Конец света

Степа тоже стал думать о жизни. Перебирая в памяти пятьдесят шесть прожитых лет («а продолжения, возможно, уже и не будет»), он честно признавался себе, что жизнь свою он потратил зря и был на этом свете несчастливым и лишним…

Уже в детстве ему хотелось стать богатым, хотя он тогда и не понимал, зачем это надо. В детсадике из двух конфет, которые детям полагались на ужин, он одну конфетку прятал в штаны, потом выменивал за нее серебряную двадцатикопеечную монетку, которую прятал уже глубже – в маленький кармашек трусов. Капиталиста из Степы в те годы не получилось: накопленные мучительной экономией монеты (маленький Степа, как на зло, любил сладкое) однажды во время послеобеденного «мертвого часа» исчезли вместе с трусами… Школьником он накопил монеток уже целую банку из-под майонеза, хранил их в земле возле дома, но и этот капитал Степа не устерег от зорких глаз соседей… К тому времени, когда Замойский уже работал токарем ремонтного цеха на местном заводе железобетонных изделий, он твердо знал, что экономия – пустой способ разбогатеть; богатым можно стать тремя путями: деньги надо или украсть, или отобрать, или заработать. Легче всего, конечно, было украсть, но Степа самокритично сознавал: для того, чтобы не попасться, у него пока мало ума; второй путь тоже не подходил – вырос Степа узкоплечим, несильным недомерком. Оставался третий, самый трудный, способ, и Степа стал думать, как на своем стареньком станке выточить деталей больше, чем полагалось по норме. И однажды за месяц он получил из кассы не сто восемьдесят рублей, а – согласно выработке – на пятьдесят рублей больше. При этом Степа еще не раскрыл всех придуманных им производственных секретов, что вдохновило его на очередном производственном собрании нагло заявить сидевшему в президиуме директору завода Мыслюкову (нынешнему мэру Обода):

– Я, Петр Иванович, взял социалистическое обязательство каждый месяц зарабатывать денег не меньше, чем получаете вы.

Это была Степина ошибка. На другой день после совещания в ремонтный цех пришел нормировщик из отдела труда, с секундомером в руке повертелся вокруг станка Степы, и после этого норма у токаря повысилась ровно настолько, чтобы, несмотря на все придуманные им секреты, он опять за месяц получал, как и раньше, только 180 рублей. Степа на самоуправство нормировщика пожаловался директору, а в ответ услышал: «Мы не можем позволить предприятию перерасход фонда заработной платы». Выйдя из кабинета Мыслюкова, Степа плюнул на директорский порог и в тот же день украл на заводе небольшой ящик гвоздей.

Когда вечером, растревоженная недобрыми предчувствиями, в будку пришла Маня (она открыла запертую дверь своим ключом), муж ее Степа, положив голову на табуретку, одним глазом слушал исповедальную речь друга Кеши:

– Понимаешь, Степа, лезу в погреб, вижу – некоторые клубни картошки почти сгнили. Ну, я их, чтоб не догнили, беру, варю. Через несколько дней лезу в погреб и вижу новые подгнившие клубни. Тоже спасаю. И так всю зиму ем гнилую картошку…

Маня напоила обоих капустным рассолом, а недопитую бутылку водки с табуретки убрала.

6.

В разноцветной гамме чувств, которые испытал город в те тревожные дни, были разные оттенки и нюансы. Мужественнее всех телевизионную новость воспринял учитель физкультуры школы номер два Саня Папиров, объяснивший свое мужество, как он любил теперь часто повторять, «перманентной позицией»:

– Телевидение всегда врет.

А кассир городской жилищно-коммунальной конторы верующий Поддубин, человек неулыбчивый и желчный, назвал новость даже «благостной» (некоторые ободовцы объяснили это так: «Ему хорошо, он, как верующий, после катастрофы попадет в рай»). На вопрос горожан – тех, что подходили к окошку кассы осуществлять коммунальные платежи, – не знает ли он, почему возник обещающий конец Света природный катаклизм, кассир охотно откладывал лежавшие перед ним бумаги и заинтересованно отвечал:

– Потому что, господа, Богу надоели ваши глупости – коммунизм, госплан, госснаб, мировая революция, руководящая роль партии…

– Так вроде уже нет ни госплана, ни госснаба, ни руководящей роли, – неуверенно возражали «господа», – а «кусок» летит.

– Надо, – туманно разъяснял Поддубин, – чтобы прошла эпоха наказания, потом последуют эпохи покаяния и очищения.

– А за это время «кусок»…

– А как вы хотели?! – вдруг взрывался бухгалтер, – семьдесят лет поклонялись Дьяволу и думали, что это вам так пройдет?

Жители Обода пугались еще сильнее, чем были напуганы до этого разговора через окошко, и не замечали некоторых логических неувязок в пророческих словах Поддубина.

Глава третья

Грех и воздаяние

1.

Возвратимся (ненадолго, читатель) к первому дню нашего рассказа, когда все еще было, как всегда.

…Все реже постукивали в окно капли в середине дня вдруг обрушившегося на город, но к вечеру почти исчерпавшего себя весеннего дождя. Через открытую форточку в комнату, где за письменным столом продолжал работать уже знакомый нам ободовский «летописец», вливался свежий прохладный воздух, пахший где-то недалеко расцветшей сиренью. Тяжелая мраморная лампа с зеленым абажуром ярким пятном освещала письменный стол, стопку белой бумаги, лежавшей с левой стороны стола, и низко склоненную над рукописью фигуру человека…

Чуть стемнело, когда на скамейку, стоявшую на улице почти прямо под балконом грушинской квартиры, села и весело защебетала кучка молодых людей. Минуту похихикав, они вдруг – один из парней в это время громко застучал сразу по всем струнам гитары – стали дергаться подбородками и руками-ногами и запели. Во всю мощь половозрелых глоток повторяли: «Ты меня встретил и, ты меня встретил и…». Оторвавшись от рукописи, Павел Петрович стал прислушиваться к словам и старался уловить смысл песни, но через минуту рассердился на себя за это глупое занятие, подумал: «Когда-то поэты писали стихи к песням, потом слова к песням; сейчас дело дошло, кажется, до надписей на заборах»… Невольно слушая все более раздражавший его концерт, летописец сел в кресло у открытого окошка и стал думать о том, откуда пришла, заполонила все клубы, эстрадные площадки, порой даже целые стадионы эта, похожая на наркотическую, дурь. И неожиданно пришел к выводу (Грушин принадлежал к тому типу людей, которые даже в размышлениях о пустяках непременно стремятся придти к выводу): возникновение попсы было объективно неизбежным.

«В последние десятилетия в мире нарушилась стабильность жизни, во взаимоотношениях людей, наций, государств заметно усилилась агрессивность: все чаще на «шарике» стреляют, насилуют, убивают, терроризируют – «шарик» делает некий недобрый зигзаг, смысл и целесообразность которого объяснят, может быть, будущие поколения… Произведения нынешней «музыкальной» эстрады – в диких звуках, примитивности смысла, непристойных кривляньях, – не так простодушны, как может показаться: они наполнены энергией агрессии, воспитывают жестокость, в помощь и оправдание этой жестокости призваны ослабить человеческое в людях… Попса неизбежно должна была возникнуть в современной мире, она – индикатор, предупреждающий: в «королевстве», господа, не все в порядке»…

Павел Петрович вздохнул, посмотрел на часы, потом откинулся на спинку кресла и с помощью дистанционного пульта включил стоявший в ближнем углу телевизор «Панасоник». И среди передававшихся в ту минуту вечерних новостей услышал сообщение о приближающейся к Земле космической катастрофе. Чтобы узнать, что думает по этому поводу цивилизованная Европа, он переключился на канал «Евроньюс», прослушал всю получасовую программу, но зарубежье об открытии ученого молчало – или ничего о нем пока не знало, или, втайне вынашивая очередной коварный замысел, умышленно скрывало новость.

«Только этого нам не хватало»…

«Летописец» выключил телевизор, опять взял было со стола шариковую ручку, но к этой минуте что-то необходимое для того, чтобы сочинять, пропало в нем – улетучился некий кураж, который Павел Петрович испытывал во время успешной творческой работы (может быть, то были минуты, которые иные пишущие называют творческим вдохновением, но скромный Грушин считал, что вдохновение бывает только у крупных талантов, а рядовые литераторы, такие, как он, испытывают нечто попроще, – кураж). Отложив ручку, Грушин тупо смотрел в стол, без конца пил крепкий кофе, не раз выходил на балкон и, как первобытный заблудившийся в океане мореход, подолгу смотрел на звезды. Очередной белый лист медленно заполнялся неуверенно написанными строчками, большинство из которых тотчас же и зачеркивались за неточностью или необязательностью.

Перечитав написанное за день, Павел Петрович поправил в рукописи несколько фраз, выпил на кухне еще одну чашку крепкого кофе и, чтобы освежить голову, вышел на улицу.

2.

В это время в городском сквере сидел на скамейке и грустно улыбался своим мыслям местный аптекарь Михаил Михайлович Гурсинкель.

Это был хорошо известный в городе человек – ободовцы всегда легко узнавали его на улицах и искренне уважали, но вовсе не за пилюли, которые иногда спасали горожан от незначительных хворей. Авторитет и популярность Гурсинкеля утвердились благодаря его двум не имевшим отношения к медицине увлечениям. Михаил Михайлович, во-первых, сочинял маленькие рассказы (называл их миниатюрами), которые по воскресеньям печатались в местной газете под рубрикой «Из жизни животных». Рассказы, как выразились бы иные критики, к сожалению, не несли на себе печати даже незначительных литературных достоинств (все миниатюры начинались одинаково: «Однажды моя сука породы боксер по имени Леда», «Однажды мой хомяк по имени Самогон», «Однажды моя сиамская кошка по имени Агата»…), но ободовцы воскресные номера «Ничего кроме правды» в последнее время начинали читать именно с уголка, заполненного очередным сочинением аптекаря – может быть, потому, что в той жизни, какой они теперь жили, любви к «меньшим братьям» у них было больше, чем интереса к людям… Во-вторых, аптекарь знал много анекдотов и охотно их рассказывал, что тоже нравилось ободовцам, которые в большинстве своем не лишены были чувства юмора и любили посмеяться…

Когда Гурсинкель увидел подходившего к скамейке Грушина, он поднялся навстречу летописцу и предложил тому сесть рядом с ним – «чтобы, Паша, обсудить последнее телевизионное известие, которое ты, надеюсь, тоже уже слышал». Пожимая протянутую руку, Павел Петрович подтвердил, что «слышал», и охотно сел. И только на скамейке вдруг почувствовал, как, целый день просидев за письменным столом, он смертельно устал.

Аптекарь на длинном породистом носу поправил тяжелые очки:

– И какое у тебя, Паша, мнение?

Вопрос был лишним, Гурсинкель задавал его для приличия: в ту минуту его мало интересовало чье-либо мнение о телевизионной передаче, у него уже сложилось собственное, оригинальное и абсолютно правильное, мнение, которым он жаждал поскорее поделиться, благо, появился и достойный слушатель. Павел Петрович понял все это по интонации, с какой прозвучал обращенный к нему вопрос, и в ответ решил отшутиться – изобразил на лице страшный испуг и прошептал прямо в приблизившееся к его лицу аптекарское ухо:

– «Пал, пал Вавилон, великая блудница, сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу, пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице; ибо яростным вином блудодеяния своего она напоила все народы»…

Аптекарь фамильярно подергал Грушина за рукав рубашки:

– Ты, Паша, как всегда, неуместно шутишь, а я тебе категорически скажу так: задумана крупная политическая акция! Антинародная!

В молодости проработав под конвоем десять лет на дальневосточных золотых приисках – за несвоевременный донос на двоюродного брата-космополита, Михаил Михайлович освоил там не только несколько горных профессий, но и, как он однажды признался, «в результате долгих самостоятельных размышлений понял все секреты политических фокусов».

– А может, телевизионщики пошутили? – уже серьезно спросил Грушин. – Сегодня журналисты заработали хорошие деньги.

– Деньги, Паша, извиняюсь, надо получать за честное дело. Врач – за то, что вылечил, учитель – за то, что научил, изобретатель – за то, что изобрел. А пресса – за то, что не врет, не морочит людей, рассказывает то, что есть… Нечестные деньги – неденьги, потому что они никаким эквивалентом общественно-полезному труду не являются. Так, кажется, по Марксу?

– Кажется, так.

– Поэтому и телевизионщики, если врут, получают не эквивалент, а пособие из общака.

– Ты расскажи это новым русским, только боюсь, они не сразу оценят твой марксистский пафос.

– А в это время Система…

Грушин деликатно вздохнул.

«Любит, любит поговорить о высоких, особенно опасных материях русский интеллигент!», – воскликнул бы, наверно, классик нашей литературы позапрошлого века. Сколько таких возвышающих душу разговоров помнит ободовский «летописец», сам немалую часть молодой жизни посвятивший им – в компаниях московских друзей, под сорокоградусную водочку, в синем дыму крепких сигарет!

…Волнуясь и все чаще поправляя на носу очки, аптекарь уже в течение нескольких минут растолковывал Грушину «тайные псевдодемократические процессы», инициированные коррумпированным Кремлем, и, судя по всему, собирался еще долго освещать «современные политические стороны жизни», но давно переболевший подобными забавами Грушин решил по возможности покорректнее, но и побыстрее закончить ставший ему не интересным разговор.

– Ты, Миша, скоро станешь пересказывать мне учения Бенедикта Спинозы или Егора Гайдара, но сначала разъясни про оторвавшийся от планеты «кусок» – как ты понял ту информацию, – на полуслове прервав далеко отвлекшегося от злободневного события аптекаря, попросил Павел Петрович (хотя он приблизительно и представлял себе, как ответит на его просьбу Гурсинкель, «но тут уж придется потерпеть»).

Пробормотав по поводу Спинозы «вообще-то его звали Борух», аптекарь, с каждой минутой все энергичнее жестикулируя, стал «разъяснять»:

– Повторю, Паша: задумана крупная политическая акция! Чтобы отвлечь разоренную и разворованную страну от главного!.. Рассуди сам: о чем сто сорок восемь миллионов думали до этой передачи? Думали: как жить на одну зарплату – цены у нас, ты знаешь, как в Париже; как спасти свой «малый бизнес» от официальных и неофициальных рэкетиров, как не встретиться с бандитами, изловчиться и не купить «паленую» водку… А теперь о чем будем думать? О том, что скоро все полетим в пекло! Это, конечно, отвлекает…

Слушая об «ужасах», которые предстояло в очередной раз пережить бедному российскому народу, «летописец» рассеянно думал о новом модном направлении в мыслях большого числа современников: с мазохизским, порой просто необъяснимым удовольствием почти все стали где попало вслух по-всякому ругать власть – благо, дело это, еще недавно немыслимое, стало, кажется, безопасным. «Есть тут кроме справедливой неудовлетворенности властью (а когда и в какой стране все довольны властью?), еще и немалая доля примитивного лукавства: на власть можно списать и те свои неудачи, в которых виноваты вовсе не некие высокопоставленные злоумышленники, а только собственная лень, нежелание лишний раз пошевелить мозгами или руками, проявить инициативу, в конце концов, рискнуть… Возможно, и Гурсинкель, сплетая сейчас свою банальную филиппику, еще и оправдывается перед самим собой за неудачную, сложившуюся хуже, чем честолюбиво мечталось в молодости, и уже к закату повернувшуюся жизнь…».

Крупными звездами засветилось вдруг потемневшее небо.

Грушин поднялся со скамейки. Его словоохотливый собеседник, у которого, судя по всему, оставалось еще много невысказанных идей и не было желания расставаться с человеком, которого он считал приятелем, тоже встал.

– Хочешь, Паша, анекдот?

– Новый?

– Хорошие анекдоты, Паша, не бывают старыми. Они – как библейские притчи, или как никогда не умирающее классическое искусство, или, на худой конец, как хорошо и правильно выдержанное виноградное вино. В них – вечное!.. Так хочешь… про партизан?

Грушин улыбнулся и подал аптекарю руку:

– В другой раз, Миша.

3.

Дома Павел Петрович включил телевизор. Сел на край рядом с телевизором стоявшего стула, быстро «пробежал» по каналам. Передачи были обычными. Президент поехал в Марокко; вкладчики в строительство, не получив еще не построенных, но уже купленных квартир, в своем новом доме, кем-то проданном на сторону, построили баррикады и организовали голодовку; в Чечне убиты два бандита и пять милиционеров; канал «Евроньюс» сообщал новости о взаимоотношениях израильских евреев с палестинцами – взаимоотношения были такими же, какими были и вчера, и позавчера, и все последние десятилетия…

«Оторвавшийся «кусок» планеты, наверно, – всего лишь легкомысленная гипотеза не признанного в ученом мире «авторитета», – Павел Петрович выключил телевизор, пересел в старое, но все еще уютное кожаное кресло. Прислушался к себе и с неудовольствием отметил, что прогулка в городской сквер и разговор с Гурсинкелем не освежили голову. С грустью подумалось: «Чем дальше живешь, тем уже круг людей, с которыми хотелось бы поговорить…»

А между тем вопреки некоторому внутреннему сопротивлению что-то нет-нет да и возвращало мысли к услышанной сегодня новости – о космическом обломке, изготовившемся уничтожить Землю. Уничтожить самую теплую, самую уютную во Вселенной Планету! – со всем прошлым, настоящим и будущим; в миг испепелить ее и развеять бесполезный мертвый пепел по бесконечности («что такое бесконечность?»)…

«Верующие в Бога люди, видя, что живем не так, как должны жить, убеждены: Всевышний готовит нам за это неизбежный конец Света, – безбожник Грушин сейчас почти верил в то, в чем всегда были убеждены верующие в Бога и свято чтящие его заповеди люди. – Цунами, землетрясения, эпидемии новых, ранее на Земле не известных болезней, катастрофы, войны, потепление климата, сибирские морозы зимой на европейской территории России – все это знамения: дело идет к Возмездию… Бог когда-то ниспослал людям, которых искренне собирался любить, единственно правильную программу жизни, по его учению, человек обязан был жить любовью, дружбой, полезной работой, эстетическими и интеллектуальными радостями, творчеством, книгами, музыкой… Но мы то Учение высмеяли, выдумали свои моральные кодексы… И как стали жить по этим кодексам? Не устаем убивать друг друга – вся старая, вся новая эры – одни войны! бессовестно крадем чужое… Спаситель заповедал: «люби ближнего», а мы? Ненавидим порой даже самых близких, родных; чуть кто, талантливый и трудолюбивый, стал побогаче – злобно завидуем, чуть кому, настырному в работе, улыбнулась удача – торопимся оболгать… Очистительный Потоп оказался опытом неудачным, появившиеся после него люди, как и их предки, продолжили и продолжают жить в жестокости и грехе… Ищем причины несчастий в несовершенствах государственного строя, слабостях экономики, в ошибках властей, продажности чиновников (ну, и, конечно, в «кознях евреев», «вражеском окружении» и пр.), а первопричина всему в том, что укоротилась жизнь человеческого духа.

Богу надоело видеть все это»…

Глава четвертая

Что делать?

1.

Чтобы обсудить встревожившую город новость, сотрудники газеты «Ничего кроме правды» отложили утренние служебные дела и собрались в самом большом кабинете редакции – в секретариате. Собрание никем не планировалось, организовалось стихийно, но, несмотря на это, прошло без обычных для такого рода мероприятий споров, потому что на этот раз у всех было общее понимание главного и не было желания тратить время на лишнее.

Из заготовок Грушина: У газеты «Ничего кроме…» тираж невелик, и если бы не финансовая поддержка городской администрации, она уже давно бы самораспустилась. Конечно, власти поддерживают издание не потому, что питают большую любовь к печатному слову и гласности; в ответ на бюджетное «вливание» (впрочем, весьма скромное) газета в каждом номере, не жалея площади, пропагандирует положительный опыт работы администрации и никогда не критикует ее главу Петра Ивановича Мыслюкова и его команду.

Ответственным секретарем в редакции работает Анатолий Витальевич Новиков. Ему уже за пятьдесят, но все зовут его Толя. Толя когда-то работал старшим корреспондентом в московской газете «Советская культура» и хорошо проявил себя в организации входивших тогда в моду «острых дискуссий». Организовывал он дискуссии оригинально: убедившись, что знаменитые лауреаты, готовые выступить в «Советской культуре», не только не могут писать статьи, но и по острым вопросам никаких собственных мнений не имеют, он, не выходя из редакции, сам стал сочинять за всех нужные газете мнения: в один день на половине страницы излагал одну точку зрения, на другой день в таком же объеме – прямо противоположную. Получалось остро, забавно, деятели культуры охотно подписывали «свои» статьи, а руководство газеты, получив по телефону похвалу отдела пропаганды из ЦК, в свою очередь хвалило Толю за умение работать с именитыми авторами. Толя так привык спорить сам с собой, что, когда наступило новое время, вдруг обнаружилось, что ни в каком другом газетном жанре он сочинять уже не может. Поэтому с работы его уволили, Толя долго не мог найти себе пристанища в неспокойном море гласности, зарождавшейся демократии и первоначальной рыночной экономики, пока житейские волны, наконец, не прибили его к берегам Канала – в Обод, на должность ответственного секретаря городской газеты «Ничего кроме правды».

Возглавляет газету Григорий Васильевич Минутко, тоже опытный журналист. Коренной житель города, он когда-то был членом редколлегий в московских газетах и даже «толстых» литературных журналах, но нечто случившееся несколько лет назад вернуло его на малую родину. Вместе с сотрудниками бывшего «органа горкома партии» он подобрал уплывавшую в небытие «Правду Обода», приватизировал газету и переименовал ее. …Со всеми, кроме особо почитаемых, редактор разговаривает на «ты». Рассказывают еще о некоем легендарном «правом хуке» – боксерском ударе, которым Минутко в свое время якобы уложил на ринге не одного соперника. Возможно, с «хуком» так когда-то и было, но не исключено тут и некоторое преувеличение, к чему вообще склонны люди, когда говорят о человеке хорошо не только в глаза, а и за глаза.

Минутко среднего роста, широкоплеч, пятьдесят с небольшим прожитых лет лишь прибавили ему физической крепости, интереса ко всему в жизни и свойственного от природы чувства юмора».

По поводу переданной по телевизору новости и «уточнения» Гемана (который, напомним читателю, научно предположил, что Ободу предстоит исключительная в истории человечества миссия стать эпицентром космической катастрофы) разговор начал репортер Петя Наточный.

– Тут, ребята, – высказал он мысль, которая, впрочем, и до Пети уже витала в воздухе, – без поллитры не разберемся.

Мысль была правильной, но требовались технологические уточнения, которые тотчас же и последовали:

– Одной поллитрой не обойдемся – вопрос сложный.

– В «Гастрономе» водка – из подполья.

– Да…

– У Петросяна всегда чистая.

– Дороговато у Петросяна…

Окончательно сформулировав задачу и способ ее решения, участники собрания разошлись по кабинетам; передали в секретариат материалы «в номер» и во главе с Григорием Васильевичем Минутко отправились в «Шумел камыш», чтобы там, не торопясь, глубоко и окончательно осмыслить новость.

Закуску выбрали быстро – все согласились с предложением редактора «ударить по шашлычку». Зато по поводу главного блюда вслух пришлось поразмышлять несколько минут – как оказалось, не всем сразу было ясно, какую водку лучше всего пить в такой день. Сортов в продаже появилось много, и у каждого был свой предпочтительный сорт.

– Надо брать «Смирновскую», от нее у меня никогда голова не болит, – Петя Наточный, в отличие от времени, которое он тратил за письменным столом, во время коллективных застолий всегда соображал шустро и в большинстве случаев правильно.

– Мало пьешь, потому и не болит, – серьезно прокомментировал предложение Наточного самый пожилой в редакции сотрудник Александр Владимирович Смысловский. В «Правде Обода» он возглавлял отдел партийной жизни, теперь заведовал отделом информации и был у редактора на хорошем счету, несмотря на мучительную для коллектива слабость: по самому незначительному поводу, там, где нормальному человеку достаточно простого жеста, в крайнем случае двух слов, Александр Владимирович любил длинно и подробно объяснять. Не миновала эта беда и на этот раз.

– Я как решаю проблему? – задал самому себе вопрос Смысловский, а собравшиеся за столом, сообразив, что главное на некоторое время задерживается, потупили глаза в белоснежную петросяновскую скатерть. – Еду в областной центр к своему другу по университету, который сейчас заведует химической лабораторией в секретном филиале одного московского института, связанного с полетами в космос, и покупаю у него по себестоимости трехлитровый бутылек чистого спирта. Продукт им для производственных нужд централизованно привозят из Москвы. Дома развожу спирт кипяченой водой – пропорция по вкусу, – высыпаю в емкость срезанную с лимона тонкую желтую кожицу – покупаю лимон у азербайджанцев на базаре…

– От твоих речей, Сашуня, через минуту хочется спать, – затягиваясь сигаретой, фамильярно прервала ветерана фотокорреспондент Алла Кошкина, особа тоже немолодая, но все еще уверенная в своей женской непобедимости. – Тут важно иметь друга, связанного с полетами в космос. А если такого друга нет? Вот в чем вопрос.

– Что касается меня, – углубил разговор ответственный секретарь Толя Новиков, – то я больше всего уважаю самогонку.

Обсуждение затягивалось, уходило куда-то в бок, и Григорий Минутко вскоре постучал ногтем по белой скатерти стола:

– Итак, на чем остановимся, коллеги?

Остановились на самой дешевой, «Столичной», предварительно проверив в карманах наличность и на всякий случай уточнив у хозяина:

– Ты, Роберт, эту водку не сам делаешь?

Петросян принес документы, подтверждавшие безупречную репутацию заведения в целом и ресторанных алкогольных напитков, в том числе и отечественных, в частности.