Рокировка длиною в жизнь

– Жухрай, ты себе даже не представляешь, как я его люблю!

Видно, всё-таки, что-то родное, своё, шолоховское, улавливала она в исконно восточном имени.

Периодически брат предпринимал робкие попытки избавиться, намекая, что уже поздно и пора идти домой: всё-таки брат волнуется. Но разошедшаяся не на шутку подруга не хотела и слушать. Внезапно её осенило:

– А давай прямо сейчас мы отправимся к Николаю домой, и вытащим оттуда Галиба?! Где вы остановились? А ну, покажи мне ваш дом! – в приказном порядке потребовала Лена.

Брат не на шутку перепугался, мысленно представив себе на мгновенье, как эта пьяная толпа вваливается в приютившую нас квартиру. Тем более что всё это происходило совсем близко: девятиэтажный дом был виден как на ладони и хорошо просматривался с любой точки квартала.

– Нет, нет… это не здесь… это совсем в другой стороне – лепетал брат заплетающимся от страха языком, всячески пытаясь повернуть компанию в противоположную сторону.

«Да-а… – подумал я, – до полного разгрома и мата оставалось совсем немного.»

Наконец, когда, окончательно потерявшую над собой контроль, Лену, подруги взяли с обеих сторон под рученьки, Шухрат попрощался и чуть ли не галопом поскакал прочь от веселой компании.

– Жухрай, постой, не уходи! – неслось ему вослед. – Эх, ты: ничего-то ты не смыслишь в настоящей любви…»

худ. Жером Жан Леон

Мы ещё с недельку пожили в гостеприимной семье, после чего двинулись дальше, по намеченному изначально маршруту. Впереди нас ждали: Таллин, Рига и Вильнюс…

– Я напишу тебе… – коротко бросил я на прощание Лене. Даже здесь я поостерегся обещаний, поскольку привык их сдерживать.

И, всё же, сдержал.

В течение года мы обменивались письмами: она – короткими и лаконичными, а я – длиннющими опусами, с витиеватой восточной недосказанностью, отличающейся загадочным притяжением и… неопределенностью.

Значительно позже, когда к «правилам игры» супруги начинают относиться снисходительно и иронично, как к давно забытой, дурацкой, но милой сердцу игрушке, моя жена признается мне:

– Я полюбила не тебя, а твои письма: в них ты совершенно другой…

Достаточно часто, после попоек на работе, я заходил в стеклянное здание, на котором сверху красовались три слова: «Почта. Телеграф. Телефон». Там, в помещении переговорного пункта, рядом с кабинками, на стене висели два аппарата междугородной связи. Один из них как-то странно глючил: стоило в щель запустить подряд две монеты – одну достоинством в пятнадцать копеек, а вторую – в две – как, что-то там внутри переклинивало и… можно было разговаривать бесконечно, не опуская более монеток. Естественно, я разговаривал с Леной часами.

– Какой богатый… – всякий раз будет изумляться моей щедрости будущая тёща. Со временем я развею этот миф, приехав в Ленинград и рассказав всю правду.

Через год с небольшим, мой житейский челнок прибьёт к берегам Невы…

«Из грязи в князи» – существует довольно известная поговорка, подразумевающая людей, вышедших из низов и добившихся богатства, почестей и славы.

«Из князи в грязи» – так, наверное, можно было сказать про меня, когда я, переехав окончательно в Россию, обосновался в Ленинграде и обзавелся семьей.

Бросив свою работу в «Интуристе», где мне никогда и ни в чем не приходилось испытывать недостатка, я оказался у «разбитого корыта», размышляя – где мне найти работу и что, собственно, я умею делать. Оказалось, что ровным счётом, ни-че-го!

Вскоре, не без помощи жены и тещи, я устроюсь работать в «Ленбытхим», в отдел научно-технической информации, где в качестве художника-оформителя буду целыми днями рисовать наклейки и ярлычки для всякого рода пемоксолей, пемолюксов и прочей дряни.

Единственной отдушиной и приятным развлечением в свободное от работы время, для меня останется посещение городского шахматного клуба, где я буду проводить почти все свои свободные вечера.

ЛГШК им. М. И. Чигорина

Небольшое скромное, но симпатичное здание, расположенное на улице Большой Конюшенной (д.25), рядом со знаменитым Домом Ленинградской Торговли (ДээЛТэ), как и многие петербургские дома, имеет свою, достаточно интересную историю.

Большая Конюшенная улица, которая по плану должна была проходить параллельно Мойке и соединять Невский проспект с императорскими конюшнями, появилась в 30-е годы XVIII века.

Из справочника по Петербургу я узнал, что в 1770—1772 годах здесь возвели каменную Французско-немецкую (в другом справочнике – Немецко-французскую) реформатскую церковь св. Павла. Автором проекта был Ю. М. Фельтен.

В 1839—1840 годах здание перестроил и расширил архитектор Г. А. Боссе. Во второй половине 19 века церковь стала только французской.

В 1858 году внешний облик здания был изменен по проекту академика архитектуры Ю. О. Дютеля. Фасад получил отделку в духе архитектуры Ренессанса.

В 1918 году, по известной причине Большая Конюшенная была переименована в улицу Желябова – известного народовольца, идейного вдохновителя русских террористов, которого вождь большевиков В. Ленин поставил в один ряд с такими личностями, как Робеспьер и Гарибальди. Ну, а затем, после развала Союза, как и полагается по законам российской истории, улице вернули прежнее название.

худ. Алан Буало

Именно сюда вскоре (в феврале 1937 г.) переедет ленинградский городской шахматный клуб им. М. И. Чигорина, основанный в 1933 году и размещавшийся ранее по адресу Литейный проспект, дом 42. В разное время тут выступали с лекциями, ставшие теперь уже легендой шахмат Эммануил Ласкер и Хосе Рауль Капабланка. Стены этого клуба помнят турнир, с участием американского гроссмейстера Р. Файна.

Здесь работали и преподавали такие общепризнанные классики (российской) советской шахматной школы, как И. Ботвинник, П. Романовский, И. Рабинович, Г. Левенфиш, А. Ильин-Женевский, А. Сокольский, В. Рагозин, В. Созин, А. Модель, И. Бондаревский, С. Фурман и другие.

На сцене этого клуба играли многие выдающиеся известные шахматисты – М. Ботвинник, В. Смыслов, Т. Петросян, М. Таль, М. Тайманов, Б. Спасский, А. Карпов, В. Корчной, Г. Каспаров, Д. Бронштейн, А. Толуш…

Нельзя не упомянуть и женщин, среди которых необходимо отметить такие имена, как: Л. Руденко, К. Зворыкина, Л. Вольперт, Р. Эстеркина, Е. Ломоватская, И. Левитина.

ЛГШК имени М. Чигорина по праву будет считаться центром ленинградской шахматной жизни, являясь родным домом для многих любителей шахмат.

К сожалению, краткий период моей работы (1985 – 1989 гг.), в качестве рабочего по обслуживанию оборудования, совпал с тем временем, когда от прежней славы этого клуба почти не осталось и следа. О былом величии напоминали лишь старый просторный зал, с многочисленными шахматными столиками, внушительной сценой и огромной люстрой в центре потолка, да большой портрет М. Чигорина, написанный неизвестным художником маслом и висевший в пролете между первым и вторым этажами здания.

Директором клуба в тот период являлся далекий от шахмат пожилой отставной полковник, близкий друг тогдашнего председателя ленинградского спорткомитета. Как и всякий идейный коммунист и партийный работник, он свято чтил устав и дисциплину, ревностно исполняя свой гражданский, идеологический и партийный долг, требуя от своих сотрудников того же самого. Поэтому неудивительно, что его ближайшим помощником и правой рукой, от которого, собственно, и должна зависеть творческая атмосфера, также был человек далеко не штатский, хотя и очень любивший шахматы.

Я далек от мысли, чтобы негативно отзываться об этих людях или умалить их достоинство, тем более что благодаря одному из них, был принят в штат клуба. Чисто по-человечески их можно понять: они делали то, что им было приказано, и делали это – как умели. По моему глубокому убеждению, ни один человек не лишен каких-либо недостатков или слабостей. В каждом из нас присутствуют как положительные, так и отрицательные качества. Весь вопрос в том, какими глазами смотреть на окружающий мир. В плане чисто человеческом это были вполне обычные и даже в чем-то интересные люди, со своим – присущим их пониманию – чувством юмора и известной долей интеллекта. Однако если на одну чашу весов поставить имена и деятельность известных на весь шахматный мир их предшественников, а на другую – упомянутых моих покровителей, то, безусловно, сравнение будет явно не в пользу последних.

Кроме того, при более близком знакомстве выяснится, что они в некоторой степени страдают юдофобией. Данная констатация факта показалась мне более чем забавной. Ведь, ни для кого не является секретом, что львиная доля известных всему шахматному миру имен принадлежит именно к этой нации. Тем интересней мне было наблюдать за последующей «мышиной возней» внутри коллектива, состоявшей более чем наполовину из представителей потомков Моисея и активной деятельностью моих новых хозяев.

Шахматными методистами до моего прихода, в разное время работали Е. Столяр, А. Крутянский, В. Федоров, В. Воротников и другие замечательные мастера и педагоги. Вполне понятно, что мне сложно перечислить всех. А вот уже, собственно, при мне функции методистов выполняли гроссмейстер ИКЧФ Г. Несис и кандидат в мастера спорта Л. Шульман. Значительно позднее влился в коллектив И. Кудинов. Мы очень скоро прониклись взаимными симпатиями друг другу настолько, что не стеснялись делиться личными проблемами.

худ. Анри Матисс

Геннадий Ефимович – очень образованный, эрудированный, с импозантной внешностью симпатичный мужчина – с первых же минут нашего знакомства произвел на меня приятное впечатление: этакий высоко рафинированный интеллигент, чрезвычайно опрятный и подчеркнуто вежливый, он излучал из себя неподдельное и искреннее дружелюбие. На тот момент, он уже был автором нескольких брошюр и, по-моему, являлся соавтором какого-то солидного на ту пору шахматного издания. Обладая врожденными светскими манерами и грамотно поставленной речью, он буквально очаровывал своей галантностью дам и располагал к себе собеседника своим приятным обхождением и мягкими манерами.

Как и всякий еврейский сын, он безумно боготворил свою маму, очень нежно заботясь о ней, готовый исполнить любой её каприз. В этом мне придется убедиться лично, когда однажды Геннадий Ефимович пригласит меня к себе домой. Судя по обстановке – массивная мебель в стиле барокко, старинные картины с огромными витиеватыми рамами, со вкусом подобранные всевозможные изящные антикварные вазы и статуэтки – было видно, что семья их принадлежала далеко не к бедному сословию, а генеалогическое древо её имело достаточно глубокие и благородные корни.

Обладая всей суммой вышеперечисленных качеств, Несис, тем не менее, был всегда очень осторожен в общении: во время разговора он никогда не позволял себе развязного тона или панибратства, требуя от оппонента такого же отношения и четко устанавливая некую дистанцию. По всей вероятности, этому его научила жизнь, а если быть ещё точнее – тот строй, та советская система, в которой ему приходилось «вариться», жить и работать, вынужденно подстраиваясь под окружавший идиотизм законов и бюрократическое крючкотворство. Обладая недюжинными умственными способностями и прекрасно владея пером, он принял «правила игры», диктуемые властью и вскоре очень легко нашел свою нишу, которая позволила бы ему, не поступаясь своими моральными принципами найти способ самовыражения, а затем и утвердиться в этой непростой жизни. Он стал писать книжки, параллельно активно ведя пропагандистскую работу и посвятив себя тренерской работе с молодыми перспективными шахматистами.

Полностью Геннадий Ефимович мог раскрыться лишь считанным единицам, своим близким друзьям, кому он мог доверять. И я, откровенно говоря, горжусь тем, что в какой-то определенный период своей жизни, являлся одним из них.

Натюрморт с самоваром.

Натюрморт с самоваром

В 1987 году, мы вынуждены будем съехаться с моей тещей, променяв две небольшие квартирки на одну большую в центре. Естественно, это событие необходимо следовало отметить.

Среди прочих своих знакомых, я счел необходимым пригласить на новоселье также и своих коллег по работе: Г. Несиса и Л. Шульмана

Конечно же, Геннадию Ефимовичу давно хотелось взглянуть на то, как я устроился. Однако, он, как и всякий воспитанный человек, прекрасно отдавал себе отчет в том, что без подарка ходить в гости неприлично.

И тут ему пришла гениальнейшая идея: «Галиб-то, ведь, кажись, увлекается живописью!»

А у него в кладовке, как раз, давно пылился студенческий этюд какой-то его подопечной, увлекающейся шахматами. Правда, он был без рамы. Но, с другой стороны, это даже лучше: новый хозяин сам подберет себе по вкусу подходящую раму.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – похвалил себя Геннадий Ефимович, когда они, войдя с Леонидом Евгеньевичем в нашу парадную, поднялись по лестнице и уткнулись в дверь нашей квартиры.

– А я тебе приготовил сюрприз: гляди! – ошарашил меня с порога гость, вытаскивая из-за спины «шедевр», на котором был изображен обычный натюрморт.

Сразу же, бросалось в глаза, что работа ученическая. Более того, эта кричащая синяя ваза на фоне выдержанного в теплых тонах всего остального, смотрелась как-то странно и неестественно.

– Какая прелесть! – закатил я глаза в приступе блаженства, лихорадочно соображая – какие бы ещё слова подобрать для того, чтобы Геннадий Ефимович окончательно успокоился. – Такое, знаете ли, интересное и новаторское решение: сочетание теплого и холодного! Ну, просто восхитительная вещь! Я даже не знаю, как Вас благодарить!

– Ну, что ты, Галиб – пустяки… – скромно ответствовал гость и восхищенно толкнул локтем в бок топтавшегося рядом в прихожей Л. Шульмана. – Ну, – что я тебе говорил?!

Леонид глянул на меня своими ясными огромными глазами, весело подмигнул мне и резко протянул литровую бутылку водки:

– Держи! – усмехнулся он и пояснил: – Обыкновенная русская водка. Не «пейзаж», конечно, но тоже, способна вызвать в человеке известную гамму чувств…

Несколько лет этот этюд провалялся на антресолях, в туалете. Я его уже собрался было выкинуть, как вдруг узнал новость: А. Халифман – подопечный Геннадия Ефимовича – стал чемпионом мира по шахматам. Я вспомнил, как Несис впервые мне представил Сашу, тогда ещё совсем юного, только что возвратившегося из Нидерландов, с юношеского чемпионата Европы и завоевавшего первое место.

– Познакомься, – сказал он тогда и пророчески добавил – перед тобой стоит будущий чемпион мира.

Я аккуратно вытер тряпочкой пыль с бесценного шедевра и… повесил его в гостиной. На самом видном месте.

«Как хорошо, что я его не выкинул!» – на этот раз теперь уже я, похвалил сам себя за лень дойти до мусорного бачка. И, вновь вернувшись мыслями к Геннадию Ефимовичу, глубокомысленно изрек:

– А как же: пророков следует чтить и уважать…

С Леонидом Евгеньевичем Шульманом меня сблизило многое.

Во-первых, – возраст: я был не намного моложе его.

Во-вторых, – юмор: он умел ценить остроумную шутку, сам неплохо передавал различные житейские истории, знал немало анекдотов. Но главное, что мне более всего импонировало в нём, так это – самокритичность, самоирония и умение посмеяться над собой.

При этом, нельзя не отметить, что это был достаточно проницательный человек, обладающий способностью – сходу распознать стоящего перед ним человека, заглянуть и понять душу человека, и мгновенно составить для себя психологический портрет собеседника. Он знал, с кем, когда и как следует общаться. Хотя по большей части был, как правило, молчалив. Со стороны могло даже показаться, что он, к тому же ещё и замкнут. Однако, это обманчивое впечатление сразу же исчезало, как только вы начинали с ним общаться.

Излагал речь, Леонид, рассудительно, тщательно подбирая слова и стараясь грамотно донести свою мысль так, чтобы его поняли сразу. Иногда он говорил отрывисто, короткими фразами, а порою и вовсе – ограничивался короткими «Да!», «Нет!». В процессе разговора он довольно часто жестикулировал, помогая себе руками, а при случае, и – ногами.

Худощавый, выше среднего роста, с лысеющей головкой и большими круглыми черными глазами, он производил впечатление утомленного и уставшего от жизни местечкового еврея, хотя ему не было даже тридцати пяти. Предательски длинный нос, наоборот, только удлинял его лицо. Этой части лица доставалось чаще всего:

– Нет, ты только посмотри на это чудо! – обращался иногда ко мне Лёня, подперев указательным пальцем кончик собственного носа и задрав голову кверху:

– Что это?! Кто это?! Я вас спрашиваю! Отвечать!!!

И тут же, сам себе разъяснял, чётко разделяя по слогам:

Это – яв-рей!

Во мне Леонид видел такую же угнетенную родственную душу, которой несладко живется при существующем режиме, что следует самостоятельно пробивать себе дорогу на российской почве, а потому между нами незаметно установились какие-то невидимые, но прочные нити, связывающие нас, словно двух родственников, давших друг другу негласный обет солидарности.

Казарменная атмосфера и дилетантство вышестоящих руководителей страшно угнетали эту творческую и деятельную натуру. Иногда от безысходности он резко швырял ручку в сторону и, исступленно стуча кулаками по столу, кричал:

– Нет, этот бардак никогда не кончится! Слышишь, ни-ког-да! – И, бросив в сторону директорской двери взгляд, полный злобы и ненависти: – Как они меня достали! Такой клуб угробить…

– Тише, Леонид Евгеньевич! – шикал я на него, пытаясь успокоить. – Они могут услышать.

– Ну и х.. с ними! – срывался он, отчаявшись, на мат, который так был несвойственен ему. И, через короткое время глубоко вздохнув, подводил резюме:

– Нет, надо поскорее сваливать отсюда, к чертям собачьим! Мотать! Делать ноги! Тут уже никакая гласность и перестройка не поможет!

И я внутренне соглашался с ним.

худ. Акира Танака