Помоги проекту - поделись книгой:
Разведупр набирает силу
Руководитель отдела агентурной разведки генерал-майор Н.В. Шерстнев стал частым гостем у начальника Управления. На очередной доклад он пришел с папкой документов, добытых в глубоком тылу гитлеровцев. Дела явно пошли на лад, о чем можно было судить по едва заметной улыбке на его болезненно бледном аскетическом лице.
Особое внимание начальника Разведупра привлек документ о попытках союзников Гитлера выйти на прямые контакты с английскими и американскими официальными представителями в нейтральных странах. Эта информация была получена от источника, связанного с польскими эмигрантскими кругами в Лондоне. Из донесения следовало, что поражение немецкой армии под Москвой и Сталинградом глубоко потрясло противника, привело в движение механизмы тайной дипломатии союзников гитлеровской Германии.
Кузнецов приказал на основе полученных данных подготовить хорошо мотивированную докладную записку командованию и впредь уделять особое внимание попыткам сателлитов Германии вести тайные сепаратные переговоры с нашими союзниками за спиной Советского Союза. Необходимо запросить, уточнил он, какая информация имеется по этому вопросу в Главном Разведывательном управлении и в 1-м управлении Главного управления государственной безопасности (НКВД).
Информацию для сводки отдел получал непрерывно, поддерживая связь с фронтами по телеграфной и телефонной связи. Сводка о положении войск противника печаталась на синеватой бумаге (чтобы не путать со сводкой о положении наших войск). К каждому экземпляру сводки прилагалась карта. Помню, как-то за полночь генералу Антонову позвонил Сталин. Ему было неясно, в чьих руках находится какой-то небольшой населенный пункт (что-то вроде Ивашково). Запросили фронт и дали точную справку. Откровенно говоря, меня тогда удивило, почему Сталина заинтересовала такая мелкая деталь — ведь он решал стратегические задачи. Но, очевидно, это был его стиль вникать во все до мелочей.
Отделению чертежников пришлось срочно переделывать карту. На следующий день начальник чертежного бюро старший лейтенант Кунина выходила из кабинета полковника Романова бледная, с красными глазами.
Активно работала группа переводчиков. Начальником бюро переводов был майор Стрельников. Он выделялся из всех не только огненно-красной шевелюрой, но и редкой эрудицией. В бюро с утра до поздней ночи переводили документы, захваченные на фронте нашими разведчиками, в которых содержалось много ценнейшей информации. Немцы, как правило, были до скрупулезности точны в своих донесениях, и мы часто получали на удивление объективные данные из трофейных документов, в том числе и о потерях той и другой стороны.
Вместе с офицерами-юристами отдела полковника юстиции Иванова на допросы доставляемых в Москву военнопленных выезжали и переводчики. В Москву самолетами привозили наиболее информированных пленных офицеров и генералов. Поскольку Разведуправление не имело помещений для содержания военнопленных, то приходилось вести допросы в Бутырской тюрьме (лагеря для военнопленных находились в ведении МВД).
Никогда не забуду первого впечатления от Бутырки. Наша автомашина остановилась перед воротами тюрьмы. Часовой тщательно проверил пропуска. Стальные створки ворот поползли в стороны. Первые ворота закрылись за нами, и мы оказались в подобии шлюза перед другими воротами. Помню щемящее чувство оторванности от внешнего мира, когда наша автомашина стояла в замкнутом пространстве между двумя воротами. Наконец «шлюз» открылся, и мы въехали во двор административного здания. Невольно подумалось, сколько же людей испытали это чувство полной изоляции от внешнего мира, попадая сюда.
Поразил специфический запах тюрьмы. В кабинетах с решетками на окнах и закрашенными белой краской стеклами стоял едкий запах папиросного дыма, пропитавшего эти помещения за многие годы допросов.
Мне чаще всего приходилось работать с опытным, умным офицером майором Скрягиным. Он обычно вел допрос спокойно, целеустремленно, не отвлекаясь на мелочи. Часто усматривал в ответе военнопленного что-то на первый взгляд незначительное, но позволяющее делать далеко идущие выводы.
Допросы позволяли вплотную познакомиться и с венгерской армией. Это была прекрасная школа перевода. Венгерские офицеры понимали, что война проиграна, поэтому не считали нужным скрывать данные о венгерской армии, тем более о своем немецком союзнике, о положении в стране. Нас интересовали не только сугубо военные вопросы, но и политическая ситуация в Венгрии. До сих пор помню фамилию первого венгерского пленного, которого мы допрашивали — это был кавалерист подполковник Лештянски.
Пленный оказался на редкость хорошо информированным человеком. Он показал, что венгерское руководство стремится задержать Красную армию на линии Карпат в надежде на приход с юга англо-американских сил, а также в расчете на раскол в рядах антигитлеровской коалиции, что дало бы возможность Германии заключить сепаратный договор с нашими союзниками. Этот материал особо заинтересовал генерал-лейтенанта Онянова.
Показания пленного подтверждались информацией, которую Управление получало из смежных организаций. Из нее следовало, что руководство Венгрии пришло к пониманию: война закончится далеко не так, как рассчитывали гитлеровские генералы, когда начинали ее, объединенные силы антигитлеровской коалиции рано или поздно уничтожат гитлеровский режим. Однако среди венгерских политиков преобладало мнение, что в результате войны будет значительно ослаблен и Советский Союз. В результате хозяевами положения в послевоенном мире станут Англия и США. Исходя из этого и строило свою внешнюю политику венгерское руководство.
Агентурная радиосвязь
Так же как и работа отдела генерала Шерстнева, завесой секретности была окружена деятельность отдела специальной радиосвязи, которым руководил генерал-майор Пикурин. Мы практически ничего не знали о том, чем занимается этот отдел. И перед тем как взяться за работу над этой книгой, я встретился с одним из опытнейших офицеров этой службы полковником в отставке Александром Никифоровичем Никифоровым и попросил его рассказать о специфике работы специальной (агентурной) радиосвязи.
«Только с мая 1943 по май 1945-го в тылу врага действовало 1236 разведывательных групп, — начал он свой рассказ, — и все они имели в своем составе разведчиков-радистов».
Отдел специальной радиосвязи осуществлял подготовку кадров, направлял работу по созданию агентурных средств связи и осуществлял связь с разведгруппами.
Набор в школу радистов спецсвязи был особенно тщательным и осуществлялся строго на добровольной основе. «При этом мы не скрывали, а наоборот подчеркивали, с какими трудностями и риском связана наша работа. Ведь случалось, что разведчики-радисты приземлялись в расположение немецких гарнизонов, зависали на ветвях высоких деревьев, на мачтах высоковольтных передач и даже на церковных шпилях и крестах, падали в реки, озера и в болота. Бывало и так, что противник в воздухе расстреливал их из автоматов. И, несмотря на это, молодежь стремилась попасть в нашу школу».
«По вполне понятным причинам, — продолжал мой собеседник, — работа радистов остается как бы в тени деятельности разведгрупп, хотя без связи с Центром даже самый способный разведчик теряет свою ценность. Но есть множество примеров, когда радисты, действуя самостоятельно, проявляли находчивость, боевые качества, смелость. Приведу лишь один пример. Радистка разведгруппы Елизавета Яковлевна Вологодская была схвачена фашистами в момент работы на рации. На допросе она поняла, что эсэсовец, который вел следствие, сознавал, что Германия проиграла войну, его тяготила мысль об ответственности за какие-то дела. Она предложила ему искупить свою вину работой на советскую военную разведку. Немец согласился и организовал ей побег. Вскоре он стал регулярно передавать нашей разведгруппе ценную информацию о немецких силах в районе Кракова.
— Мало кто знает, — сказал в заключение Александр Никифорович, — что Международный планетарный центр, находящийся в США, признавая исключительные заслуги другой разведчицы — радистки Валентины Олешко, — присвоил ее имя одной из малых звезд Галактики».
Результаты работы разведчиков в партизанских отрядах, действовавших в тылу противника, не замедлили сказаться на качестве разведсводок, которые Управление дважды в течение суток направляло в Ставку и членам Государственного Комитета Обороны.
«Вторая линия» венгерской дипломатии
Венгерское руководство с тревогой следило за экспансией Германии на Восток. Осенью 1938 г. немцы захватили Судетскую область Чехословакии, в том же году к Германии насильственно была присоедена Австрия (аншлюс), а в 1939 г. была оккупирована Чехословакия.
К обсуждению внешнеполитических планов Гитлер обычно приглашал вождя итальянских фашистов Муссолини.
Премьер-министр Венгрии (он же по совместительству министр иностранных дел) Миклош Каллаи в апреле 1943 г. лично совершил поездку в Италию, чтобы заручится поддержкой итальянского руководства в поисках путей выхода из войны.
Однако тайная цель визита оказалась в центре внимания итальянской и иностранной прессы. «Визит венгерского премьер-министра, — писал в своем комментарии римский корреспондент агентства Рейтер, — предпринят с целью достичь взаимопонимания с итальянцами относительно заключения сепаратного мира».
Беседуя с венгерским гостем, министр иностранных дел Италии граф Чиано с грустной улыбкой спросил, любит ли он играть в покер. Заметив недоумение на лице собеседника, Чиано горько усмехнулся, сказав, что им будет чем заняться в немецком концлагере, если Гитлер узнает, о чем говорили между собой руководители венгерской и итальянской дипломатии.
В отделе печати венгерского МИД большое значение придавалось обзорам английской и американской печати, которые регулярно направляло в Будапешт венгерское представительство в Швейцарии. В окружении адмирала Хорти особый интерес вызвало опубликованное в английской печати заявление министра авиационной промышленности в кабинете Черчилля Мур Брабазона, который заявил, что «…лучшим исходом на Восточном фронте было бы взаимное истощение Германии и СССР, вследствии этого Англия могла бы занять господствующее положение в Европе».
Еще более откровенно и цинично сформулировал свою позицию американский сенатор Гарри Трумен (будущий президент США). Он публично заявил: «Если мы увидим, выигрывает Германия, то нам следует помогать России, а если выигрывать будет Россия, то нам следует помогать Германии, пусть они убивают как можно больше».
Если английский журналист был недалек от истины, комментируя цель визита в Италию главы венгерского правительства, то содержание его бесед с главой Римской католической церкви папой Пием XII осталось неизвестным представителям прессы. Каллаи просил высшего иерарха Римской католической церкви помочь установить конфиденциальный контакт с англичанами или американцами, чтобы обсудить условия выхода Венгрии из войны.
Первоначально руководителям венгерской внешней политики представлялось, что страной, где удобнее всего было бы вести тайные переговоры с представителями западных стран, является Португалия.
Венгерский посланник в Лиссабоне Водианер начал зондаж через польского разведчика Ковалевского, который связался с помощником военного атташе США. Но американский представитель ответил, что в условиях войны подобные вопросы следует адресовать генералу Эйзенхауэру, в компетенцию которого входит все, что связано как с военными действиями, так и с политическими акциями в Центральной Европе.
С Восточного фронта в Будапешт поступали неутешительные вести. С каждым днем линия фронта неуклонно двигалась все дальше на запад. После очередного неутешительного доклада начальника Генерального штаба о положении на фронте адмирал Хорти поручил начальнику своей военной канцелярии организовать ему встречу с графом Иштваном Бетленом.
Бетлён[5] пользовался особым доверием регента, он был одним из руководителей «второй линии» дипломатии, которая активно включилась в тайные операции с целью выяснения возможности выхода страны из войны. Графу Бетлену Хорти доверял, поскольку во многом именно ему был обязан своим приходом к власти. Правда, был период, когда между Хорти и Бетленом наступило заметное охлаждение. Это произошло, когда Германия напала на Советский Союз. Граф предостерегал регента от вступления Венгрии в войну против СССР на стороне Германии, убеждал адмирала Хорти и лиц из его ближайшего окружения, что это будет непоправимой ошибкой.
Но успехи германской армии на первом этапе войны вскружили голову венгерским политикам. Хорти боялся опоздать к «дележу пирога», если Германия одержит победу в молниеносной войне против Советского Союза. В день, когда немецкие войска вероломно вторглись на советскую территорию, регент Хорти собственноручно написал Гитлеру восторженное приветственное послание, в котором убеждал фюрера, что 22 июня 1941 г. — самый счастливый день в его жизни.
Потребовалось время, чтобы регент оценил дальновидность Бетлена. Он понял, что тот был прав, когда убеждал, что победа Германии далеко не бесспорна, и в конце войны Венгрия рискует снова, как и в 1920 г., оказаться на скамье побежденных.
Теперь Хорти вынужден был опираться на графа Бетлена, т.к. видел в нем опытного политика, не связанного с немцами, который мог подобрать из своего окружения надежных людей для выполнения секретных заданий за рубежом.
Хорти ознакомил графа с донесением посланника Венгрии в Стокгольме, в котором сообщалось, что союзники по антигитлеровской коалиции считают существующую в Венгрии политическую систему, которая привела страну к вступлению в войну, ответственной за гибельную для страны политику. Англо-американцы полагают, что руководители Венгрии должны конкретными делами доказать, что они порвали с Гитлером, а после войны способны провести демократизацию страны, осуществить аграрную реформу, поднять жизненный уровень населения.
Возникла необходимость найти приемлемые формы для союза с антифашистскими кругами и организациями, на которые можно было бы сослаться в переговорах с Западом, а после войны опереться в политической борьбе.
Зондаж позиции англо-американцев показал, что союзники в целом соблюдают соглашение и не идут на сепаратные переговоры с правительствами стран оси. В то же время англичане дали понять, что не исключаются контакты с представителями оппозиции и движения Сопротивления.
Учитывая это, Бетлен встретился с рядом патриотически настроенных влиятельных политических деятелей из числа известных аристократов и представителей промышленно-финансового капитала, а также с руководителями левых партий (кроме коммунистов). После консультации с ними был создан закрытый политический клуб, которому дали нейтральное название «Дружеский круг». В уставе клуба его учредители подчеркивали, что он создается для содействия укреплению самостоятельности и независимости Венгрии (что уже само по себе звучало как вызов немецкому влиянию), а также для согласования деятельности политических движений.
В доме № 3 по проспекту Андраши, где клуб занял целый этаж, по вечерам можно было за одним столом увидеть мужественную фигуру патриота-антифашиста Байчи-Жилинского, невысокого коренастого лидера социал-демократов Арпада Сакашича с массивными роговыми очками на носу, руководителя левого крыла партии мелких сельских хозяев Золтана Тильди, известного аристократа барона Габора Апора и других влиятельных политиков. На первых порах в клубе часто можно было встретить и колоритную фигуру самого Иштвана Бетлена. Худой, костлявый, с высоким лбом, густой щеткой усов, саркастической улыбкой на лице, он невольно привлекал к себе всеобщее внимание. К каждому его суждению прислушивались. Бетлен не хотел афишировать, что клуб — творение его рук, тем не менее именно он оставался душой этого сообщества.
Бетлен рекомендовал регенту безусловно надежных лиц из числа членов клуба, способных вести тайные переговоры: опытного дипломата Дьердя Барца[6], занимавшего перед войной пост посланника в Великобритании, бывшего советника-посланника в Канаде Домокоша Сент-Иваньи, профессора Дьюлу Месароша, Яноша Кёвера и других.
Но и гестапо пристально следило за Бетленом. В конце концов он вынужден был перейти на полулегальное положение. Его арест вызвал бы в Венгрии волну возмущения общественности, поэтому немцы пока не решались изолировать его. К этому времени гестапо уже арестовало нескольких политических деятелей страны, не считаясь с мнением правительственных кругов и общественности. И никто бы не мог поручится, что такая же участь не постигнет непокладистого графа. Иштван Бетлен вынужден был скрываться у друзей недалеко от столицы, чтобы быть постоянно в курсе событий и когда нужно — конфиденциально встречаться с Хорти.
Роль связного между регентом и Бетленом взяла на себя представительница венгерского Красного Креста молодая и энергичная графиня Илона Болза. Когда возникала необходимость, начальник лейб-гвардии посылал связную к графу, предоставляя в ее распоряжение военный мотоцикл с коляской и надежного водителя.
Как-то графиня привезла для Хорти закодированное письмо от Бетлена и, не переодеваясь, в дорожном костюме, явилась на квартиру регента. Хорти в это время совещался со своими помощниками в рабочем кабинете, и молодую графиню привела в жилые апартаменты жена адмирала — красивая, умная женщина, в девичестве — графиня Пургли. Она была значительно моложе своего мужа, но, несмотря на это, проявляла интерес к его государственным заботам и могла в тактичной форме подсказать разумные решения. Все, кто принадлежал к окружению Хорти, знали, что регент нередко прислушивался к мнению жены больше, чем к советам иных министров.
«Принесли горячий чай. В комнату вошел адмирал Хорти. Он выглядел усталым и озабоченным», — вспоминает Болза в своей книге. Поздоровавшись с графиней, адмирал подошел к шкафу и налил себе рюмку рома. Он пробежал глазами письмо Бетлена и положил его в карман. Немного расслабившись, Хорти сообщил, что граф склоняется к тому, что рано или поздно придется искать контакты с русскими. Иронически улыбнувшись, Хорти заметил, что опыт общения с русскими у него уже есть.
Жена адмирала, как бы извиняясь, сказала: «Ну вот, появилась новая собеседница, которой ты еще не рассказывал свои флотские истории. Дай графине выпить чаю, она, бедная, устала и натерпелась страху в дороге. Под бомбежку попала…»
Адмирал, очевидно, имел в виду историю, которая приключилась с ним в молодости, когда он был мичманом австро-венгерского флота. Командир голландского военного корабля, стоявшего на якоре в барселонском порту, пригласил австро-венгерских офицеров, прибывших в порт, к себе на корабль. Голландцы были столь гостеприимны, что гостей после обеда под руки вывели из кают-компании и на шлюпках доставили на их корабль. Утром голова венгерского мичмана — будущего адмирала — трещала от выпитого рома. Он позвал матроса. Кто-то вошел в кубрик. Но Хорти ничего не мог понять: матрос говорил на незнакомом языке. Он с трудом разобрался, что голландские матросы по ошибке доставили его на русский корабль. Эту историю адмирал любил рассказывать в кругу своих друзей.
Старания графа Бетлена дали результаты: по его рекомендации в нейтральные страны было направлено не менее десятка тайных эмиссаров, которые выдавали себя за представителей венгерских оппозиционных партий, общественных организаций, торговых фирм.
ЗОНДАЖ В НЕЙТРАЛЬНЫХ СТРАНАХ
Лиссабон
В январе 1943 г. в Лиссабон с секретной миссией прибыл бывший венгерский посланник в США Гика. Но не всегда можно утаить секреты от прессы. Агентство «Оверис Ньюс» раструбило на весь мир, что Гика пытается получить визу для поездки в Вашингтон. Он хочет передать американцам, что Венгрия намерена выйти из войны, если получит гарантии, что ее территория будет оккупирована англо-американскими войсками, а не Красной армией. Не удивительно, что после разглашения цели поездки в предоставлении американской визы ему было отказано.
Вслед за Гикой 2 февраля 1943 г. в Португалию прибыл еще один венгерский эмиссар — представитель организации Красного Креста, депутат Государственного собрания Венгрии Кёвер. Он пошел по проторенной дорожке, обратившись к советнику польского представительства в Лиссабоне с просьбой передать послу Великобритании, что готов выступить посредником в переговорах между Венгрией и Англией о выходе Венгрии из войны. Кёвер заверил польского дипломата, что в случае благожелательного отношения англичан он еще раз приедет в Лиссабон с соответствующими полномочиями от венгерского правительства.
Однако посол Великобритании получил из Лондона указание сообщить Кёверу, что до тех пор, пока Венгрия продолжает воевать на стороне держав оси, она не может рассчитывать ни на симпатии, ни на взаимопонимание.
Одновременно венгры предприняли попытку установить связь с американцами в Виши на территории, контролируемой французским коллаборационистским правительством. Туда по рекомендации графа Бетлена был направлен известный венгерский журналист Д. Оттлик — главный редактор венгерского официоза «Пестер Ллойд».
Он имел опыт дипломатической работы, в течение пяти лет редактировал издание МИД Венгрии «Хунгариан квартерли». Двадцать лет был корреспондентом газеты «Тайме». В свое время входил в состав венгерской делегации в Лиге Наций. Но даже такому опытному человеку не удалось справиться с возложенной на него миссией. На его просьбу вступить в переговоры, переданную через бразильского посланника в Виши, американцы ответили отказом.
Почти одновременно в Португалию в качестве дипкурьера прибыл сотрудник венгерского министерства иностранных дел тридцатичетырехлетний референт отдела печати Ласло Вереш[7], которому также было поручено установить конфиденциальную связь с английским посольством.
Молодой сотрудник венгерского дипломатического ведомства проявил настойчивость и изворотливость. Он не стал добиваться встречи с английскими дипломатами, а при содействии сотрудника польской миссии в Лиссабоне встретился с журналистом английского информационного агентства, связанным с британской разведкой. Через него и передал послу Великобритании все, что должен был сообщить о позиции венгерского руководства.
Миссия Вереша в Лиссабоне, хотя и не дала немедленных результатов, была шагом вперед: ему удалось заявить о себе как об официальном представителе венгерского МИД, которому доверено ведение конфиденциальных переговоров. Вереш разъяснил своему английскому собеседнику, что в Будапеште считают нецелесообразным поручать ведение секретных переговоров крупным государственным и общественным деятелям, которые неизбежно привлекают к себе внимание прессы и разведывательных служб. Поэтому в качестве связного между венгерским руководством и английскими официальными представителями было решено использовать его — референта отдела печати. Он не претендовал на то, что выступает от имени МИДа или правительства, но дал понять, что о его миссии известно лично регенту Хорти и его ближайшему окружению. И хотя англичане не вступили с ним в прямые переговоры, тем не менее передали, что официальные контакты возможны в другой стране.
Скандинавский трамплин
Трудности, с которыми венгерская тайная дипломатия встретилась в Португалии, вынуждали ее форсировать свою деятельность в других странах, в частности в Швеции.
Поверенный в делах СССР в Швеции B.C. Семенов в письме от 3 марта 1943 г. докладывал руководству Наркоминдела[8] о настойчивых попытках венгерских представителей в Стокгольме установить секретные связи с союзниками. «Особенной активностью в этой деятельности, — писал советский дипломат, — выделяется венгерский журналист Геллерт[9]. Ему удалось войти в контакт с английским пресс-атташе Теннаном. Через известного шведского адвоката Брантинга Геллерт пытался выяснить отношение полпреда Советского Союза в Швеции A.M. Коллонтай к Венгрии». B.C. Семенов отмечал, что связанный с венгерской миссией в Стокгольме корреспондент английской газеты «Дейли экспресс» венгерский подданный Эдмонд Дёмётр доверительно сообщил корреспонденту ТАСС М. Коссому, что по договоренности с англичанами он планирует совершить поездку в Лондон, где рассчитывает встретиться с президентом Чехословакии в эмиграции Бенешем и другим известным чехословацким политическим деятелем Масариком.
Мне без особого труда удалось разыскать Михаила Коссого, с которым я был знаком по работе в ТАСС. Он вспомнил, что, работая в 1943 г. в Швеции, действительно встречался с Дёмётром. «Откровенно говоря, — сказал Михаил, улыбаясь, — я воспринимал его тогда как француза или англичанина, т.к. он был корреспондентом английской “Дейли экспресс”, к тому же его фамилию в Стокгольме все произносили почему-то на французский манер: Де Мэтр. Он, по-видимому, был венгерским разведчиком. Я допускаю, что венгры рассчитывали войти со мной в доверительные отношения, используя профессиональные контакты журналистов, поскольку им, конечно, было известно, что с июля 1940 и до конца июня 1941 г. я работал в будапештском корпункте ТАСС. Естественно, что венгру со мной нетрудно было найти общий язык.
О работе в Будапеште у меня сохранились самые приятные воспоминания. Красивый город. Полный зелени. Мне нравилось пройтись по проспекту Андраши, который по вечерам освещался зеленоватым светом газовых фонарей. Огромные платаны на площади Керенд. Величественный монумент тысячелетия Венгрии на площади Героев.
Иностранные журналисты, аккредитованные в Будапеште, — рассказывал Михаил, — регулярно встречались в уютном кафе “Хангли”. Немцы обычно занимали отдельный стол. Многие из них на лацканах пиджаков носили значок с изображением свастики. Англичане и американцы садились по одну сторону зала, а немцы и корреспонденты из союзных с Германией стран — по другую. Нам, советским, приходилось лавировать, чтобы не вставать на сторону ни тех ни других. По мере приближения войны отношения с немецкими коллегами становились все более натянутыми. Уже весной 1941 г. мы понимали, что война может вспыхнуть в любой момент. И вот в такой обстановке произошел памятный для меня разговор с немецким коллегой Вольфом, который представлял в Будапеште немецкое агентство печати Вольфа (фамилия журналиста и название агентства — совпадение). Примерно за неделю до начала войны он подошел ко мне, пожал руку и многозначительно сказал: “Мы видимся с тобой, Михаил, в последний раз. Через неделю мы уже не сможем пожать друг другу руки. Надеюсь, тебе ясно, что я хочу сказать?”
Разговор с Вольфом не выходил у меня из головы. На следующий день я рассказал о фразе, сказанной немецким корреспондентом, нашему послу. Он пригласил к себе военного атташе полковника Ляхтерова и попросил меня повторить содержание беседы с немецким коллегой. Мне стало ясно, что посол и военный атташе придают большое значение этому разговору».
К сожалению, — заключил Михаил, — сейчас можно только строить предположения, как отнеслась A.M. Коллонтай к попыткам венгров установить с ней контакт, чтобы выяснить позицию советского правительства по вопросу выхода Венгрии из войны. Александра Михайловна вскоре тяжело заболела и уже не возвращалась к работе. А без нее в посольстве никто не мог решать вопросы такой важности».
Дать «бэби» соответствующее имя
Среди венгерских представителей в шведской столице своей активностью и незаурядным интеллектом выделялся пресс-атташе миссии Андор Геллерт, который удачно выступал то как дипломат, то как корреспондент венгерского телеграфного агентства МТИ. Это давало ему возможность общаться с большим кругом людей. Даже в венгерской миссии лишь единицы знали о его секретной работе. В Будапеште он получил право передавать свою особо секретную информацию для руководства МИД шифросвязью не через секретариат миссии, а через референтуру аппарата военного атташе.
Перед отъездом в Швецию на беседе с первым заместителем министра иностранных дел Геллерт узнал, что венгерская миссия в Стокгольме в течение ряда лет держит в поле зрения референта пресс-бюро при английской дипломатической миссии Вильмоша Бёма[10], бывшего лидера венгерской социал-демократической партии, который в 1919 г. в венгерском советском правительстве занимал пост министра обороны. Перед Геллертом была поставлена задача войти в контакт с Бёмом и привлечь его к секретной посреднической деятельности между Будапештом и Лондоном.
Бём был непростым человеком. В пожилом скромно одетом человеке трудно было распознать бывшего министра, лидера влиятельной партии. Он был искушен в политике, постоянно следил за развитием событий в мире. Никто не мог с уверенностью сказать, согласится ли он выступать в интересах власти, от преследования которой должен был бежать из Венгрии. Пересилят ли в нем патриотические чувства, чтобы помочь родине, а не ее руководству, избежать участи побежденной страны? Не вызывало сомнения, что его социал-демократическое прошлое будет положительно влиять на его контакты с англичанами, особенно на руководителей лейбористской партии. Ясно, что Бём не пойдет на сотрудничество с коммунистами, поскольку они продолжали считать его предателем, ответственным за капитуляцию венгерской Красной армии перед странами Малой Антанты. И, наконец, очень важно, что Бём ненавидит фашизм.
Геллерт нашел благовидный предлог для встречи с Бёмом, и она состоялась. В процессе общения собеседники внимательно изучали друг друга. Бём, судя по всему, проинформировал английского посланника о характере бесед с венгерским журналистом. И на следующей же встрече на вопрос Геллерта у него был готов ответ. Для того, чтобы Венгрия могла рассчитывать на заключение перемирия с союзниками, она должна взять на себя ряд обязательств: во-первых, не посылать войска на Восточный фронт; во-вторых, в случае вторжения союзнических войск на юге Европы не оказывать им сопротивления, открыв границу перед англо-американскими и, возможно, польскими частями; в-третьих, — передавать английскому правительству информацию о действиях Германии против союзников.
В Будапеште расценили возможности Бёма как многообещающие. В Швецию с паспортом дипкурьера был срочно командирован один из наиболее авторитетных венгерских дипломатов, ответственный работник политической разведки Сегеди-Масак. Геллерт организовал встречу Сегеди-Масака и Бёма в загородном доме, который арендовал Дёмётр. Венгерский дипломат напрямую предложил Бёму выступить в роли посредника между Венгрией и Великобританией, чтобы договориться об условиях перемирия. Бём был уже подготовлен к этому разговору и без особых колебаний согласился выполнить эту миссию.
Позднее в своих мемуарах Сегеди-Масак, вспоминая о тайных контактах с англичанами, напишет, что венгерские эмиссары, вступая в подобные контакты, не делали секрета перед англичанами, кого они представляют. Однако англичане разъяснили, что они связаны с союзниками (в том числе с СССР) договором, который воспрещает вступать в сепаратные переговоры с правительствами вражеских государств. Следовательно, начать диалог с правительством Каллаи — означало бы нарушить договор. Другое дело — контакты с неправительственными, оппозиционными, пацифистскими и т.п. организациями. Применительно к Венгрии — это могла бы быть «Группа Каллаи» или, предположим, «Правительственная группа». С таким собеседником можно начать диалог. Поскольку в Венгрии такой орган уже имеется, то нужно дать этому «бэби» только соответствующее имя. Тогда его можно будет представить и союзникам.
Бём информировал английского посланника о состоявшейся встрече с Сегеди-Масаком. Венгерский дипломат был хорошо известен англичанам как антифашист, англофил. Результат не замедлил сказаться. В марте 1943 г. Бём получил разрешение приехать в Лондон.
Перспектива установления секретного канала связи с Лондоном через Стокгольм представлялась в Будапеште настолько многообещающей, что венгерское руководство направило в столицу Швеции в качестве главы венгерской миссии одного из самых авторитетных работников МИД, посвященных в дела политической разведки, Уллейн-Ревицки.
В Москве, как и в других столицах, обратили внимание на это назначение. Заведующий 3-м европейским отделом Наркоминдела Смирнов незамедлительно информировал об этом свое руководство. Характеризуя нового венгерского посланника, Смирнов отметил, что до назначения в Стокгольм он занимал должность заведующего отделом печати МИД, женат на англичанке, связан с рядом представителей Англии и США в нейтральных странах. В частности, с директором американской нефтяной компании в Турции Уокером.
Политический афронт
Бём был доволен результатами своей поездки в Лондон. В английской столице он был принят директором Центрального департамента Форин Офис Дж. Робертсом, встретился с заведующим международным отделом руководства лейбористской партии Макартни. А тот организовал ему беседу с чехословацкими политическими деятелями: Бенешем, Рипкой, Масариком. Удалось переговорить с бывшим посланником Югославии в Вене Негатовичем. Наконец, состоялась встреча с представителями венгерской оппозиционной эмиграции. В аэропорту Лондона Бём случайно встретился с помощником советского военного атташе и обменялся с ним мнениями о ситуации в мире.
На следующий день после возвращения Бёма из Лондона венгерский посланник встретился с ним на квартире Дёмётра. Уллейн-Ревицки обратил внимание на то, что в поведении Бёма что-то изменилось. Он стал более резок и категоричен в своих суждениях. Бём, в частности, заявил, что у него сложилось твердое мнение, что английская общественность считает венгерскую внешнюю политику совершенно ошибочной. Ведь она привела Венгрию (дважды на протяжении жизни одного поколения) к участию в войне на стороне злейшего врага Англии, хотя Венгрия вполне могла избежать вступления в войну.
В служебном письме своему руководству Уллейн-Ревицки отметил: «Во всех кругах английской общественности, независимо от их политической окраски, по словам Бёма, считают, что с точки зрения Британской империи Венгрия занимает в Европе ключевое место, и поэтому ее существование и обеспечение ее безопасности являются первостепенным интересом Англии».
«Как заявил Бём, — сообщал далее венгерский посланник, — борьба за раздел сфер интересов в послевоенной Европе еще далеко не завершена, однако все влиятельные лица в Лондоне единодушны в том, что Венгрия ни при каких обстоятельствах не будет входить в сферу интересов России». Уллейн-Ревицки, излагая содержание беседы с Бёмом, старался не упустить ни одной важной детали и сохранить объективность в оценке поведения Бёма. Он отмечал, что Бём недвусмысленно заявил: союзники воюют не против народов и государств, а против режимов, которые ввергли их в разрушительную войну. Существующая в Венгрии политическая система привязала страну к Германии. И одним из важнейших и неизбежных последствий поражения Венгрии в войне будет то, что всю существующую в этой стране политическую систему потребуется заменить.
Уллейн-Ревицки тщательно подбирал слова, чтобы смягчить категоричность суждений Бёма. Он приписывал это влиянию оппозиционных эмигрантских кругов, с которыми общался Бём в Лондоне. «Вместе с тем, — продолжал посланник, — можно утверждать, что в Лондоне и в настоящее время с симпатией относятся к личности господина регента».
Однако венгерский дипломат не мог игнорировать высказывания Бёма, в которых нашли отражение беседы с влиятельными официальными лицами. Пришлось воспроизвести возможно точнее порой нелестные выражения Бёма: «Предстоящая смена политической системы в Венгрии должна быть коренной и фундаментальной. Недостаточно будет только перекрасить вывеску. В то же время в Лондоне считают, что эти изменения должны будут производиться не революционным путем, чтобы не привести к анархии, а осуществляться упорядоченно».
Отправным пунктом политической программы лейбористской партии, да и нынешнего английского правительства, — по утверждению Бёма, — является требование к существующей сегодня политической системе в Венгрии, чтобы она вывела страну из войны. Смена системы произойдет только после этого…
Уллейн-Ревицки отметил, что в Лондоне, по словам Бёма, внимательно следят за деятельностью оппозиционного движения в Венгрии. От него ждут больших усилий, смелости и инициатив.
В кругах, близких к английскому МИД и лейбористской партии, по словам Бёма, распространено мнение, что венгерская политика представляет собой не что иное, как серию упущенных возможностей… На вопрос Бёма — что нужно сделать венгерскому правительству в нынешней ситуации, — продолжал посланник, — Роберте ответил, что венгерскому правительству виднее, что требуется от него в интересах своей страны. Английский дипломат подчеркнул, что интересы Англии не требуют приходить к соглашению с каждым противником в отдельности. Англия не одна ведет войну, у нее имеются союзники, и нужно учитывать, что для принятия всякого рода политических решений требуется согласие всех союзников.
«Бём вынес впечатление из бесед с официальными лицами, — писал Уллейн-Ревицки, — что Венгрии сейчас важно было бы сократить сотрудничество с немцами… англичане считают, что при любых обстоятельствах необходимо отозвать венгерские части с территории России».
Завершая свое письмо, Уллейн-Ревицки счел необходимым добавить: «Хочу подчеркнуть, что при оценке этого сообщения безусловно необходимо учитывать личное отношение Бёма к существующему в Венгрии режиму, которое складывалось под влиянием его прошлого и, отчасти, исходя из его планов на будущее…»
Поделиться книгой: