Мой русский любовник

Когда поезд тронулся, верхнее освещение в вагоне чуть притушили. Мы сидели в полумраке, друг против друга. Продолжая говорить «ты», по пути на станцию я пару раз обратилась к нему на «вы», но он этого не поддержал. Получалось, что брудершафт оставался в силе не только для виду, в присутствии друзей. В какой-то момент у меня вдруг вырвалось такое, отчего я внутренне ужаснулась. Не знаю, что на меня нашло. Возможно, виной тому был выпитый за ужином алкоголь. Или тот его жест. Ну, когда он обнял меня. Я все еще чувствовала тяжесть его руки на своем плече, хотя сейчас мы сидели на расстоянии друг от друга.

— Стены между номерами в отеле тонкие. Я слышала, как вы занимались любовью…

Его лицо тонуло в сумраке, поэтому я не могла увидеть его реакцию. Что касается меня, то я тут же протрезвела.

— А может, я хотел, чтобы ты слышала, — с расстановкой сказал он.

Мы взяли свои ключи на ресепшн, и Александр пропустил меня вперед перед лестницей. Наверно, он думает, как от меня отвязаться, когда мы окажемся на этаже. Как отвязаться от старой бабы, которая пыталась вести себя кокетливо. Сперва выпила с ним на брудершафт, а потом еще эти эротические намеки. Он сказал: «Может, я хотел, чтобы ты слышала». А что ему оставалось сказать?

Во мне росло недовольство собой. Я чувствовала, что веду себя слишком нервозно. В гостиничном холле пожаловалась, как, мол, устала. И что немедленно должна лечь спать, потому что рано утром у меня запланирована встреча в университете. Зато он молчал. Я снова залепетала что-то об усталости. Поблагодарила за приглашение к его друзьям. Было интересно, но теперь пару недель я буду очень занята, поэтому никаких гостей и визитов. Мне надо приналечь на свою научную работу, затем я сюда, собственно, и приехала. А сейчас спать, спать…

— Намекаешь, что сегодня ночью желаешь спать одна, — с иронией констатировал он.

Меня это сбило с толку до такой степени, что я не знала, что ответить. Он пожелал мне спокойной ночи и, не подождав, пока я справлюсь со своей дверью — у меня слегка дрожали руки, я никак не могла попасть ключом в скважину замка, — исчез в своей комнате. «Хам, ну просто хам, — думала я возмущенно. — За кого он меня принимает? Так мне и надо. Зачем мне все это? Какого черта я потащилась с ним за город? Да кто он такой, в конце концов?..»

Заснуть я не могла. Он тоже не спал, ходил по комнате. Один раз я услышала, как опрокинул стул. Что, если вместо того, чтобы вести себя как идиотка, я пригласила бы его к себе?.. Что за безумные мысли! Этот молодой мужчина не вписывался в мою жизнь. Что мне в нем? Слишком уж он ярок рядом с моей неприметностью, даже серостью. Будь я хоть на двадцать лет моложе, пропасть между нами все равно была бы огромна. Впрочем, и любой другой мужчина в моей жизни был бы чем-то из ряда вон выходящим. Я рано это осознала и давно смирилась. Да еще такой мужчина, как он. Даже если бы речь шла об одной-единственной ночи… Нет-нет, это не со мной, с другой женщиной — да, могло быть с более зрелой, настоящей, которая, как и я, впрочем, уже ничего больше не ждала от жизни.

На следующий день около полудня он постучался ко мне.

— Да? Слушаю, — сказала я через дверь.

— Это я, Александр. Юлия, пойдем заморим червячка, поедим что-нибудь, а?

От волнения у меня пересохло в горле, язык перестал слушаться, я не могла выговорить ни слова.

— Извини, занята, готовлюсь к завтрашним занятиям, — наконец выдавила из себя.

Вечер накануне Рождества я провела в кино. До этого все думала, не съездить ли мне на праздники в Польшу, но цена авиабилета перевесила сомнения. Праздники всегда были для меня тяжким испытанием, несмотря на настойчивые Эвины приглашения приехать к ним в сочельник: меня отпугивали посиделки с ее новыми родственниками, нет, не с внуками, а с родителями Гжегожа. Да и он сам, что тут скрывать. Вот поэтому я и торчала в своей квартире. Эти дни для меня были обычными буднями, заполненными подготовкой к занятиям или чтением. Товарищем моих последних праздников стал поэт Миколай Семп-Сажинский, «подданный неосмотрительной смерти на пороге живота своего». Я писала о нем книгу, и мне особенно запали в душу строчки его эпитафии Зофье Костчанке. Устами Семпа Костчанка говорит о своей мачехе: «От нее я бы лучше могла, чем от матери, добросердия почерпнуть». Как же это перекликалось с моей семейной ситуацией. Моя дочь Эва — с чужими мне людьми, а я сижу одна как перст… Но вообще-то я не ощущала себя одинокой, слишком сильно была поглощена своей собственной жизнью. Обычно вокруг меня всегда было полно людей, даже чересчур много людей, докучающих, не позволяющих мне сосредоточиться на самом важном. На любой телефонный звонок я отвечала с неудовольствием. Но все это было там, дома. Здесь — временное пристанище, гостиница. Почти опустевшая в эти дни.

В кинотеатре, расположенном на городской окраине, шел фильм «На исходе дня»[8] с Энтони Хопкинсом, который я прозевала, когда его показывали в Варшаве. Сидя в практически безлюдном зале, я никак не могла сосредоточиться на действии, хотя картина была отличной. А все потому, что рождественские праздники провожу вдали от дома, среди чужих людей. Когда-то со мной уже было такое, и чувствовала я себя при этом так же паршиво. А на что была бы похожа моя жизнь, если бы наши с Эвой отношения сложились иначе… может, действительно надо было заводить не одного ребенка, а несколько, может, Эва права. Нельзя посвящать себя одному человеку, Эва была для меня семьей… Когда она сказала, что уходит от меня, я предупредила, что обратно не приму.

— У меня нет ни малейшего желания возвращаться, — отрезала она, хлопнув дверью.

Мы не виделись с ней около полугода, иногда я предпринимала попытки узнать о ней хоть что-нибудь. От ее подруг мне стало известно, что они с гитаристом поженились и сняли однокомнатную квартиру. Как-то раз дочь позвонила и спросила, не могли бы мы увидеться. Эва была на последних месяцах беременности. Пришла спросить, не могу ли я дать им взаймы денег на электропилу. Ее муж основал фирму, не хватает только оборудования. В доказательство дочь показала мне фирменную печать: «Гжегож Яник, фирма „Платан“, лечение и вырубка деревьев».

— Так, значит, теперь ты — пани Яник? Поздравляю, — холодно произнесла я.

Но деньги дала. И он, ее муж, стал взбираться на высокие деревья со страховочной веревкой, совсем как альпинист. Эва сообщила мне, что, к сожалению, дня не проходит, чтобы она не думала о том, что он может не справиться и свалиться с дерева. Она даже готовит себя к этому. Но он любит эту работу. Ничего не поделаешь. А еще они купили деревянную развалюху недалеко от Варшавы, отремонтировали. Вернее, новоиспеченный муж привел дом в порядок в свободное от лазанья по деревьям время. И переехали туда, когда родился их первенец. Я навестила их, чтобы посмотреть домик и внука. При виде «деревянного коттеджа», как его называла Эва, мои ноги подкосились. Это была избушка на курьих ножках, которая при первом же сильном порыве ветра могла развалиться. Крыша в нескольких местах провалилась, окна забиты фанерой, покосившееся крыльцо… в общем, полный кошмар. И они хотели растить тут ребенка! Я не выдержала и предложила Эве (несмотря на то что была свято уверена: если решили жить самостоятельно, то должны справляться со всем сами), чтобы на деньги, которые лежат у меня в банке, они построили себе приличный дом. Я знала, что от меня они бы не приняли такого подарка, и мне пришлось сказать, что эти деньги принадлежат Эве в качестве наследства, оставшегося после прадедушки. Так и произошло: рядом с деревянной «виллой» вырос кирпичный домик, а рассыпавшуюся халупу они разобрали.

— Не любишь своего зятя? — спросил Александр. Вернее, он спросил: «Вы не любите своего зятя?» Тогда мы были еще на «вы».

— Даже не знаю, — ответила я. — И люблю и недолюбливаю. Я в обиде на него за то, что он лишил мою дочь чего-то важного…

— Чего же именно?

— Стартовой площадки для лучшей жизни.

Александру явно не понравилось то, что я произнесла.

— А какая она, по-вашему, должна быть эта лучшая жизнь? — осведомился он.

— Речь больше идет о жизни духовной. Она определяет статус человека.

— А может, все дело в подражании и степени похожести?..

Я вернулась домой после полуночи и сразу легла спать. Два следующих праздничных дня провела за работой. Из Варшавы мне прислали корректуру раздела книги, соавтором которой я была. Этот сборник трудов коллектива научных работников целиком должен был выйти весной. Так же плодотворно у меня прошла и неделя перед Новым годом. Я уже подумывала, не купить ли шампанского. Ведь мне предстояло встречать Новый год в Париже. Но пить шампанское в одиночестве?

Александр, должно быть, уехал — из-за стены не было слышно ни звука. Спрашивая свой ключ на ресепшн, я все пыталась высмотреть, лежит ли его в ячейке. Ключ лежал. Значит, его действительно не было. Возможно, уехал домой и развлекается где-нибудь с Надей. Это мысль огорчила меня. Как будто у меня были какие-то права на этого человека. Абсурд, да и только. У него была своя жизнь, у меня — своя.

Вечер начался, как любой другой, — я смотрела на маленьком экране телевизора новогодние программы, потом достала свои записи и начала составлять план ближайших занятий. Когда раздался телефонный звонок, я вздрогнула от неожиданности, предчувствуя, что после этого должно было произойти что-то особенное. Но кто мне мог звонить, кроме Эвы? Наверняка это была она. Набрала мой номер, чтобы поздравить с наступающим. Так и было. Они со своим мужем собирались отмечать Новый год в компании знакомых.

— А с детьми кто останется?

— Мамуля.

Меня она никогда так не называла. Я была просто «мама». И никогда так сердечно меня не приветствовала. Для меня был наготове беглый поцелуй, объятия и чмоканье в обе щеки. Речь не шла о ревности с моей стороны, скорее это вызывало во мне удивление — что Эва способна на что-то подобное.

— Она — простая женщина, мама, — объясняла Эва. — Ей нужна та же сердечность, которую она дарит сама.

«Каждый нуждается в сердечности», — подумалось мне тогда. Впрочем, была и другая правда — моя Эва никогда не делала всех этих дружелюбных жестов под влиянием обстоятельств. Просто та женщина была матерью человека, которого она любила. И получала свою долю проявлений любви как бы авансом. Между нами не было места подобным расчетам и, соответственно, бухгалтерии чувств. Степень нашей близости определялась по-другому и проявлялась чаще всего в драматических обстоятельствах.

Однажды, когда Эвиного мужа не было дома, я ночевала у дочери. Мы заболтались, и я пропустила последний автобус. Пришлось остаться.

Эва разбудила меня — возникла на пороге в ночной сорочке, тонкая материя которой обтягивала огромный живот, будто он был ненастоящий. Лицо дочери было искажено гримасой боли.

— Кажется, началось, — произнесла с усилием.

И это за две недели до срока.

Я вскочила с постели и бросилась звонить в «скорую». Когда вернулась к ней, Эва лежала на полу с широко расставленными ногами.

— У меня уже потуги, — простонала она.

Я была в ужасе и чувствовала себя совершенно растерянной. Не знала, как ей помочь. Когда смотрела на ее бесформенную фигуру, перекошенное от боли лицо, то испытала нечто вроде галлюцинации. Мне показалось, что это я лежу с раздвинутыми бедрами, между которыми застряла головка ребенка. Я ощущала боль, разрывающую боль, как будто была подключена к собственной дочери. Как когда-то, двадцать лет назад, когда она была подсоединена ко мне. Тогда мы составляли одно целое. Если бы это было возможно повторить, если бы я могла поднять ее с пола и укрыть в себе. Смириться с таким повторением, где мне не было места, нелегко. Дочь отбирал у меня выталкиваемый на свет божий очередной Эвин ребенок.

Еще до приезда «скорой» Эва родила девочку. Перерезать пуповину я не отважилась, это сделали врачи.

Эвиной дочке сейчас три годика. Когда я смотрю на нее, перед моими глазами возникает та сцена родов. И страдальчески искаженное лицо ее матери, Эвы…

Я вписывала поправки на полях своих лекций, когда послышались шаги. Невольно сняла очки и отложила их на столик. Раздался стук в дверь.

Увидев Алексадра в проеме двери, я вдруг поняла, что все время ждала его, и если бы он не появился, то чувствовала бы себя обманутой. Не то чтобы это было ожидание мужчины. Я просто ждала другого человека. Такого же чужого всем в этом городе, как и я. Несмотря на то что у него тут было несравнимо больше знакомых, это не влияло на тот факт, что он был здесь приезжим, и в такой день, как сегодня, должен был ощущать это особенно остро.

Одет Александр был как обычно — в спортивный пиджак с кожаными заплатками на локтях, водолазку и вельветовые штаны.

— А я думала, ты в Москве.

— В Париже. И у меня в кармане бутылка шампанского. Войти можно?

Я невольно взглянула на часы:

— Ты всегда приходишь в Новый год без пяти двенадцать?

— И всегда так буду приходить, — ответил он с усмешкой.

Разлил шампанское по бокалам и, произнеся новогодние пожелания, поцеловал меня в губы. Я почувствовала прикосновение его жестких, потрескавшихся губ, и во мне все перевернулось.

Мы сели у столика, с которого я убрала свои записи. Потягивали шампанское, закусывая солеными крекерами.

— Какое у тебя было детство? — спросила я.

— Расписанное как по нотам, — ответил он быстро, — совсем как директивы Политбюро по намеченному пятилетнему плану народного хозяйства. Через открытые летом окна чуть ли не из каждой квартиры доносился хрипатый голос идола советских людей — Владимира Высоцкого.

— Так ты поэтому его не любишь… Но его не любит и ваш писатель, этот новоявленный идол, Василий С.

— А вот со следователем КГБ вышло по-другому. Когда меня ввели, он слушал магнитофонную пленку с записью Володи, и вид у него при этом был ностальгически-мечтательный. Что не помешало ему потом съездить мне по морде.

В то время Александр был студентом-первокурсником исторического факультета, и никто не предупредил молодого человека о том, что не стоит совать свой нос куда не следует.

— С Воландом и котом Бегемотом в то время я еще не был знаком…

— А все-таки художественную литературу ты читаешь!

— Я Булгакова читаю, а не тех бездарей, которых ты называла. Булгаков — писатель. Он единственный, кто не лил слез по поводу судьбы матушки-России, а рассказал о ней всю правду. Что в своей улыбке она нет-нет да и покажет клыки вампира.

Мне подумалось, что Александр принадлежит к поколению, которое рухнувшая система успела больно задеть. Я — это понятно, но он?

— Был сегодня в кино, — сказал он. — Смотрел фильм с Эммой Томпсон, называется, кажется, «На исходе дня»… В одном кинотеатре на окраине…

— Забавно, я смотрела его в сочельник.

Он рассмеялся:

— Братья славяне в Париже ходят одними и теми же тропами.

— Только для меня это был фильм с участием Энтони Хопкинса.

— А… может, это потому, что Эмма Томпсон напоминает мне тебя.

— Ага, уже не Джин Себерг?

И снова он рассмеялся.

— Она другая с точки зрения красоты, а у этой такая же впечатлительная душа…

Из включенного все это время телевизора лилась музыка, в эту минуту гораздо более спокойная, по-моему, мелодии Гершвина. Александр встал и поклонился мне:

— Можно пани пригласить на танец?

Я смутилась и внутренне запаниковала:

— Я… я не танцую.

— Собственно говоря, я тоже, но в Новый год положено хоть немного покружиться, — сказал он. И, бесцеремонно взяв меня за руку, вытянул на середину комнаты.

Когда мы, обнявшись, кружились в такт музыке, меня вдруг пронзила мысль, что, по сути, об этой паре иностранцев, которые оказались в новогоднюю ночь в отеле на левом берегу Сены, я ничего не знаю. Такое впечатление, что, стоя в сторонке, я подглядываю за ними, как за мужчиной, так и за женщиной. А ведь этой женщиной была я сама. Удивительное чувство, впрочем… дистанция по отношению к самой себе существовала у меня всегда. Это страшно мешало мне в жизни. Я контролировала каждый свой шаг, потому что больше всего на свете боялась показаться смешной. Но на сей раз в этом отстранении было что-то другое — сейчас я смотрела на себя как на своего двойника, вызывавшего мое жгучее любопытство. Будто я разом утратила всяческое знание о себе, не понимала собственных возможностей и своих желаний. Меня это ужасало, и одновременно необыкновенно интриговало. Будто не знаю, что должно было произойти в следующую минуту. Но это был всего лишь танец. Музыка прервалась, и все кончилось, мы вернулись на свои места. Александр наполнил бокалы.

— Ты состояла в партии? — задал он мне неожиданный вопрос.

Я рассмеялась.

— А в оппозиции была?

— Да ведь это одно и то же. Оппозицию создавали люди, которые вышли из партии. Я предпочла им собственную партию и собственную оппозицию. Но уверяю тебя, я никогда не была «красной». Хотя некоторые считают меня оппортунисткой, потому что в свое время я не хотела подписывать писем протеста.

— Почему?

— По тем же самым причинам. А ты? Тебе, наверно, надо было быть партийным. Или, учитывая твой молодой возраст, уже не надо?

Теперь он, в свою очередь, рассмеялся.

На экране появилась дикторша, с улыбкой агитировавшая посмотреть очередные развлекательные новогодние программы. Какое-то время мы молча слушали ее.

— Франция развлекается, — сказал он с горечью. — Франция всегда развлекается, даже их революция по сравнению с нашей была легкой забавой.

Вдруг он склонился ко мне, и его рука погрузилась в мои волосы. Я почувствовала, как ладонь с силой обхватывает мою голову, будто хочет сдавить ее. «Он сошел с ума», — промелькнуло у меня. Я хотела отстраниться, но он не позволил:

— Мне все равно, какая ты, старая или молодая, красивая или не очень…

Я вырвалась и, поправляя прическу, сказала:

— Ты, видно, много выпил.

К моему столику подсели, не спросив разрешения, двое молодых людей. Один из них задел рукавом чашку, и немного кофе пролилось на столешницу. Разумеется, парень сделал вид, что не заметил этого. Такие нынче времена. Вежливость становится анахронизмом. Сейчас принято пускать в ход локти, чтобы пробиться в жизни. Это только мой зять… слишком гордый. Незадолго до отъезда в Париж утром я заскочила проведать Эву и застала дома ее мужа, что меня немало удивило.

— У нас нет денег на новую страховочную амуницию, — пояснила Эва, — а он слишком гордый, чтобы попросить у хозяина аванс…

Неужели нас с самого начала тянуло друг к другу? И его интерес к моей особе пробудил во мне неизвестную доселе тоску?.. Происходило что-то, тревожное во всех отношениях. После стольких лет я вдруг вновь осознала, что у меня есть тело! Между мной и моим телом началась борьба. Оно внезапно стало капризным и требовательным, будто брало реванш за все те годы, когда я о нем не хотела помнить, не ухаживала за ним, не умащивала кремами и косметическими маслами. Я будто впервые открывала для себя, что у меня существуют груди, бедра, живот. И это было настоящей катастрофой. Я поняла это в один из дождливых дней.