Помоги проекту - поделись книгой:
К сожалению, нет (ко времени работы над этой статьей) никакой информации о состоянии выдвижных устройств “Курска”. Погнутый перископ свидетельствовал бы о почти несомненном при столкновении с крупным надводным судном. Такие аварии и катастрофы случались на всех флотах мира, имеющих и имевших в своем составе подводные силы. Первая трагедия подобного рода произошла у нас в 1908 году под Севастополем, когда подводная лодка “Камбала”, вышедшая в ночную торпедную атаку, угодила под форштевень эскадренного броненосца “Ростислав”. Из всего экипажа спасся только один человек — лейтенант Аквилонов, стоявший на мостике.
С тех пор в тех или иных вариациях подобные катастрофы повторялись на нашем флоте не раз и не два. Так, в 1935 году на учениях в Финском заливе подводная лодка Б-3, бывшая “Рысь”, а тогда “Большевик”, была протаранена линкором “Марат” из-за некомпетентного вмешательства в управление кораблем наркома Ворошилова. Спасенных не было. Подлодка погибла.
13 июня 1973 года близ камчатских берегов атомную подводную лодку К-56, шедшую в надводном положении, ударило в борт, примерно в то же место, где находится пробоина у “Курска”, научно-исследовательское судно “Академик Берг”. Во втором жилом отсеке погибли все. Атомоход, у которого медленно заполнялся водой и первый отсек, успел выброситься на отмель.
Эта трагедия едва не повторилась в 1980 году, когда обеспечивавший практические ракетные стрельбы РКР “Вице-адмирал Дрозд” прошелся килем по верхнему стабилизатору всплывавшей атомной подводной лодки К-508. Тогда обошлось без жертв и особых повреждений.
Так что версия адмирала Балтина совсем не лишена оснований. Только подъем подводного крейсера и тщательное изучение повреждения его корпуса могут пролить свет на эту мрачную загадку.
Как спасали
12 августа в 23 часа 30 минут “Курск” не вышел на очередной сеанс связи. Такое иногда случается, и это еще не давало повода к самым худшим предположениям.
Спасательная операция началась сразу же, как только по флоту был объявлен поиск не вышедшего на связь “Курска”. Поиск пропавшей субмарины, ее обследование — это все спасательная операция, ее начальный этап. Невозможно спасать подводную лодку без информации о ее реальном положении на грунте и техническом состоянии. Все это было проделано в рекордно короткие для таких аварий и таких гидрометеоусловий сроки. Для сравнения: “Курск” лег на грунт неподалеку от того места, где в 1961 году так же неожиданно и безвестно затонула со всем экипажем дизельная подводная лодка С-80. Ее нашли и подняли лишь семь лет спустя. “Курск” успели найти менее чем за сутки. Он лежал в 48 милях от берега с большим креном и поднятым командирским перископом. Это важная подробность может сказать о многом. Несчастье произошло на перископной глубине, видимо, при подвсплытии на сеанс связи. Эта глубина для подводников опаснее предельной, так как субмарины всех флотов мира не раз и не два попадали под форштевни надводных судов именно на перископной глубине. Трудно представить, чтобы акустики “Курска” не услышали перед подвсплытием шумы надводного корабля. Трудно надводному кораблю скрыть факт столкновения с подводным объектом.
Когда в Авачинской бухте затонул атомоход К-429, корабля хватились почти сутки спустя. Искать “Курск” адмирал Попов распорядился сразу же, как только ему доложили о невыходе подводного крейсера на связь. Именно он, командующий Северным флотом, провел все время в море, на борту “Петра Великого”. Он сделал все, что мог, и даже более того. Человек великой отзывчивости, совести и интеллекта, он принял эту трагедию не как флотоначальник, а как истинный подводник, только чудом за тридцать лет подводной службы не разделивший участь своих собратьев по “Курску”.
С борта “Комсомольца” держали довольно устойчивую связь, и было ясно с первых часов аварии — пожар… Здесь же лишь невнятные стуки из отсеков… И никакой информации.
История знает невероятные случаи спасения с затонувших подводных лодок. В открытом океане шел буксир, матрос вышел выбросить за борт мусор и вдруг услышал телефонный звонок. Ушам не поверил — из-за гребней волн звонил телефон. Доложил капитану. Подошли — увидели буй с мигалкой, выпущенный с затонувшей подводной лодки. Достали из лючка телефонную трубку, связались с экипажем, выяснили в чем дело, дали радио в базу. По счастью, в ней оказался корабль-спасатель. Всех подводников подняли на поверхность. Но бывало и так, что лодка тонула у причала, и помощь оказать не удавалось… Англичане не смогли спасти свою подводную лодку “Тетис”, у которой корма находилась над водой.
Три тысячи моряков находились над погребенными заживо подводниками — сотни крепких, умелых, готовых пойти на любой риск людей. Их отделяло от подводного крейсера всего сто восемь метров глубины и 80 миллиметров стали. Сознавать, что это расстояние непреодолимо, было убийственно и для спасателей, и для родственников погибающих.
Гидрокосмос во сто крат труднодоступнее, чем просторы вселенной. Когда подводные лодки освоили глубину только в триста метров, человек уже поднялся над землей на сотню километров.
Ни один подводный аппарат, ни российский, ни зарубежный, так и не смог надежно пришлюзоваться к аварийно-спасательному люку кормового отсека — оказалось поврежденным зеркало комингс-площадки.
Судя потому, что подводники не открыли этот люк изнутри сами и не попытались всплыть, крышку люка заклинило от удара о грунт.
Даже в обычных условиях не всегда просто открыть выходной — рубочный — люк. После обжатия корпуса на глубине его приходится иногда подбивать ударами кувалды. Неисправность кремальерного запора на крышке аварийно-спасательного люка на атомной подводной лодке К-8 не позволила открыть его изнутри во время пожара. Это стоило жизни шестнадцати морякам. С большим трудом его удалось открыть снаружи — в надводном положении. Что же говорить о попытках открыть такой люк после мощного удара тысячетонного корабля о скалистый грунт? Даже небольшое смещение крышки в своей обойме приведет к заклиниванию. Тем более что крышек две — нижняя и верхняя.
Норвежские спасатели люк все же открыли, затратив на это более суток. Заметим, что это сделали не манипуляторы подводных аппаратов, а руки водолазов-глубоководников. Сначала они открыли перепускной клапан на крышке люка, чтобы стравить возможное избыточное давление. Мы все видели это благодаря видеомониторам, укрепленным на их головах. Увы, пузырьки воздуха из девятого отсека не вырвались… Отсек-убежище был затоплен. Теперь люк можно было вскрывать любым способом, хоть подрывом.
Не успели закончиться спасательные работы, начались гневные нападки — почему вовремя не истребовали иностранную технику? Да потому что чужие аппараты так же несовместимы с нашими люками, как не подходят евровилки импортных электрочайников к отечественным розеткам. У нас даже железнодорожная колея другая — на две ладони шире.
Более-менее подошла британская спасательная субмарина… Но пока ее доставили к месту работ, надобность в ней отпала — норвежские водолазы уже установили, что спасать некого.
Итак, кормовой люк открыли норвежские водолазы… А ведь еще недавно слава российских водолазов гремела по всему миру. Где вы, капитан-лейтенант Виктор Дон, где вы, мичман Валерий Жгун? Это они в лето 1984 года спустились на погибшую у болгарских берегов подводную лодку Щ-204. Они открыли верхний рубочный люк, и из него вырвался воздух сорок первого года… Норвежцы не стали входить в отсеки “Курска” и правильно сделали — опасно. Дон и Жгун спустились внутрь лодки в громоздких медных шлемах, волоча за собой шланги и страховочные концы. Торпеды на “Щуке” были в полном комплекте, но они так прокоррозировали за сорок три года, что могли рвануть от любого сотрясения корпуса. Водолазы проникли в центральный пост, забрали сохранившиеся там корабельные документы, штурманскую карту, дневник и сейф командира — капитан-лейтенанта И. Гриценко, а потом извлекли и его останки, останки тех, кто был рядом с ним.
Я видел, как работал на затонувшем “Нахимове” мой однофамилец Алексей Черкашин, старшина 1-й статьи, водолаз спасательного судна СС-21. Ему было чуть больше двадцати, но он делал то, на что не отважился бы и иной ас. Да он и сам был подводным асом. Он проникал в такие дебри затонувшего парохода, что нам, стоявшим на палубе под ярким солнышком, становилось страшно. Помню его доклад из подпалубного лабиринта пассажирских кают: “Вижу свет! На меня кто-то движется!”
Решили, что парень тронулся, и было отчего… Командир спусков кричал ему в микрофон: “Леша, кроме тебя там никого нет и быть не может! Спокойнее! Провентилируйся!” “Он ко мне приближается!” — “Кто он? Осмотрись! Доложи, где находишься!” Черкашин доложил, посмотрели на схеме — оказывается, водолаз вплыл в салон судовой парикмахерской и увидел в зеркалах свет своего фонаря… Он вылез из корпуса полуседым. А ночью, после барокамеры, снова ушел под воду. Командующий Черноморским флотом вручил ему потом орден Красной Звезды. После службы Алексей остался работать водолазом в Новороссийске. Его сбил на машине сынок большого начальника. Парень получил травмы, несовместимые с профессией водолаза. Никаких компенсаций он не добился.
В его судьбе — судьба всей нашей аварийно-спасательной службы. Символична и участь СС-21, судна, идеально приспособленного для таких работ, какие велись на затопленном “Курске”. Его продали то ли болгарам, то ли румынам в качестве буксира. Поднять бы документы да посмотреть, кто же это учинил…
А водолазы у ВМФ были. И какие водолазы! Еще в 1937 году водолаз ЭПРОНа Щербаков на состязаниях в Англии погрузился в мягком снаряжении на рекордную глубину в 200 метров. Были и другие рекорды, уже в наше время. Была отечественная школа водолазов. Но ведь платить им, глубоководникам, надо было — аж целый червонец за каждый спуск…
Первым начал экономить на спасательной службе Главковерх Вооруженных Сил СССР Михаил Горбачев, который памятен подводникам тем, что, посетив одну из подводных лодок Северного флота, так и не рискнул спуститься внутрь по семиметровому входному колодцу. Под его верховной эгидой за несколько месяцев до трагедии в Норвежском море была расформирована единственная на Северном флоте спасательная эскадрилья гидросамолетов, тех самых, которые могли бы за час достигнуть места аварии “Комсомольца”. Но “экономика должна быть экономной”, а значит спасение утопающих подводников должно стать делом самих утопающих. Под этим девизом и дожили до “Курска”. А ведь в трех часах хода от места гибели атомарины стояла в Екатерининской гавани специально оборудованная спасательная подводная лодка типа “Ленок”. Она и сейчас там стоит — раскуроченная, обездвиженная, списанная “на иголки”. Стоит как надгробный памятник некогда славной АСС — аварийно-спасательной службы ВМФ.
Удивительно, что подобная катастрофа не произошла раньше. Может быть, потому, что ныне флот стал гораздо активнее выходить в море, а силы-то подточены годами общего лихолетья. “Курск” — это расплата за тихое удушение флота под видом реформ. Так же, как кислородное голодание приводит к необратимым поражениям организма, так и затянувшееся безденежье ВМФ дало свои злокачественные последствия. Флот и так продержался на энтузиазме офицеров и выносливости матросов целое десятилетие. Но всему есть предел…
Всякий раз, бывая на кораблях сегодняшнего флота, я поражаюсь тому, что они, несмотря ни на что, все еще выходят в море. И каждый такой выход — это героизм, за который приходится порой платить страшной ценой.
Уроки “Курска”
Российское общество должно наконец понять, что оно обретается в великой морской державе. Великой даже в грандиозности своих морских катастроф, не говоря уже о своих великих бесспорных достижениях, о которых оно не знает, да и знать, похоже, не желает. О них у нас сообщают шепотом, зато о катастрофах трубят во все иерихонские трубы… Сегодня каждый россиянин просто обязан знать имена своих подводных асов, первопроходцев и мучеников так же, как он уже усвоил имена поп-звезд и футбольных форвардов. “Жеватели котлет, читатели газет” по-прежнему полагают, что Баренцево море также далеко от них, как и Чечня.
Когда ядерный флот выходит в море — это действующий флот. Любая потеря действующего флота — боевая потеря.
Герой Советского Союза подводник Магомед Гаджиев, сложивший голову в арктических морях, сказал вещие слова: “Нигде нет такого равенства перед судьбой, как на подводной лодке: либо все побеждают, либо все погибают”.
В мирные послевоенные годы подводников и подводных лодок в России погибло больше, чем в русско-японскую, первую мировую, гражданскую, советско-финскую войны вместе взятые. Что же это за такие “мирные” годы? Есть у них более жесткое и точное название — Холодная война в Мировом океане. Именно так — с прописной буквы и без кавычек — пишут эти слова американцы. А они знают в том толк.
В ходе этой необъявленной, но тем не менее реальной, до сводок многочисленных жертв, войны мы потеряли пять атомных и шесть дизельных подводных лодок. Противостоящие нам ВМС США — две атомных субмарины. Все это надо брать в расчет, чтобы понять, что именно могло послужить причиной катастрофы “Курска”, ибо Холодная война в океане вовсе не окончена, как о том поторопились возвестить некоторые политики. Слежение и выслеживание российских подводных лодок по-прежнему продолжается, разве что с большим для противника удобством — на выходе из баз и в полигонах боевой подготовки.
Скрытый подход к чужим берегам атомной, да и неатомной подводной лодки должен считаться недружественным актом, рецидивом Холодной войны. Если мы доверяем друг другу в космосе, если мы приглашаем на маневры сухопутных войск иностранных наблюдателей, а в суперрежимные части — иностранные комиссии, то почему мы не доверяем друг другу под водой? Почему надо скрытно подкрадываться к чужим морским полигонам, создавая реальную угрозу для столкновений, таранов, подвергая самих себя подозрению в случае каких-либо чрезвычайных происшествий? Разве нельзя распространить уже достигнутые и проверенные жизнью международные соглашения о предупреждении столкновений самолетов в воздушном пространстве и кораблей в нейтральных водах на пространство подводное? Тем более что российские, равно как и китайские атомные лодки вот уже сколько лет не ходят к американским берегам.
Нет нужды доказывать, как необходима Военно-Морскому Флоту спасательная техника. Председатель севастопольского Морского собрания, бывший подводник-североморец Владимир Стефановский высказался по этому поводу очень резко, но справедливо: “Гибель “Комсомольца” мы переморгали. Неужели переморгаем и “Курск”?! Неужели и она нас ничему не научит? Доколе мы будем относиться к подводникам, как к торпедному мясу, недостойному спасения?.. Необходима международная стандартизация спасательной техники, чтобы не примерять в последнюю минуту тубусы и люки спасательной техники…” Жизненно важная мысль! Об этом же сказал и президент России Владимир Путин — нужна унификация спасательного оборудования для подводников.
Воистину, пока гром не грянет… Гром грянул в очередной раз, и сразу же было принято постановление о создании трех морских спасательных центров под эгидой МЧС. Насколько эффективной окажется такая структура, покажет жизнь. В любом случае это лучше, чем ничего.
Катастрофа “Курска” еще раз показала, что ВМФ совершенно не готов к той информационной войне, в которую он уже давно втянут и которая ведется против “военно-морского монстра России” асами средств массовой информации, точнее будет сказано — средствами формирования общественного сознания. Проигрывать в этой войне так же опасно, как и в реальном сражении.
Уважаемые коллеги, собратья по журналистскому цеху, если б вы только знали, как нас не любят на флоте. Некоторых просто ненавидят. Причем не только адмиралы, а что обиднее всего — корабельные офицеры, мичманы, матросы. Нелюбовь эта пошла с 1989 года, после гибели “Комсомольца”. Потеря корабля, а тем более подводной лодки воспринимается на флоте чрезвычайно остро и болезненно — от главкома до матроса-свинаря на подсобном хозяйстве. И когда вокруг трупов погибших подводников развернулась беспрецедентная вакханалия поспешных дилетантских обвинений, подтасовок, явной лжи, флот обиделся. Весь флот, а не только Главный штаб. Хорошо представляю себе, как и сейчас, едва пришли первые тревожные известия о “Курске”, кто-то из московских адмиралов распорядился: “Этих… — не пускать!” И флот с большой охотой стал исполнять это приказание. А кому понравится, когда на похороны близкого вам человека вдруг ввалится настырная крикливая бесцеремонная толпа да еще начнет задавать вопросы — признавайтесь, а не вы ли ухайдакали покойничка?!
Приказ — журналистов не пускать — эмоционален, и, как все эмоциональное, неразумен. Флот не прав. Ему никогда не удастся вычлениться, отгородиться от того общества, которое его породило и часть которого и составляет “личный состав ВМФ”. За каждым журналистом, даже самым “длинноволосым и расхристанным, наглым и полузнающим” (именно такой образ нашего брата сложился у моряков), стоят тысячи читателей и миллионы телезрителей, которые жаждут информации о том, что резануло по сердцу всех. Флот обязан был, несмотря на все свои обиды, предоставить журналистам офицера, хорошо знающего морское дело и владеющего правильным русским языком (а не чудовищным канцеляритом — “личный состав “Курска” пресек критическую границу своего существования”), который бы не дергался в предписанных ему рамках, а внятно объяснил, что к чему, да еще бы провел корреспондентов по отсекам ближайшей подводной лодки. Многие бы сменили тон своих выступлений. Увы, ничего из этого не было сделано.
Последний парад наступает?
Вместо послесловия
Все уже было… В октябре 1916 года Черноморский флот понес потерю, сравнимую с той, что претерпел в августе 2000-го Северный флот. По неизвестным до сих пор причинам взорвался, перевернулся и затонул флагманский корабль линкор “Императрица Мария”. Внутри его корпуса, как и в отсеках подводной лодки “Курск”, находились живые моряки, но спасти их, несмотря на все старания флота, не удалось. Погибло 216 человек. Недавно назначенный тогда командую-щим флотом вице-адмирал Колчак написал рапорт об уходе с должности. Получил ответ от Государя:
Едва ли не впервые после 1917 года такой рапорт написал и командующий Северным флотом адмирал Попов. И получил, слава Богу, подобный же отказ. Одна не самая любезная флоту газета заметила сквозь зубы: “Пожалуй, впервые поведение военачальников более или менее ответило чаяниям общественного мнения — ни у кого не поднимется рука теперь кинуть камень в адмиралов Куроедова и Попова…” Зачем же столь усердно кидали эти камни в самые трудные для них дни?
Взыскивать с флота имеет право лишь тот, кто его создавал, кто помогал ему чем мог, кто спасал его в лихую годину, а вовсе не тот, кто платил налоги в Гибралтаре. Я позвонил в Ниццу в самый дорогой на Лазурном берегу отель “Негреско”, над которым среди прочих развевается и наш трехцветный флаг в честь многих постояльцев из России. Увы, в день траура по морякам “Курска” никому не пришло в голову приспустить его. Улюлюканье нуворишей, которое несется сейчас со страниц их газет, из эфира их телеканалов, позорит не флот и президента, а тех, кто ради красного словца не пожалеет и родного отца. Тем паче, что слова не красные, а черные, злорадные, лживые.
К сожалению, и голоса некоторых бывших моряков, вольно или невольно, попали в хор наемных “обличителей” флота. Их легко понять — небывалое горе вызвало в душах, прежде всего подводников (о родственниках говорить не приходится), невероятное смятение, горечь, отчаяние: никто не может себе объяснить, как такой корабль, как “Курск”, мог рухнуть замертво на дно морское. Так горевали в свое время о “Титанике”. Чего не рубанешь в сердцах!..
Смотрю на снимок — моряки “Курска” в парадном строю. Воистину, последний парад наступает… Экипаж в основном офицерский и добровольческий, на подводных лодках по принуждению не служат.
— Мы потеряли лучший экипаж подводной лодки на Северном флоте… — с горечью заявил адмирал Вячеслав Попов родственникам погибших. — Это огромное горе для вас, для всех нас, для всего флота и для меня как для командующего… Я буду стремиться всю жизнь к тому, чтобы посмотреть в глаза человеку, кто эту трагедию организовал… Три тысячи моряков Северного флота пытались спасти экипаж… Но обстоятельства оказались сильнее нас. Простите меня за то, что не уберег ваших мужиков…
В такие дни нужно вспомнить старую воинскую команду — “Сомкнуть ряды!” Когда после Цусимы морские офицеры старались не появляться на Невском в форме, капитан-лейтенант Колчак пришел в Государственную думу и выступил перед кипящими гневом депутатами. Спокойно, доказательно, уверенно он объяснил им всем, что произошло и что надо теперь делать. Офицер, а не вельможный адмирал трижды выступал перед не самой лицеприятной аудиторией. И Дума отпустила деньги на строительство нового флота. Видимо, такие адмиралы появляются на российском флоте раз в столетие… Кто убедит нашу Думу отпустить деньги хотя бы на возрождение былой аварийно-спасательной службы?
Ответьте мне на вопрос, господа бичеватели, почему в благополучном и в общем-то сытом советском флоте (жалованье получали день в день) матросы БПК “Сторожевой” поддержали однажды мятежного замполита и помогли ему вывести корабль в открытое море? А сейчас, когда на иных кораблях кормят так, как не снилось матросам “Потемкина” в страшных снах, флот (тьфу, тьфу, тьфу!) молчит. Сам себе отвечаю на этот вопрос так: флот молчит, потому что прекрасно сознает: бунтовать во время аврала — обрекать себя на погибель. Тем более что иные депутаты уже спешат прочитать приговор — “Флот России не нужен”. А вот вдова инженера-механика “Курска” нашла в себе силы сказать: “Флот России нужен!”
И Дума боярская мудрее была: приговорила — “Флоту быть!” Как приговорила, так и стало, так и будет.
Поделиться книгой: