антон… э-э… Валерьянович, простите! Простите, бога ради… Евгения Ивановна, а я ведь к вам как раз хотел зайти.

— Ко мне? Прошу! — приятно изумилась Евгения Ивановна, и все тревожные предчувствия моментально выдуло из ее накрученной на папильотки головы. — Прошу, проходите.

Ирина и Лукерья ожили, неуверенно заулыбались, зашуршали юбками.

— До свидания, — со сладкой улыбкой попрощался я и сказал: — Пойдемте, девушки.

Мы отошли в холл.

— Вот что, — начал я. — Об этих зеркалах никому ни слова. Ясно? Считайте, что ничего не было.

Ирина молча кивнула, а Лукерья с жадным любопытством, с придыханием, спросила:

— А что? Что это, Антон Валерьянович?

Мгновение — одно мгновение! — я боролся: сказать — не сказать — и ревность к тайне победила.

Я напустил на лицо свою сугубую умственность и со значением повторил примерно то же, что говорил Георгию Петровичу:

— Мне кажется, здесь редкое природное явление. Особый случай. Понимаете? Я читал о таком в журнале. Но вы помалкивайте! Неровен час, попадем в газеты… Не надо нам таких сенсаций. Я сам сообщу, куда надо… Анне не говорите ни в коем случае! Она, сама знаете… деревня. Подымет тут крик, разведет панику, потом хлопот не оберешься… Кстати, больше никто не в курсе? Никто не слышал?

Девушки заверили меня, что нет, никто.

— И никаких других помутнений не наблюдалось, в других номерах?

Оказалось, что никаких.

— Хорошо, — заключил я. — Работайте спокойно, не волнуйтесь. Это мои проблемы. Ясно?

Горничные молча и энергично закивали головами, глядя мне в лицо, — Ирина с серьезным вниманием, Лукерья — с восторженным, пугливым уважением. Я остался доволен такой реакцией и повторил:

— Работайте!

Легко, молодцевато сбежал я вниз, в вестибюль. Действие раскручивалось, дразня таинственностью. Я ощутил прилив сил.

— Ну, Федор, — негромко, но приподнято сказал я. — Потолкуем?

— Потолкуем, — согласился он.

— Здесь?

— Да что ж, можно и здесь, если спокойно и вполголоса. Отлучаться-то мне нельзя, верно?.. Да и телефон…

— Да, конечно. Ну, давай, слушаю тебя.

— Нет, сначала вы, Антон Валерьянович. Расскажите мне все по порядку.

Я рассказал. Федор слушал очень внимательно, кивая в такт моим словам.

— Да, — произнес он, когда я закончил. — Так оно и есть.

Он помолчал. Было тихо, кто-то невнятно переговаривался в буфете, слышалось звяканье посуды. Потом он спросил:

— В каком месте они вбили стержень этот… заземление?

— У правой стены, не доходя до основной трубы немного.

Федор быстро посмотрел мне в глаза, сжал губы; как бы в

затруднении постучал ногтем среднего пальца по дубовой крышке барьера. Я почему-то посмотрел на этот ноготь. Он был гладкий, ухоженный.

— А что такое?

— Вы в электричестве разбираетесь? — вопросом на вопрос ответил Федор.

— Нет, — чистосердечно признался я.

— Совсем?

— Абсолютно. Ноль. Заметно?

— Пожалуй, — сказал он не шутя. — Все это, конечно, сплошная липа. С громоотводом. Нет таких громоотводов, не бывает в принципе. Технически безграмотно: примерно то же, что поставить на телегу полевую кухню и сказать, что это паровоз. Эта их конструкция напоминает громоотвод таким же образом… М-да. Не хотел вас впутывать, но… ладно. Теперь я расскажу, а вы послушайте.

Кивком я подтвердил готовность слушать, но тут стукнула дверь, послышались шаги, и из коридора первого этажа вышли двое, очевидно, из числа веселившихся ночью, так как на их лицах лежал явственный похмельный оттиск. Они с нами приветливо поздоровались, мы с ними тоже и молчали, покуда те не вышли на улицу.

— По-моему, нам здесь будут мешать, — сказал я с досадой. — Кто такие, шляются здесь…

— Ничего, я быстро. И тихо. Слушайте же!

И я стал слушать.

— Это было пять лет назад, без малого, в июле. Я тогда служил еще ночным портье. Был на дежурстве…

Да, на дежурстве был ночной портье Федор Баклагин. То лето выдалось дождливым, и тогда, в тот вечер, вскипела бешеная гроза — хлестали молнии, и гром лупил над самой крышей «Перевала», раскалывая ночь.

Уже была ночь: без четверти двенадцать. Гостиница почти затихла, и в полутемном вестибюле портье, сидя у настольной лампы, читал газету и с удовольствием прихлебывал горячий ароматный кофе, заправляясь бессонницей на девять часов вперед. Он читал спортивную хронику, когда раскрылась входная дверь и вместе с усилившимся сразу гулом ливня в помещение вошел высокий человек в плаще и шляпе, в руке он держал черный кейс. С посетителя лило ручьем, плащ его, казалось, вымок напрочь — и портье, вскочив, захлопотал насчет просушки, но незнакомец остановил его, сказав, что решительно ни в чем не нуждается, кроме комнаты, и потребовал номер на третьем этаже. Федор немного удивился и сказал, что имеется свободный люкс, да и на первом этаже места есть. Но пришелец повторил, что ему нужен именно третий, и Федор не стал перечить. Он занес нового постояльца в регистрационную книгу — тот назвался Павлом Константиновичем Миллером, бизнесменом из Петербурга, — взял деньги за сутки и проводил в номер. Миллер был высок и худ, а при полноценном освещении обнаружилось, что у него суровое немолодое лицо с резкими продольными морщинами, выступающим подбородком и орлиным носом. Он так и не снял мокрых плаща и шляпы, не выпустил из рук чемоданчика и с видимым раздражением ожидал, когда же портье уберется прочь. От Федора это не укрылось, и он поспешил ретироваться, пожелав спокойной ночи.

Вернувшись за конторку, он призадумался, допивая остывший кофе: почему приезжий потребовал именно девятнадцатый номер, точно знал заранее, что тот пуст?.. Это было странным. Так Федор дохлебал кофе, ничего не надумал и стал читать дальше. Потом его побеспокоил кто-то из жильцов, потом он воротился и снова взялся за газету… А гроза разбушевалась пуще, она просто неистовствовала, причем как будто над самой головой — и вспышки молний на мгновенье озаряли жутким мертвым светом пустую улицу, залитую потоками воды. Казалось, что не будет этому конца и края, и Федор уже привык к сверканию и громыханию, он снова соорудил себе кофе и только поднес чашку к губам, что гром ударил с такой силой, что здание тряхнуло! Кофе расплескало по столу, а наверху отчаянно задребезжали стекла и что-то глухо рухнуло. Это был необычайный, кошмарный удар! Федор аж содрогнулся, побледнел и вскочил — и пошел смотреть, что там случилось наверху. Он поднялся на второй этаж, включил свет полностью, посмотрел, прошелся на всякий случай по коридору — здесь все было в порядке, все стекла целы и никто не потревожился. Тогда Федор погасил свет и стал подниматься выше.

На маленькой площадке мансарды было темно, а под дверью номера тускло желтела полоска. Постоялец П. К. Миллер бодрствовал.

Федор в нерешительности стоял на предпоследней ступеньке лестницы. Здесь, под крышей, отчаянно завывал, высвистывая, ветер, и крупная дробь ливня молотила по железной кровле. Вдруг за стеною, в номере, отчетливо звякнуло оконное стекло, протянуло сквозняком — и дверь без шума приоткрылась на палец. Она не была заперта. Пол коридора наискось пересек световой лампас.

Федор замер. Что делать? Ветер снова взвыл, стукнуло окно, и дверь прикрылась, спрятав лампас. Федор быстро шагнул вперед, толкнул дверь и вошел.

Окно было распахнуто настежь, и дождевые брызги летели в него косо из-под фронтона наличника, усеивая подоконник. Горел стенной ночник. А посреди комнаты — белым лицом, незрячими глазами вверх — лежал П. К. Миллер. Он был мертв.

Это было ясно до абсолютного спокойствия. В армии Федор был санитаром, и он умел определять смерть с первого взгляда. На полу лежал труп: голыми ступнями к окну, одетый в длинный, до щиколоток, фиолетовый бархатный балахон с открытой шеей и широкими длинными рукавами. По богатому, переливчатому темному бархату были беспорядочно разбросаны шитые золотом таинственные символы: кружки, фигурки и загогулинки; крючок вроде цифры «5», только без горизонтальной черточки, почему-то особенно запомнился Федору.

Он подошел к мертвецу и, опустившись на одно колено, осмотрел подробнейше, не касаясь ничего руками. У Миллера оказались гладко зачесанные назад редкие седоватые волосы. Лицо его было бесстрастно, губы твердо сжаты, глаза смотрели строго в потолок. Федор встал и увидел на столе закрытую книгу — чудную, без названия, в кожаном станинном переплете, заметно потертом. Края страниц были желты. Никогда прежде Федор не видел таких книг. Рядом на скатерти лежал ключ. Федор взял его, вышел, запер дверь снаружи и бесшумно сбежал вниз. Все было тихо, гостиница спала — и прекратилась гроза, только последние дождинки еще слабо сыпали по крыше.

Вернувшись в вестибюль, портье поглядел на часы — без двадцати два — и позвонил управляющему, кратко, без подробностей попросив его приехать. Игорь Николаевич Зелинский был стреляный воробей, он не стал зря орать и бесноваться и учинять телефонные расспросы, а через двадцать минут, ровно в два, был в гостинице. Вместе они поднялись в третий этаж, посмотрели. Положение было затруднительным.

Главная трудность исходила от ситуации, в которую на тот момент сам себя загнал Нестеров. Он сильно влетел с банковским кредитом и теперь прилагал все свое умение, чтобы искрутиться. Кроме того, его обвиняли в мошенничестве при совершении сделок с недвижимостью — через пару недель должно было состояться судебное заседание. И наконец, он баллотировался в Городскую думу. Местные газетчики трепали его, как шакалы льва.

Естественно, что при таких обстоятельствах труп загадочного и пугающего пришельца в «Перевале» явился бы недругам Владимира Карповича таким подарком, о каком они и не мечтали. О, как трубили бы взахлеб газеты о мертвеце, обряженном в невиданную мантию, испещренную каббалистическими знаками! Как ломились бы сюда сволочные репортеры и просто зеваки!.. Какими безумными и дикими подробностями, взвинчивающими тупое воображение обывателей, обрастали бы статьи и сплетни!.. А что насочиняли бы о странной книге!.. Книгу эту, кстати, управляющий и портье пролистали — она действительно оказалась очень старой — и обнаружили в ней сплошной иероглифический текст, без разбивки на главы, параграфы и даже абзацы, иногда лишь прерываемый строками более крупных символов, подобных тем, что были на бархатной мантии… Все это, конечно, было чудно, но куда более непонятным и тревожным показалось отсутствие вещей Миллера: плаща, шляпы, обуви, кейса… Зелинский и Баклагин обшарили весь номер — нету! Потом Федор выбрался на мокрую крышу: оскальзываясь, рискованно лазал там в темноте, стараясь не греметь — нету! А между тем тянуть было нельзя. Время не ждало.

Зелинский принял решение. Собственно, он принял его сразу, как только узнал подробности и все увидел. Предавать дело огласке было немыслимо — а притом все складывалось так, что о происшествии знали лишь двое, которые будут молчать. Ситуация сама подсказывала, что делать. Кто бы он там ни был — чернокнижник или черт-те кто, — теперь это было неинтересно. Теперь это был труп, который надлежало спрятать.

Итак, решение было принято. Федор сбегал вниз и из подсобки притащил керосиновую лампу и большой мешок на молнии, какой используется у медиков для перевозки покойников (позже, в приватных, с глазу на глаз разговорах Зелинский всякий раз диву давался, что же побудило его взять этот мешок — за неделю перед тем! — у знакомого завхоза городской больницы; взял на всякий случай — авось в хозяйстве пригодится, — но потом неизменно заключал, что это было провидение).

Вдвоем они упаковали ужасный груз в мешок, сунули туда же злосчастную книгу, застегнули молнию, потом осторожно закрыли окно, носовым платком досуха вытерли подоконник, вынесли ношу на площадку черного хода и еще раз, с неимоверной тщательностью, прошерстили весь номер, пока твердо не убедились в том, что ни малейших следов пребывания П. К. Миллера в помещении не осталось.

Не зажигая свет на черной лестнице, они, сдавленно пыхтя и оступаясь, отволокли вниз мертвеца, который порядочно-таки оттянул им руки. В подвале имелась лопата, и после часа каторжной работы, спеша, нервничая, весь взмокнув, Федор вырыл в глинистом грунте глубокую яму — и в этой яме, под неровный свет «летучей мыши» и сдавленное, секущееся дыхание двух случайных могильщиков, нашел последнее пристанище непостижимый и зловещий П. К. Миллер.

Затем управляющий и портье перебросали штабель кирпичей на прямоугольник вскопанной и тщательно утоптанной земли — как будто так и было. Через третий этаж они вернулись в вестибюль, заперев все двери, и все сошло благополучно, никто не шелохнулся в гостинице — да и время было самое что ни на есть глухое, темное, четвертый час ночи. Дождь прошел.

Утром, в восемь тридцать, Зелинский выписал Миллера из гостиницы как выехавшего. После чего он позвонил Нестерову и попросил немедленно принять его и ночного портье «Перевала» по делу, не терпящему отлагательств, — и в десять оба они были в рабочем кабинете хозяина. Вполголоса, коротко и ясно Зелинский рассказал о произошедшем. Нестеров зло выругался — только этого не хватало! — однако с принятыми мерами согласился; сказал было, что книгу стоило бы не закапывать, а принести сюда… Но по небольшом размышлении рассудил, что это ни к чему. Скрыто — забыто! Он прихлопнул ладонью по столу, подытоживая беседу, и сказал, что завтра придет как бы с личной проверкой. И действительно пришел, совался во все углы, делал выволочки служащим, потом спустился в подвал, смотрел придирчивым глазом, но не усмотрел ничего подозрительного. Ажур! Он выбрался из подвала и заметил, что теперь остается только уповать на судьбу. Жить — и уповать.

И они продолжали жить. И судьба оказалась милостива. Никто не вспомнил П. К. Миллера, никто не разыскивал его и не интересовался им, и никогда не нашлись его исчезнувшие вещи. Кирпич пролежал три года, пока его не забрали во время ремонта, — и решительно ничего уже не было заметно. А новый штабель сложили в другом месте. И не содрогнулся «Перевал», никакая жуть не тревожила его обитателей, чего, надо признать, несколько побаивались Зелинский с Федором… Скрыто — забыто! Так было до сего дня.