Искусство жить. Реальные истории расставания с прошлым и счастливых перемен

Учиться в пансионе становилось все сложнее и сложнее. Лили успокаивала себя мыслями о том, что она – девушка способная, что ей все будет по плечу, что в течение года-двух она найдет себе парня, влюбится, и все постепенно наладится. Но все шло совсем не так, как хотелось. Лили не могла есть и спать. Она ни разу не пропустила занятий, но вела себя все более и более беспокойно.

– У меня не было никакой депрессии, я просто гнала и гнала себя вперед. В результате у меня, как у несущейся на бешеной скорости машины, начали отлетать колеса… Я перестала держаться на плаву.

– То есть девочка из сна – это вы, – сказал я.

– Но если это я, то как же я могу смотреть за Элис?

– Вполне возможно, что сон как раз об этом.

Лили признала, что ей действительно было трудно концентрироваться на Элис, пока она гостила у родителей.

За время этого визита она регрессировала. Она чувствовала, как из нее выветривается ее взрослое «я», куда-то исчезает мать, которой она была только что.

– Знаете, это было как у заложников, когда они забывают про внешний мир и начинают мыслить точно так же, как их похитители. Стокгольмский синдром.

У меня возникла мысль, что Лили пытается трансформировать свой визит к родителям в серию комических скетчей. На каждом шагу повествования, как раз в те моменты, когда я ждал от нее рассказа, как она была обижена или расстроена, она вставляла какую-нибудь ударную смешную концовку – «будто у меня блохи» или «она что, считает, я умею взглядом, как рентгеном, комоды просвечивать?».

Через приоткрытое окно с улицы донеслись крики и хохот детей, направлявшихся на расположенную по соседству детскую площадку. Пока мы с Лили молчали, пережидая этот шум, я невольно задумался о самом термине «ударная концовка», в котором присутствовал явный намек на насилие. А потом вдруг вспомнил представление про Панча и Джуди[1].

«У меня не было никакой депрессии, я просто гнала и гнала себя вперед. В результате, у меня, как у несущейся на бешеной скорости машины, начали отлетать колеса… Я перестала держаться на плаву».

Несколько месяцев назад, прямо перед Рождеством, хозяева одного из местных магазинов наняли актеров, которые играли сценки из жизни этих персонажей. Я привел детей, и мы смотрели спектакль: Джуди куда-то ушла из дома, оставив малыша под присмотром Панча. Вечно безалаберный и бестолковый мистер Панч сначала забыл про ребенка, потом сел на ребенка, а потом даже еще и покусал ребенка. Вернувшаяся домой Джуди, как всегда, вытащила дубинку и задала своему непутевому мужу хорошую трепку. Я замерз и мечтал как можно скорее отправиться домой, но детей от спектакля было не оторвать. Мы досмотрели до самого конца.

– Одна из проблем с вашими шутками заключается в том, что после них у нас с вами создается впечатление, что мы поговорили о чем-то, что вас беспокоит… Скажем, о случае в аэропорту, об упрятанной в комод фотографии Элис… И мы действительно говорили обо всем этом, но таким образом, что никакого решения этим проблемам найдено не было, – сказал я Лили.

– Если бы я не высмеивала все эти их выкрутасы, я бы постоянно ходила злая.

– Вы мстите родителям своими агрессивными шутками, и вам становится немного легче. У вас создается ощущение, что юмор работает, ведь он облегчает боль. Но вместе с тем вы теряете стремление лучше разобраться в ситуации.

– То есть в шутках я изливаю свою злость, но она рассасывается только до уровня, позволяющего мне терпеть поведение своих родителей. Я просто перестаю о нем думать.

– Точно, – сказал я.

Лили помолчала, а потом сказала, что не очень уверена, что все именно так:

– Да, я размышляла о ситуации с родителями… И ситуация действительно – полный кошмар. Но как-то изменить ее не было никакой возможности.

Услышав слово «кошмар», я вспомнил о ее сне. Я сказал, что был поражен тем, как она предварила собственно описание сна: «…Это был кошмар. Все произошедшее в нем должно было меня расстроить, но я почему-то не расстроилась».

– Возможно, – сказал я, – этим сном вы хотели убедить себя, что можете находиться внутри кошмара, но не чувствовать его. Не только держать голову над водой, но еще и «анестезировать» себя, чтобы не чувствовать боли от безразличия своих родителей.

– Да вы представьте только, что будет, если я не стану себя «анестезировать»! – воскликнула Лили. – Если бы родители узнали, что у меня в мыслях, то и от таких взаимоотношений у нас с ними камня на камне не осталось бы. Я совсем не умею говорить с ними о том, что меня беспокоит, потому что любой разговор пойдет наперекосяк. Мама сразу же заявит, что ничего агрессивного не делала. «Подумаешь, это же просто фотка, солнышко», – скажет она.

Конец фразы Лили произнесла совсем тихо:

– Мой метод работает, мистер Гроц. Работает…

Еще во время самых первых наших сеансов психоанализа я заметил, что концовки фраз Лили произносит громче, даже когда не задает вопрос. Таким образом она интонационно заставляла меня говорить что-то в ответ. В тот момент мы пришли к выводу, что она делает это, потому что ее обескураживает мое молчание. Она вынуждала меня говорить, чтобы по тону моего голоса понимать, соглашаюсь я с ней или нет.

Я сказал Лили, что, возможно, по аналогичным причинам она хочет слышать и мой смех. Мой смех означал, что мы с ней заодно, что мы с ней «хорошие», а ее родители – «плохие». Мой смех избавлял ее от чувства вины, ей не нужно было корить себя за то, что она высмеивала своих родителей.

Лили сказала мне, что ей становилось легче, когда я смеялся, а потом замолчала. Некоторое время мы просидели в тишине. Я заметил, что она взглянула на свои часы, и решил закончить беседу, поскольку времени и впрямь оставалось уже совсем немного.

Но тут она вдруг заговорила:

– Я сейчас вспомнила, какой нервный срыв случился у меня в пансионе. Как я посреди ночи пошла звонить домой из таксофона, что за общежитием, как вокруг жужжали слетевшиеся на свет насекомые. У меня была истерика, я рыдала и кричала в трубку: «Можно я вернусь домой, можно я вернусь домой? Ну, пожалуйста!» А мне говорили: «Нет, тебе нельзя домой». Потом становилось все хуже и хуже, но я заставила себя остаться. И во мне что-то изменилось. Этот срыв был словно раскаленная печка, которая выжгла из меня любую веру в собственные чувства.

Слушая ее воспоминания, я слышал и слова из ее сна: «Девочка явно находилась в опасности, но никто не обращал на это никакого внимания. Где же были мать малышки, ее отец?»

– Мне до сих пор очень трудно доверять своим чувствам. Но ваш смех означает, что вы верите в мои чувства и мою реальность. Когда вы смеетесь, я понимаю, что вы видите ситуацию точно такой же, какой вижу ее я. Что вы не сказали бы «нет» и позволили бы мне вернуться домой.

Как похвалы могут лишить уверенности в себе

Однажды я пришел забирать дочь из садика и, завернув за угол коридора к двери их группы, подслушал, как одна из воспитательниц сказала ей: «Какое же красивое дерево ты нарисовала. Очень здорово получилось». Пару дней спустя она взяла другой рисунок моей дочки и заметила: «Ого, да ты у нас прямо настоящая художница!»

В обоих случаях я растерялся и не знал, что делать. Как прикажете объяснять воспитательнице, что я бы предпочел, чтобы мою дочь не хвалили?

Сегодня наши дети просто купаются в похвалах. В нынешние времена широко распространено мнение, что количество похвал, уровень уверенности в себе и школьная успеваемость ребенка повышаются и снижаются синхронно. Но современные исследования говорят об обратном. Многочисленные проведенные за последние десять лет исследования в области самооценки показали, что ребенок не обязательно будет учиться лучше, если хвалить его «за ум». В действительности эти похвалы могут, наоборот, заставить ребенка учиться вполсилы.

«Вы мстите родителям своими агрессивными шутками, и вам становится немного легче.

У вас создается ощущение, что юмор работает, ведь он облегчает боль. Но вместе с тем вы теряете стремление лучше разобраться в ситуации».

Дети нередко реагируют на похвалы именно таким образом – к чему работать над новым рисунком, когда и прошлый был уже «лучше всех»? Также ребенок может просто начать повторять все то, что уже делал, ведь зачем рисовать что-то новое или каким-то новым способом, если и старое проходит на ура?

В ставшем сегодня уже знаменитом исследовании детей возраста десяти-одиннадцати лет, проведенном в 1998 году, психологи Кэрол Двек и Клаудия Мюллер попросили 128 детей решить последовательность математических задач. По завершении работы над первым комплектом простеньких примеров исследователи похвалили каждого ребенка всего одной-единственной фразой. Некоторых хвалили за интеллект: «Ты замечательно справился, ты очень умен»; других они отметили за усидчивость и старание: «Ты замечательно справился, тебе, наверно, пришлось очень серьезно потрудиться».

После этого детям дали новый набор более сложных примеров. Результаты были поразительные. Ученики, получившие похвалу за старание, проявляли значительно больше стремления искать новые подходы к решению задач. Кроме того, они были более упорны в работе, а неудачи свои, как правило, объясняли не нехваткой интеллекта, а недостаточным старанием.

Сегодня дети просто купаются в похвалах. Широко распространено мнение, что количество похвал, уровень уверенности в себе и успеваемость ребенка повышаются и снижаются синхронно.

Детей, которых похвалили за ум, больше волновали потенциальные провалы, они в большинстве своем старались выбирать задания, подтверждавшие уже имевшиеся у них знания и проявляли все меньше упорства по мере усложнения примеров. В конечном счете радостное волнение, вызываемое словами «Ты так умен», сменялось повышенной тревожностью и падением самооценки, мотивации и производительности.

Когда исследователи попросили детей описать эксперимент в письмах ученикам другой школы, некоторые из «умных» детей приврали и завысили свои результаты. Короче говоря, чтобы подорвать у этих малышей веру в себя и заставить их лгать от крайнего расстройства, хватило одной-единственной хвалебной фразы.

Современные исследования говорят о том, что ребенок не обязательно будет учиться лучше, если хвалить его «за ум». Эти похвалы могут, наоборот, заставить ребенка учиться вполсилы.

Почему же мы считаем своим долгом хвалить детей?

Отчасти мы делаем это, чтобы продемонстрировать, что отличаемся от наших собственных родителей. В своих материнских мемуарах, книге «Делая детей: Как кривая вывезла меня в материнство», известная писательница Энн Энрайт приводит следующее наблюдение:

«В былые времена (так мы в Ирландии называем 1970-е) матери ругали своих детей просто на автомате. «Ну, чистая обезьяна», – говорила мать, или: «На улице – ангел, дома – сущий дьявол», или даже (это мое любимое): «Она меня раньше срока в могилу загонит». Все это было неотъемлемым элементом детства в стране, где на любую похвалу было наложено строгое табу».

Естественно, так было не только в Ирландии. Недавно один лондонец средних лет сказал мне: «Моя мама обзывала меня такими словами, которые я никогда в жизни не применю к своим детям. И полудурком, и наглецом, и скороспелкой, и бахвалом. Вот уже сорок лет прошло, а мне до сих пор хочется крикнуть матери: что же уж такого кошмарного было в моем бахвальстве?!»

Теперь же везде, где присутствуют маленькие дети – и на детских площадках, и в Старбаксе, и в яслях, – постоянным фоном слышатся хвалебные речи: «Хороший мальчик», «Хорошая девочка», «Ты у нас самый лучший». Такое любование своими детьми может на время поднять нашу собственную самооценку, ведь мы таким образом сигнализируем окружающим, какие мы фантастические родители и каких мы растим потрясающих деток. Но для самоощущения самих детей в этом проку очень мало. Изо всех сил стараясь отличаться от своих родителей, мы, по сути, ведем себя точно так же, как вели себя с нами они, то есть кидаемся пустыми похвалами подобно тому, как предшествующие поколения кидались бездумными оскорблениями.

Изо всех сил стараясь отличаться от своих родителей, мы, по сути, ведем себя точно так же: кидаемся пустыми похвалами подобно тому, как предшествующие поколения кидались бездумными оскорблениями.

И если мы делаем все это только для того, чтобы поменьше думать о своих детях, об их внутреннем мире и их чувствах, то похвалу, равно как и критику, можно в конечном итоге считать открытым выражением нашего к ним безразличия.

В результате мы возвращаемся к исходной проблеме – если похвала не поднимает самооценку ребенка, то что же ее поднимает?

Вскоре после получения квалификации психоаналитика я обсуждал все эти темы с восьмидесятилетней женщиной по имени Шарлотта Стиглиц.

«Я никогда не хвалю ребенка, если он справляется с тем, с чем и так должен справляться.

Я хвалю детей, только если они делают что-то по-настоящему сложное. Кроме того, я считаю, что очень важно говорить им «спасибо». Ноя не стану хвалить его за то, что он просто играет или читает».

Шарлотта – мать нобелевского лауреата, экономиста Джозефа Стиглица – много лет преподавала чтение в коррекционной школе на северо-западе штата Индиана.

– Я никогда не хвалю ребенка, если он справляется с тем, с чем и так должен уметь справляться, – сказала она мне. – Я хвалю детей, только если они делают что-то по-настоящему сложное. Например, делятся с другими своими игрушками или проявляют терпение. Кроме того, я считаю, что очень важно говорить им «спасибо». Если я не успеваю вовремя дать ребенку перекусить или в чем-то помочь, а он терпеливо ждет, я обязательно благодарю его за это. Но я не стану хвалить его за то, что он просто играет или читает.

Никаких чрезмерных поощрений и никаких ужасных наказаний – Шарлотта фокусировалась на том, что делает ребенок, и на том, каким образом он это делает.

Однажды мне довелось посмотреть, как Шарлотта общалась с четырехлетним мальчиком, который был занят рисованием. Когда он вдруг сделал паузу и посмотрел на нее (возможно, ожидая похвалы), она улыбнулась и сказала:

– Как много у тебя на картинке синего.

– Это пруд у бабушкиного дома. А еще там есть мостик, – ответил мальчик. Он взял коричневый карандаш и сказал: – Сейчас я вам его покажу.

Присутствие в мире других людей, будь то дети или друзья, да и, если уж на то пошло, даже присутствие в своем собственном мире, это очень тяжелый труд. Но не этого ли внимания – то есть ощущения, что кто-то старается думать о нас, – хочется всем нам больше любой похвалы?

Шарлотта разговаривала с мальчиком, не заставляя его ни в чем торопиться, но, что важнее всего, она видела его и прислушивалась к нему. Она присутствовала в его мире.

Именно такое присутствие повышает самооценку ребенка, потому что оно дает ему понять, что он заслуживает внимания и мыслей взрослого человека. В ином случае ребенок может прийти к выводу, что его действия сами по себе не являются целью, а служат всего лишь способом заработать похвалу. Как можно ждать от ребенка прилежания и внимательности, не будучи внимательным к нему самому?

Присутствие в мире других людей, будь то дети или друзья, да и, если уж на то пошло, даже присутствие в своем собственном мире, это очень тяжелый труд. Но не этого ли внимания – то есть ощущения, что кто-то старается думать о нас, – хочется всем нам больше любой похвалы?

О даре чувствовать боль

Однажды днем в начале июня мне позвонил мистер Н. За несколько недель до этого его сын Мэтт, которому был двадцать один год от роду, нацелил незаряженный стартовый пистолет на офицера полиции, пытавшегося арестовать его за нарушение общественного порядка. Теперь Мэтта, обвиняемого в нападении на представителя правоохранительных органов с применением огнестрельного оружия, выпустили под залог, но вести себя он продолжал настолько же безответственно.

Под залог его выпустили на определенных условиях, но он нарушал их, уходя по ночам пьянствовать с дружками, а иногда по несколько дней вообще не появляясь дома. Он постоянно ввязывался в драки. Родители, работавшие школьными учителями, уже смирились с мыслью, что Мэтт, скорее всего, угодит в тюрьму.

Родители усыновили Мэтта, когда ему было всего два года. Отец Мэтта рассказал мне все, что ему было известно о прошлой жизни сына: вскоре после рождения Мэтта его семнадцатилетняя биологическая мать, забрав мальчика с собой, ушла из родительского дома. Сначала она устроилась в убежище для пострадавших от стихийных бедствий, а потом и вовсе начала скитаться где попало. Употреблявшая наркотики, она была совершенно не способна воспитывать ребенка.

Государственные органы опеки отобрали у матери больного и страдавшего от постоянного недоедания Мэтта, когда тому исполнился год. Сменив несколько опекунских семей, Мэтт в конечном итоге был усыновлен мистером Н. и его женой. С самого начала стало ясно, что Мэтт будет ребенком трудным и неуправляемым, в результате чего его новые родители решили больше детей не усыновлять.

Через несколько дней после звонка отца ко мне на консультацию пришел сам Мэтт. Он плюхнулся в стоящее напротив моего стола кресло и начал совершенно открыто говорить о проблемах, с которыми ему приходится сталкиваться.

Он рассказал мне о двух братьях, которые жили в его квартале и буквально объявили на него охоту. Парни были очень опасные и уже пырнули ножом одного из его приятелей.

Ситуация у Мэтта была очень тревожная, но, слушая его рассказ, я вдруг начал ловить себя на том, что никакого особенного беспокойства он у меня не вызывает. Логических нестыковок в его рассказе не было, говорил он энергично и доходчиво.

Но я обнаружил, что мне почему-то очень трудно включиться в его историю. Я с легкостью отвлекался на звуки проезжающих под окном машин, ловил себя на мыслях о мелких делах, которые нужно было переделать во время обеденного перерыва. В действительности любые попытки задуматься об истории Мэтта, начать следить за его словами были похожи на бег вверх по крутому склону в неприятном сне.

Такие несоответствия между словами человека и теми чувствами, которые они вызывают у слушателя, наблюдаются достаточно часто. Всегда можно вспомнить, например, какого-нибудь приятеля, который звонит, когда тебе плохо, пытается всячески поддержать, говорит участливым тоном, но после разговора тебе становится только хуже.

Одним из последствий самых ранних переживаний Мэтта было неумение вызывать сочувствие у других людей. Ему так и не удалось добиться его от матери. Судя по всему, он не смог овладеть способностью инициировать в других чувство беспокойства за него.

Разрыв между словами Мэтта и провоцируемыми ими во мне чувствами был просто огромен. Он описывал достаточно страшную жизненную ситуацию, но мне за него страшно не было. Я ощущал совершенно нехарактерную для себя отстраненность.

Пытаясь найти корни своего безразличия в отношении самого Мэтта и описываемой им ситуации, я представил себе несколько сценок из первых месяцев его жизни. Я увидел плачущего младенца – «я голоден, покорми меня»; «у меня мокрый подгузник, поменяй его»; «мне страшно, обними меня» – и абсолютное бездействие матери, не обращающей на все эти призывы никакого внимания.

Мне пришло в голову, что одним из последствий всех этих самых ранних переживаний Мэтта может быть неумение вызывать сочувствие у других людей. Ведь ему так и не удалось добиться его от матери. Судя по всему, он не смог овладеть таким нужным нам всем навыком – способностью инициировать в других чувство беспокойства за него.

Но что же ощущал сам Мэтт? Казалось, и ему было совершенно безразлично, в какой ситуации он оказался. Когда я спросил, какие чувства у него вызвал арест, он ответил:

– Да нормальные. А что?

Тогда я сделал еще одну попытку.

– Ты, кажется, не слишком-то беспокоишься за свою жизнь, – сказал я. – Тебя же могли застрелить.

В ответ он просто пожал плечами.

В этот момент до меня начало доходить, что Мэтт просто не распознает своих собственных эмоций. В течение всей нашей двухчасовой беседы он либо подхватывал и пересказывал мои описания его чувств, либо выводил свои эмоции из поведения других. К примеру, он сказал, что не знает, почему направил пистолет на полицейского. Когда я предположил, что он сделал это, потому что разозлился, он ответил:

– Ага, я разозлился.

– А что ты чувствовал, когда разозлился? – спросил я.

– Ну, знаете, полицейские эти, они на меня все время сильно злились. Родители на меня злились. Все на меня сильно злились, – сказал Мэтт.

– Но сам-то ты что чувствовал? – снова спросил я.

– Они все реально сильно на меня орали, – ответил он.

Не имея возможности чувствовать эмоциональную боль, Мэтт перманентно находился в опасности причинить себе увечья. И в каждом из нас есть немножко от Мэтта. Все мы в те или иные моменты пытаемся заглушить болезненные эмоции.

Как правило, потенциальных пациентов на консультации приводит желание избавиться от груза испытываемых в текущий момент страданий. Но в данном случае позвонил и попросил встречи не сам Мэтт, а его отец. Мэтт же еще в раннем детстве приучился умерщвлять свои эмоции и не доверять тем, кто предлагает ему помощь. Во время нашей с ним беседы произошло то же самое. Мэтт просто не ощущал эмоциональной боли, способной заставить его побороть свою подозрительность и принять мое предложение встретиться еще раз.

* * *

В 1946 году работавший в лепрозории врач Пол Брэнд обнаружил, что уродства, сопутствующие проказе, являются вовсе не естественным и прямым симптомом заболевания, а скорее прогрессирующей аккумуляцией последствий физических повреждений и последующих инфекционных воспалений, возникающих в результате того, что его пациенты не чувствуют боли.

В 1972 году он написал: «Если бы я был в силах наделить своих пациентов всего одним даром, это был бы дар чувствовать боль». Мэтт страдал от своеобразной психологической проказы. Не имея возможности чувствовать эмоциональную боль, он перманентно находился в опасности причинить себе увечья. Вполне возможно, даже смертельные.

Когда Мэтт покинул мой кабинет, я не стал сразу же составлять отчет о нашей беседе, а поступил так, как иногда поступаю после особенно сложных и сильно впечатливших меня консультаций. Я сходил в кафетерий, где дают кофе навынос, а потом вернулся в кабинет, чтобы абстрагироваться от конкретного случая, почитав, кто что знает о такой проблеме, в Интернете.

Истина тут была такова: в каждом из нас есть немножко от Мэтта. Все мы в те или иные моменты своей жизни пытаемся заглушить свои болезненные эмоции. Но, преуспевая в своем стремлении ничего не чувствовать, мы лишаем себя единственного способа разобраться, что мучит нас и почему.

О бункере безопасности

– Погодите-ка, – говорит он, – я забыл повесить на дверь табличку, чтобы меня не беспокоили.

Я слышу, как мой пациент кладет трубку на стол, идет через всю комнату, а потом открывает и закрывает дверь. Пока он возвращается к телефону, я слышу приглушенные звуки его шагов и представляю себе его гостиничный номер. Я мысленно высчитываю время: в Брюсселе сейчас 17.45.

Он снова берет трубку.

– Простите меня, пожалуйста. Надо было сделать это еще до звонка. Я тут просто кое о чем задумался.