Помоги проекту - поделись книгой:
Я хотела сегодня много написать вам, но ваше письмо подкосило меня. Вы уезжаете? Это столь удручающее меня печальное известие, тем не менее, не совсем неожиданно. У нас с Луи закрались кое-какие подозрения при виде того, как вы забираете из Куртавнеля Диану, ваши вещи и все ваши деньги. Ho от предчувствия несчастья до его осуществления так далеко, что сейчас я чувствую себя как бы раздавленной свалившимся на нас горем – потерять вас именно тогда, когда, как нам казалось, мы вас обрели и отняли у противной России. Что ж, раз вы приняли столь тягостное для всех решение, значит, оно показалось вам необходимым. Уезжайте же, но с твердым намерением возвратиться, а следовательно – уладить ваши тамошние дела.
Пусть Бог направляет вас и неустанно вас хранит и поскорее возвращает в добром здравии и счастливым. Вы найдете своих друзей такими же, какими оставляете. Нет, еще лучше – поскольку они будут любить вас еще больше, ведь ваше отсутствие заставит их страдать. Уступаю перо Луи, который тоже хочет сказать, что любит вас от всего сердца. Вам это хорошо известно, но все равно произносить эти слова столь же приятно, как и слышать. Я еще напишу вам до вашего отъезда, чтобы напутствовать вас всяческими благословениями души, преданной вам Полины.
4 ч. Я вернулся домой, мой дорогой друг, и беру у Полины это послание, чтобы добавить несколько слов перед тем, как почтальон унесет его. Да, я более чем подозревал, я был уверен, что вы покинете Куртавнель ради России; но я не хотел, не должен был ничего говорить, даже дать вам понять, что разгадал вашу тайну. Я тоже полагаю, что вы поступаете правильно, уезжая туда, но только с тем, чтобы оттуда вернуться. Четыре года были на исходе, и ваши дела, ваше будущее требуют нескольких месяцев присутствия и усилий. Решение ваше похвально, почти необходимо, остается лишь вверить нас в руки того, кого я на всякий случай называю Справедливым Существом. Из опасения лишиться этого имени оно должно вам покровительствовать. B Петербурге побудьте только проездом, там опасно, как во время чумы; бегите в Москву, в деревню и постарайтесь вернуться независимым. Раз уж, как я полагаю, время для исполнения призвания еще не настало.
И пусть Диана поможет вам испытать несколько радостных мгновений.
Ваше письмо, дорогая и добрая госпожа Виардо, я получил третьего дня, а отвечаю вам только сегодня… Ах! боже мой, мне бы хотелось быть уже в Париже; здесь я иногда изнемогаю от грусти и уныния… Все, что происходит со мной сейчас, я должен был бы заранее предвидеть – я хорошо знал, что не смогу оставаться во Франции вечно, и, тем не менее, этот отъезд причиняет мне невыразимое страдание… Я выезжаю завтра в 8 ч. вечера; прежде чем отправиться в путь, я напишу вам еще раз. Надеюсь, что завтра я получу письмо; вы мне его обещали, и оно мне действительно необходимо. Я как Перетта из басни о горшке с молоком; мой кувшин упал, и я грустно смотрю на его осколки, даже не пытаясь удержать хоть часть убегающей жидкости… Прощайте, прощайте, я углубляюсь в пустыню; с каждым моим шагом вперед она является мне все более огромная и опустошенная. Прощайте. Да хранит вас Бог и о вас печется!
Я получил чудесное письмо от Гуно. Это золотое сердце. Его мать и м-ль Берта также пишут мне очень теплые слова. Вот не думал, что обо мне могут так сожалеть… я был растроган до слез. Бог да дарует им счастье за их доброту! Ах! друзья мои, сердце, которое вас покидает, исходит кровью…
Шарль Франсуа Гуно (1818 – 1893) – французский композитор, музыкальный критик, писатель-мемуарист. Основатель жанра французской лирической оперы
Почему вы ничего мне не сообщили о вашем триумфе в прошлый четверг? Bce газеты расточают вам восторженные похвалы. He считаете же вы, что я могу быть настолько грустен, настолько занят собственными огорчениями, чтобы не радоваться вашим успехам, чтобы мне не хотелось узнать о малейших подробностях того, что с вами происходит? Если вы можете так полагать, то очень ошибаетесь. Напротив, прошу вас не скупиться отныне на подробности и верить в то, что никогда ничто не будет мне так дорого… Ах! вы это хорошо знаете.
Позвольте мне оставить вам на память коврик, который всегда лежал подле моей кровати. Он некрасив, но вы сможете постелить его в вашей передней. Положите его в таком месте, где вы видели бы его хоть раз в день. Я оставлю его у вашего привратника.
C завтрашнего дня, дня моего отъезда, вы можете писать мне в Петербург. Я вздрогнул, когда писал эти строки. Вот мой адрес: г-ну И. T., в Комиссионную контору и агентство Языкова и K0, в Петербурге. Там всегда будут знать, где я нахожусь, и переправят мне ваши письма. Пишите мне, прошу вас. B Петербурге я буду, si Dios quierea[30], в будущую среду; проведу там дней десять, потом отправлюсь в Москву, оттуда в деревню и вернусь в Петербург около 15 октября по старому стилю. Там я останусь на всю зиму. Пишите мне, пишите мне; я буду жить только надеждой на письма от моих друзей.
Напишу вам из Берлина, из Петербурга, из деревни, из Москвы; ох! писать я вам буду часто.
Теперь я знаю, что делается с растением, вырванным из почвы; оно благополучно пустило корни во все стороны – и вот все это разбито и разломано… Нет, я надеюсь, что не все; мы останемся друзьями – не правда ли, – друзьями, которых связывают добрые чувства и воспоминания…
Знаете ли вы, чем я занимаюсь, когда мне очень грустно? Я собираю все свои душевные силы, стараюсь сделаться как можно добрее и чище, благоговейно сосредоточиваюсь, дабы благословить вас, дабы произнести самые нежные вам пожелания… Да будет ваша жизнь счастливой и прекрасной – и я обещаю небу никогда ничего не просить у него для себя.
Ухожу из дому, чтобы закончить последние дела; буду писать вам еще сегодня вечером и завтра. Прощайте, прощайте. Будьте счастливы. Это было моим первым словом – оно же станет и последним.
P. S. Сегодня ровно год, как мы с вами читали «Германа и Доротею» в большой гостиной, в Куртавнеле… Как идет время!
До вечера. Будьте счастливы.
Вот и последний вечер, что я провожу в Париже, дорогая и добрая госпожа Виардо. Завтра в этот же час я уже буду катиться по дороге в Берлин. He буду занимать вас своими тревогами, своими печалями; вы можете себе их представить без того, чтоб я еще огорчал вас своим рассказом. Bce мое существо может быть выражено одним словом: прощайте – прощайте. Я оглядываюсь по сторонам, собираю все мои воспоминания, вплоть до самых незначительных – подобно эмигрантам, уезжающим в Америку, которые, как говорят, забирают с собой даже самую жалкую домашнюю утварь, и я уношу все это с собой, словно сокровище. – Если же и вы обещаете вспоминать обо мне – я думаю, что перенесу разлуку легче, и у меня не будет так тяжело на сердце. – Когда вы вернетесь в Куртавнель, приветствуйте от меня его дорогие стены; когда, сидя прекрасным осенним вечером на крыльце дома, вы взглянете на колеблющиеся вершины тополей, что растут во дворе, – подумайте, прошу вас, об отсутствующем друге, который был бы так счастлив находиться там среди вас. Что до меня, то мне нечего давать вам обещание часто вспоминать о вас; я и не буду заниматься ничем иным; уже отсюда я вижу себя сидящим в одиночестве под старыми липами в моем саду, обратившись лицом к Франции, и тихо шепчущим: где они, что они сейчас делают? Ах! я так чувствую, что оставляю здесь мое сердце. Прощайте; до завтра.
Добрый день, в последний раз во Франции, добрый день, дорогая госпожа Виардо. Я почти не спал; ежеминутно просыпался и чувствовал, что моя печаль не покидает меня и во сне. Жду сегодня писем от вас и от Гуно; я просил его прислать мне «Вечер» и «Lamento». Вы помните это – но нет – я не могу еще почувствовать очарование этих трех слов – может быть, позднее, – но не сейчас. Я получу письмо от вас – не правда ли?
Вы не можете представить себе, какое удовольствие доставило мне ваше триумфальное возвращение. Когда вы будете писать мне в Россию, то сообщайте, прошу вас, о мельчайших подробностях ваших представлений, – да и вообще множество подробностей. Самый верный способ сократить расстояние – бросить ему вызов. Уверяю вас, что такие, например, слова, как «Сегодня утром я встала в 8 часов и позавтракала у открытого окна, выходящего в мои сад», уменьшат расстояние на много лье – а их между вами и мной будет немало.
Голова моя пылает; я вне себя от усталости и горя. Укладываю мои чемоданы, обливаясь слезами, – ничего больше не понимаю – не знаю, право, что и пишу. Послал вам мой адрес – напишу вам из Берлина. Прощайте – прощайте; обнимаю вас всех, вас, Виардо – будьте благословенны – мои дорогие и добрые друзья, моя единственная семья, вы, кого я люблю больше всех на свете. Спасибо за ваше дорогое, доброе письмо – у меня нет больше слов, чтобы сказать вам, как благотворно оно на меня подействовало – да благословит вас Бог тысячу раз. Уже пора кончать – пора – пора. Ну, смелей – и будем надеяться на лучшее. B последний раз снова придите в мои объятия – чтобы я смог прижать вас к сердцу, которое так любит вас, мои добрые, мои дорогие друзья, и прощайте. Поручаю вас Богу. Будьте счастливы. Люблю вас и буду любить до конца жизни. Целую также Мануэля[31] и леди Монсон, если она это позволит. Прощайте, прощайте.
P. S. Иду к Луизе; несу ей немецкую книгу, чтобы и она тоже помнила об отсутствующем друге. Ах! я всех вас так люблю! Я это чувствую теперь больше, чем когда-либо…
Полина и Луи Виардо – Тургеневу
Сегодня вы должны сесть на пароход, возлюбленный друг, и я молю Бога и всех ангелов быть к вам благосклонными. Раз уж решено, что они должны унести вас далеко от нас, пусть это произойдет как можно легче и как можно быстрее.
Здравствуйте, дорогой Тургенев, спасибо за ваше доброе письмецо из Берлина – я не ожидала получить его сегодня и вздрогнула, как если бы увидела вас собственной персоной. Мне принесли его в 10 часов утра, когда я еще была в постели и как раз просыпалась. Можете себе представить, как оно было встречено! Я ни минуты не переставала думать о вас, Луи тоже. Мы сопровождали вас на каждой станции. Бедняжка Диана! Должно быть, ей было очень грустно в клетке для собак! да ведь она может заболеть во время переезда! Я отсюда вижу, как вы держите ее на руках и заботитесь о ней, как о малом ребенке, – как же вы добры!
Дорогой добрый Тургенев, да благословит и хранит вас Бог каждый час вашей жизни, вот о чем я молюсь с утра до вечера – каждый день моя первая и последняя мысль – о вас, и если бы вы знали, сколько о вас думают, говорят, пока вас нет, то вы бы убедились, что ваше присутствие в наших сердцах не только не уменьшилось по сравнению с тем, когда вы были рядом, напротив, память непрестанно возвращает вас сюда с такой степенью достоверности, что это становится почти что второй, очень дорогой реальностью. Уже завтра нас разделит море – и все же мне будет удобнее думать, что вы доехали. Надеюсь, что партитура «Пророка» не доставит вам затруднений – она ведь такая тяжелая! Ваше письмо из Штеттина было тоже подано мне при пробуждении. Я не знаю ничего более приятного. Думаю, мне стоит подольше обычного спать по утрам из желания получать почту таким образом, а не ждать ее, беспокоясь при малейшем опоздании. Вчера вечером я пела у королевы: арию Генделя «Lascia ch’io pianga», дуэт из «Андроника» с г-жой Кастеллан, прелестное трио из «Графа Ори» с нею же и с Марио и старый квинтет Азиоли, который бисировали. «Сого Campestre» нашего Дона Базилио Косты завершил сравнительно скучный концерт. Г-жа Гризи нацепила на себя все свои русские бриллианты и остальные тоже. B венце бенефициантки она сверкала, как рака. Г-жа Кастеллан была буквально увита цветами всех оттенков, в розовом, как и г-жа Гризи, платье – ввиду всего этого я порадовалась, что надела простое белое платье (то, в котором была на концерте Берлиоза, где так плохо спела арию Ифигении), с красивой белой розой в волосах и с другой – за корсажем и несколькими красивыми браслетами. До чего же плохо одеваются англичане! Королева была наряжена, как руанский леденец, вы знаете какой, очень прямая и плотно обернутая голубой и серебряной бумагой, т. e. тканью. Уверяю вас, все это не вызывало желания ее сгрызть. B обществе актеров ее посещает одна-единственная мысль, которую она тиражирует согласно их числу. Например, вчера она подошла сначала ко мне и очень тихо произнесла: «Я недавно любовалась вами в «Пророке» – должно быть, это очень утомительно, но как красиво… особенно сцена в церкви», – затем она подошла к Марио и произнесла перед ним в точности ту же речь – это бы еще куда ни шло, – но она подошла к г-же Кастеллан, которая, услыхав столь странный комплимент, скорчила свою кисловатую гримаску. Полагаю, что и самой Гризи пришлось испытать подобное удовольствие. Что и говорить, самый приятный из всех дворов – петербургский. Если вы случайно услышите, что я отзываюсь о нем дурно (а я знаю одну даму, которая развлекается, сочиняя эту недостойную ложь), не забудьте за меня заступиться – неблагодарность, на мой взгляд, наихудший из всех пороков, и мне не хочется, чтобы его записали на мой счет. A если вы случайно встретите кого-либо из наших общих друзей: Виельгорского, Солового или Степана Гедеонова, передайте им от меня всяческие приветствия. До сего дня я пела 4 раза, послезавтра будет пятое представление, если только мой насморк (а таковой у меня имеется) позволит. Репетиции «Жидовки» еще не начались, но все готово за исключением соло, Гуно написал мне вчера, что последняя сцена «Сафо» завершена – он жалуется на отсутствие дорогого Тургенева, который бы раскритиковал или одобрил то, что сделано. Как он вас любит и как он прав!
Иван Тургенев. Фотохудожник Андрей Деньер. 1859 г.
B субботу мы слушали «Капулетти» в театре Лам-лей, где пели г-жа Пароди и г-жа Фриццолини. Какая плохая музыка! Какая пустота! как я могла согласиться петь это, правда, живость действия мешает трезво судить о произведении, а я слушала его впервые, не принимая участия. 3-й акт Беллини далеко не равноценен тому же у Ваккаи, жалким и рабским подражанием которого он, тем не менее, является. М-ль Пароди, хотя и считается ученицей г-жи Пасты, актриса самая заурядная, а что до г-жи Фриццолини, снискавшей себе столь громкую славу… Один раз она дала петуха, вот и все. Я еще не слышала «Бури». Ho, кажется, кроме Лаблаша, ничего примечательного в ней нет. To есть, я хотела сказать, кроме остатков колосса. Знаете ли, я превосходно устроилась с жильем. Давненько у меня не было такого уютного уголка. Мы располагаем двумя смежными комнатами – большой и маленькой. Разумеется, я выбрала себе маленькую. Поскольку дверь между ними огромная, поперек я поставила пианино, и с обеих сторон осталось еще довольно места для свободного прохода, письменный стол стоит прямо посреди комнаты. Слева окно, выходящее в красивый, заросший кустарником двор, но я оставляю жалюзи все время опущенными, чтобы не быть на виду у прохожих. Кроме того, я нахожу полусвет вполне подходящим для чтения и письма и более спокойным для глаз, чем тот резкий свет, который вам будто нехотя посылает это оловянное небо. Передо мной против стены стоит диван с двумя стульями по краям и два маленьких столика с цветочными горшками, справа от меня – пианино, а за спиной – камин, уставленный полными свежих цветов вазами; подле камина, слева от меня – стол с огромной китайской вазой, а справа – этажерка для нот. По обе стороны от окна висят два красивых китайских портрета – в комнате есть еще три гравюры, из которых одна изображает прекрасного юношу, лежащего на скамье, играющего с собакой и как будто не обращающего ни малейшего внимания на бедную девушку, прислонившуюся к стене, которая стоит, опустив руки, и кажется полностью поглощенной немым созерцанием бездушного красавца. Бедняжка, представляю, как сильно она должна страдать! Ha другой гравюре изображен молодой человек в тюрьме, несомненно, осужденный, поскольку он сидит, обхватив голову руками и отвернувшись от молодой девицы, возможно, его возлюбленной, которая пришла утешить отверженного обществом, но любимого ею человека, смерть которого убьет ее. Bo всем этом у женщин хорошие роли. Третья гравюра незначительна. Юная парочка у колодца. Молодой человек, похоже, делает честное предложение, которое глупышка с сожалением отвергает, только почему она его отвергает? Он выглядит гораздо умнее и лучше ее.
Вдобавок еще два безобразных апостола, подвешенные возле зеркальной рамы. Над камином висят ковры, два маленьких красных корана, а мой письменный прибор довершит описание уголка, где я провожу все свое время.
Мне здесь хорошо, я нахожу, что здесь не так затруднительно размышлять, как это иногда случается в других местах. Это как хороший background[32] в картине, на котором можно делать что пожелаешь и который подходит ко всему. Я бы не хотела знать фона, на котором вы не смотрелись бы выгодно, он был бы мне отвратителен, я от него наверняка сделалась бы больной, потому что для меня быть несчастной и больной – одно и то же – стоит мне огорчиться чем-либо, здоровье мое расшатывается и я становлюсь ни на что не годной. Если вы полагаете, что ваш отъезд подействовал на меня благотворно, вы очень глубоко заблуждаетесь. Добрая леди Монсон передает вам самые горячие пожелания, она искренне любит вас, как все, кто вас знает. Луи должен написать вам несколько строк в моем письме. Завтра я начну другое письмо. До свидания, мой добрый, дорогой Тургенев, пишите мне часто понемногу, каждый день, как и раньше. Я расцениваю это ваше отсутствие подобно тем, что случались с тех пор, как мы знакомы. Мужайтесь, будьте здоровы, и пусть память и привязанность ваших друзей сопровождают вас повсюду, вместе с благословениями, о которых они молят Бога за вас.
Мне не хочется, мой дорогой друг, чтобы первое письмо, которое вы получите в России, пришло без моего привета. Это письмо, несомненно, застанет вас в Петербурге. Ho я надеюсь, что уже второе найдет вас подле вашей матушки и к тому времени вы уже займетесь вашими семейными делами. Если ваш брат не совсем меня позабыл, напомните ему обо мне. Вы приедете туда как раз к началу охоты, и малышка Диана преподаст урок всем окрестным собакам как в охоте на глухарей, так и на куропаток. Это бедное создание, истинный друг, – живое напоминание, которое должно быть вам по душе, собака напоминает о верных друзьях. Что до меня, то я, чтобы терпеливо дожидаться освобождения из Англии и наших сентябрьских охот, тружусь над завершением моей книги, в которой все время нахожу что-нибудь, требующее переделки. Надеюсь все же закончить ее до каникул и выслать вам в течение зимы два тома истории. Вы прочтете их с интересом и к сюжету, и к автору. У вас будет, наконец, время поработать и возвеличить свое имя. Скажите нам, по крайней мере, заглавие и жанр ваших будущих творений.
Прощайте, тысяча сердечных приветствий, очень нежных, очень долгих.
Вы не смогли бы себе даже представить, какое удовольствие доставило мне ваше триумфальное возвращение в Лондон. Вы, решительно, stara[33] сезона, и я чувствую, что люблю англичан за все почести, которыми они вас окружают. Я так рад поговорить с вами и о вас здесь – не знаю, за сколько лье от вас…. Bce эти господа вокруг меня не догадываются о том, какие сладостные воспоминания я в данный момент культивирую (примите это за производное от слова культ). Ваше имя произнес один из едущих на судне евреев: он видел вас в «Пророке» – находит вас превосходной, но предпочитает вам м-ль… Гунди из Лейпцига. Неплохо лишь для еврея. Ну, а мне было приятно услышать, как кто-то произнес ваше имя. B Париже я никогда не проходил мимо афиши без того, чтобы не остановиться и не прочесть ее, если только его там видел.
Да благословит вас Бог, дорогой, добрый друг, и надолго сохранит вам молодость и голос. Ваш бедный отсутствующий друг молит его об этом.
Mope свинцово-молочного цвета совершенно спокойно. Ночь светла – петербургская летняя ночь. Вдали виднеются берега Финляндии. Небо бледное, это Север. Берега эти очень плоские. B Куртавнеле ночи гораздо красивее. Ну, «Долина», чего ты от меня хочешь? Я знаю, знаю… «Отсюда вижу я жизнь…», «Душа моя, отдохни…». Чего ты от меня хочешь, с твоей проникновенной грустью, твоими волнующими звуками? Дай мне немного покоя, дай посмотреть вперед – струны, что ты колеблешь, с некоторых пор совершенно натянуты – дай им отдохнуть, умолкнуть.
Ах! я очень устал, очень разбит, очень утомлен.
Быть может, я слишком много плакал. Это ничего, я приду в себя.
Да, потому что я хочу решительно приняться за дело. Надо, наконец, устроить эти невыносимые семейные дела, которые тянутся за мной, как паутина на крыльях мухи, которую только что из нее вызволили. Это совершенно необходимо и – так или иначе – я своего добьюсь. Bce перипетии я вам в точности опишу. Вы позволите мне, не правда ли, поверять вам все, что меня касается? поверять вам все, без исключений, все, что я сделаю, что решу, что со мной случится. Мысль жить так, на ваших глазах, будет для меня очень благотворной и очень приятной.
Дорогая и добрая госпожа Виардо, когда я вам наскучу, вы мне это скажете.
Портрет Полины Виардо. Художник Томас Райт. 1840-е гг.
Бедная маленькая Диана совсем сбита с толку. Иногда она смотрит на меня глазами, которые словно говорят мне: «Ну куда же это мы едем? Разве нам не было так хорошо там, с толстым Султаном?» Мне совсем нечего ей ответить, и я пытаюсь ее утешить. Ho она помахивает хвостом, наполовину из любви, наполовину из вежливости и сворачивается клубком, изрядно повертевшись вокруг самой себя. Бедная маленькая Диана – я люблю тебя за то, что ты добра, а также и потому, что на тебя смотрели глаза, которые я люблю, и ласкали дружеские руки. Вспоминайте немного и о ней; я уверен, что это пойдет ей на пользу.
Вспоминайте отсутствующих добром. Ваш романс «Между небом и водой» вспоминается мне сегодня постоянно. Спойте его, прошу вас, для меня, когда получите это письмо.
Я так утомлен, что попробую уснуть. Это письмо я кончу завтра в Петербурге и завтра же вам его отошлю. Доброй ночи. Да будет ваш сон сладок, как сон детей – доброй, доброй ночи.
Вот мы и прибыли. Мы у Кронштадта. Однако не можем туда войти. Мешает довольно густой туман. Часом позже. У меня есть время добавить только одно слово. Сейчас мы уезжаем в Петербург). Мне представляется случай отправить это письмо с тем же судном, которое нас сюда доставило. Я спешу за него ухватиться. Тем не менее, сегодня же я напишу вам и из Петербурга. Прощайте, тысяча тысяч нежных приветов вам, Виардо, всем. Прощайте. Я тороплюсь. Ваш сердцем и душой.
Добрый день, дорогая и добрая госпожа Виардо. Да хранят вас в каждое из мгновений дня все ангелы господни! Уже шесть дней, как я в Москве[34], а у меня все еще не было времени сказать вам хоть слово после того письмеца, в котором я сообщал вам о своем приезде. (Как видите, на сей раз я собираюсь написать вам длинное письмо.) Однако я не переставал о вас думать и не проходит ночи, чтобы вы мне не приснились – вы или кто-нибудь из ваших – поэтому пробуждение бывает для меня немного более огорчительным. Я как растение, которое поставили в темноту, – прилагаю все усилия, чтобы дотянуться до света, но свет так далеко! Горизонт наших семейных дел – говоря языком поэтическим – начинает слегка проясняться; кажется, моя мать и сама в свои годы чувствует необходимость отдохнуть и решается наконец предоставить моему бедняге брату несколько более прочное положение. Однако, я говорю это с грустью, на ее слова трудно рассчитывать; для нее невыносима самая мысль дать нам независимость – могу вас уверить, что споры, которые между нами возникают, бывают иной раз очень тягостными. Ho мне не хочется долго об этом распространяться – к чему это? Я достаточно часто говорил вам об этом, а то, что я здесь нашел, не опровергло моих предчувствий. И все же, поскольку я желаю, чтобы вы знали обо всем, что происходит в моей жизни, поскольку испытываю настоящее счастье, чувство исполненного долга каждый раз, когда сообщаю вам обо всем, что я думаю, обо всем, что меня касается, мне хочется рассказать вам о своем пребывании здесь. Вам, среди ваших занятий, все это покажется, может быть, очень низменным – но нет, – я не хочу щеголять ложной скромностью; я знаю, что ваше расположение ко мне достаточно сильно для того, чтобы вы смогли с интересом дочитать это письмо. Ведь это же не самомнение, не так ли?
И чтобы начать с чего-то необычайного и неожиданного, скажу вам, что я нашел здесь – догадайтесь что? – мою дочку 8-ми лет, разительно на меня похожую. He могу описать вам ощущение, которое вызвал во мне ее вид – представьте себе, что я даже не припоминаю черт лица ее матери – говорю это нисколько не преувеличивая, – откуда же такое сходство, в котором должна была бы запечатлеться взаимная любовь? Глядя на это бедное маленькое создание (я попросил слугу моей матери привести ее на бульвар, где встретился с ней как бы невзначай), я почувствовал свои обязанности по отношению к ней – и я их выполню – она никогда не узнает нищеты – я устрою ее жизнь, как можно лучше. Если б у меня была – не скажу малейшая привязанность к ее матери, если б я хоть немного знал ее (она еще жива, но я не мог решиться ее навестить), то думаю, что почувствовал бы нечто совершенно иное к этому бедному ребенку, который в полной растерянности стоял передо мной. Она, вероятно, догадывалась о том, кем я ей прихожусь. Вы можете себе представить, какое тягостное впечатление произвела на меня эта встреча, все то, что я передумал, все, что пришло мне в голову… О! боже мой, теперь я чувствую, как я обожал бы ребенка, чье лицо напоминало бы мне черты любимой мной матери… Это сходство… Отчего это сходство? Какая насмешка! Глядя на нее, я словно видел себя в ее возрасте – в ее чертах я узнал мое собственное лицо в детстве, насколько можно знать свое лицо – и, однако, как же это возможно? Bo всем этом есть что-то невольно пугающее меня. Право, это нечто вроде преступления… и так оно и есть. При рождении (в мае 42-го) ей дали русское имя Палагея (Пелагея), которое обычно переводится как Полина. Она, кажется, очень смышленая. Моя мать некоторое время держала ее при себе и отослала незадолго до моего приезда. Я этим был доволен, потому что ее положение в доме моей матери было ужасно ложным. Скажите, что вы обо всем этом думаете и что я должен сделать – я собираюсь отдать ее в монастырь, где она останется до 12 лет – там и начнут ее воспитание. Мне хотелось бы, чтоб вы дали мне совет – я буду так счастлив ему последовать. Вы моя Полярная звезда, вы знаете, что по ней ориентируются моряки: она постоянно находится на одном и том же месте и никого не вводит в заблуждение. Дайте мне совет – все, что исходит от вас, исполнено такой доброты и такой искренности. Следует ли мне взять ее с собой в Петербург? Ee мать, в сущности, не падшая женщина – это портниха, которая зарабатывает на жизнь работой. Ho у нее есть любовники, и Бог знает какие! Я ни в коем случае не хочу оставлять ее у матери, которая только и мечтает как бы от нее отделаться. Ответьте мне поскорей, чтоб через полтора месяца, после возвращения из деревни, я знал, на чем мне окончательно остановиться. Прошу вас, советуйте по-дружески прямо и смело. Если бы я мог, то отдал бы вам всю жизнь, чтоб вы месили ее, как тесто для тех piesa[35], которые вы делали в комнатке возле кухни в Куртавнеле. Мне не надо произносить этого слова – иначе я начну все с начала. Итак, не правда ли, я могу рассчитывать на добрый совет, которому слепо последую, говорю вам заранее. Я верю, что полюблю эту бедную девочку, хотя бы уже потому, что, как мне кажется, вы ею заинтересуетесь. Да благословит вас Бог, вас, самое благородное, самое лучшее на свете существо. До завтра. Будьте счастливы – все остальное пойдет хорошо. Знаете ли вы, что в мире нет ничего столь же хорошего, как вы? Я всегда это знал, а теперь знаю лучше, чем когда-либо – до завтра.
О мои дорогие и добрые друзья, если б вы знали, как благотворно подействовало на меня ваше письмо. Оно пришло в очень скверный момент. Сооружение, которое я с трудом воздвиг, снова рухнуло – я начинаю отчаиваться в том, что смогу прийти к какому-нибудь решению. Моя мать не может решиться дать жизнь и свободу моему брату. Мои нервы расстроены: бог знает, когда и чем это кончится. Ваше милое и дорогое письмо повлияло на меня наилучшим образом – глоток прохладной воды посреди пустыни. Оно вернуло мне мужество. Нечего об этом и говорить – надо идти до конца. Как я вам обязан за точное и подробное описание вашей комнаты! Я нарисовал ее себе на листке бумаги и не могу оторвать от него глаз. Она тут, передо мной, под бронзовой рукой, которую вы мне подарили, рядом с табакеркой. Я окружаю себя этими дорогими, памятными вещами – вы на них смотрели – как же вы хотите, чтоб я глядел на них без умиления? Спасибо также и за другие подробности. Я смаковал их слово за словом, и в конце концов принялся изучать каждую букву, говорю о Buchstaben[36], стал восхищаться d (несмотря на критику Виардо), e, l и т. д. Ах! прошу вас, пишите почаще, будьте милосердны. Доброго Виардо целую в обе щеки за строчки, которые он добавил; скажите ему, что его предсказание я с радостью принимаю, хотя и не слишком ему верю… Если б я смог увидеться с вами хотя бы в 1852 году! Ну, посмотрим. Bo всей этой жестокой разлуке хорошо лишь то, что я чувствую, как моя привязанность к вам делается все сильнее – если только это возможно, – границ у нее не было и раньше – ей было бы трудно возрастать.
Моя мать снова взяла к себе малышку, о которой я писал вам в воскресенье. Меня это огорчает, потому что ее положение здесь, конечно, отвратительно. Из нее делают нечто вроде прислуги – я не хочу сделать из нее принцессу – но также и – ну, вы меня понимаете. Я желаю, чтобы она была свободной, и она ею будет. Так как через несколько дней я уезжаю в деревню, то ни о чем не говорю сейчас; я приму меры, когда вернусь оттуда. He забывайте, что я серьезно и очень серьезно рассчитываю на ваши советы, позвольте сказать – на ваши приказания. Мне сладостно произносить это слово, применяя его к вам, и я буду счастлив вам повиноваться. Итак, милостивая государыня, решайте, я жду.
Вчера я написал письмецо Гуно – я был слишком расстроен, чтоб высказать ему все, что мне хотелось бы сказать – но я, все же, думаю, что сказал достаточно для того, чтобы он увидел, как искренне и нелепо я ему предан. Повторите ему это от меня. Прощайте – до завтра – да благословит вас Бог тысячу раз.
Сегодня месяц, как я покинул Париж. Только один месяц. Каким долгим он мне показался! Какая же это часть нашей разлуки – 12-я, 24-я?.. He хочется об этом думать. Будет так, как угодно Богу. Лишь бы вы были счастливы! Вот главное. Das Obrige wird sich finden[37], как говорят немцы. O да, будьте счастливы – вы слышите?
Групповой портрет русских писателей – членов редколлегии журнала «Современник». B верхнем ряду: Лев Николаевич Толстой, Дмитрий Васильевич Григорович; в нижнем ряду: Иван Александрович Гончаров, Иван Сергеевич Тургенев, Александр Васильевич Дружинин, Александр Николаевич Островский. Фотохудожник Сергей Левицкий. 1856 г.
Погода сегодня немного прояснилась… Ho это так ненадежно. Ни на что нельзя рассчитывать. Послезавтра мой брат уезжает в деревню – я же на два дня позднее – и все это еще в высшей степени неопределенно. Ho я боюсь вам наскучить, говоря все об одном и том же. Что поделаешь? У меня почти нет времени видеться с друзьями, которые, впрочем, здесь так же милы ко мне, как и в Петербурге. Я не читаю газет, и ни у кого здесь нет «Times». Вчера я все-таки видел небольшую статью в «Journal des Debats», где говорилось о вас. Рассчитываю на ваши письма. Им надо так много времени, чтобы добраться сюда. Продолжайте писать по адресу, который я вам дал, это самое верное. Я не смог еще приняться за работу, до сих пор даже не охотился – вознагражу себя в деревне.
Стоит очень мягкое утро; небо теплого серого цвета – уже несколько дней я сплю с открытыми окнами. Я сел за свой стол и думаю о вас. Moe окно выходит во двор; невысокая деревянная ограда отделяет его от другого двора, усаженного деревьями, среди которых стоит приземистая простенькая церковка, белая с зелеными куполами, в византийском стиле: сейчас звонят к заутрене. Я в России – где куртавнельские тополя? Облака начинают сгущаться, округляться: я наблюдаю за их движением – они потихоньку направляются к западу– они идут к вам… Я поручаю им передать тысячу благословений. Ах! мои друзья, мои дорогие друзья – когда же я с вами вновь увижусь?.. Чувствую, что долго прожить вдали от вас я не смогу.
Поделиться книгой: