Помоги проекту - поделись книгой:
В 1940 году в первый класс из нашей деревни пошли 11 человечков: 2 девочки и 9 мальчиков. Вначале нас в школу сопровождали старшеклассники, с ними мы осваивали ежедневные 10 километров пути. Уроки у них заканчивались позже, и нам приходилось их ждать. Со временем мы освоились, запомнили дорогу и уже одни толпой шли домой.
Дорога в школу шла по нашему переулку, где было три жилых дома, конюшня и кузница. И во всех трёх домах были в этом году первоклассники. Рядом с нашим домом, шагах в 30, находился дом Ворончихиных, наших новых соседей. А их мальчик Гена учился со мной, и мы вместе ходили в школу, а в свободное время играли.
Зима в этом году наступила уже в конце октября (всё-таки Северный Урал), и мы уже ходили в школу не по плотине, а по льду реки. Там же была проложена санная дорога. Теперь и для повозки на санях путь до Архангельского стал короче.
Хорошо помню новогоднюю ёлку. Назначили её в школе на позднее вечернее время. Мы со старшеклассниками шли по тёмному лесу. Хорошо хоть, было не очень холодно. Но когда мы вышли из леса на открытое поле, задул сильный встречный ветер, позёмка, мороз. Дорогу снегом заметает, тяжело. Мороз щиплет носы, щёки, уши. Малыши уткнулись, в прямом смысле, носами в зады старшеклассников, шли, держась за них, спасаясь от обморожения. Хотя, надо заметить, старшие наши ребята не были уж такими взрослыми – меня и мою двоюродную сестру Зину опекала одиннадцатилетняя Юля, старшая кузина. Самым взрослым ребятам было по 13-14 лет.
Новая школа для учащихся 5-7-х классов была просторной, и ёлку для всех учеников установили именно там. А школа была построена вблизи дороги, идущей в нашу деревню и другие населённые пункты. И мы гурьбой, более 20 человек квакинцев, вошли в школу и зал, где стояла ёлка. В зале было тепло. Нас, первоклассников, сразу взяла под опеку наша учительница, Екатерина Ивановна. Помогла нам раздеться и уложить одежду в один из свободных классов.
Посреди зала стояла большая ёлка, украшенная красивыми блестящими игрушками, доселе мной не виданными. Вокруг ёлки образовали два больших круга. Первый из малышей, второй из более взрослых. Ведущей на новогоднем вечере была высокая блондинка – учительница старших классов. Были наряженные в сказочных персонажей местные ребята. Пели песни, водили хороводы. Конечно, не обошлось без песни про ёлку… Читали стихи. Было интересно и весело. А в конце вечера всем раздали подарки. Довольные, мы двинулись в обратный путь. Домой идти было легче. Во-первых, дорога шла под уклон. Во-вторых, ветер попутный. Остались лишь две помехи: ночь и заметённая дорога, которую было не видно. Шли, нащупывая верный путь ногами. Сошёл с дороги – провалился выше колен в снег. Так старшие ребята определяли дорогу, а мы за ними шли уже спокойно. В лесу дорога не была так заснежена, и шли мы быстро, хотя и было темно.
После десятидневных каникул мы снова пошли в школу. Несмотря на сильные морозы, занятия в школе не отменяли. Из дому зимой мы выходили затемно, и старались идти группами по двое и более. Если у кого замечали обморожение носа, щёк или ушей, его тут же предупреждали. И начиналась борьба с холодом, тёрли снегом сильно и интенсивно, до покраснения.
Подошёл март. Появились первые признаки весны. Днём солнце нагревало снег, а ночью мороз снова сковывал его, превращая в наст. Как легко и хорошо было по нему бегать!
Во время таяния снега в апреле месяце вода в реке сильно прибывала, и нам дали каникулы «до спада воды», иначе мы всё равно не могли пройти в школу. В мае ещё полмесяца поучились, и нас отпустили на летние каникулы. Учебный год я закончил на «хорошо». Научился писать правой рукой без напоминаний.
Наша семья после заселения в новый дом обзавелась почти полным комплектом домашнего скота и птиц. Отец купил дойную корову ещё осенью. Дядя Ефим дал нам пару овец и гуся с гусыней, а также петуха и нескольких кур. Стало жить интересней, но забот и работы прибавилось: приготовить корм, напоить и накормить всю живность.
Чуть проклюнется в мае месяце трава, как скот выгоняют на пастбище. Пасут индивидуальных животных два пастуха, назначаемых по очереди из разных домов. Один из пастухов обязательно должен быть взрослым, а второй может быть и ребёнком 8–10 лет. Мне тоже доводилось быть пастушком. В индивидуальном стаде паслись вместе и довольно легко уживались коровы, козы и овцы. У большинства коров на шее вешали ботало, которое издавало звук «бум-бум». Ботало было на случай, если корова отобьётся от стада и надумает погулять по лесу.
А в свободное время на каникулах мы, мальчишки, играли в лапту. Мячи были скатаны из шерсти, и были довольно прыгучими. Этими же мячами мы соревновались в жонглировании. Выполняли разнообразные упражнения (их было около десятка), часть из них возле стенки. Также мы играли в ножички, а ещё в чику. Эта игра была уже азартной, играли-то монетами и выигравший получал денежку в личное пользование. Кратко о правилах игры. Каждый игрок ставит на кон монетку (желательно у всех одного номинала). Денежки ставятся на пол стопкой, решкой вверх. Игрок, получивший по жребию право первого броска, берёт «биту» (самую тяжёлую пятикопеечную монету) и пытается ею попасть с двух-трёх метров в стопку монет. Если ему это удаётся, да плюс ещё какие-то монеты переворачиваются орлом, то он, встав на колени, пытается выиграть остальные монеты. Если ни один из игроков не попадает в стопку, то во втором круге первым бьёт тот, чья бита упала ближе всех к стопке. Моими партнёрами по играм были новые соседские мальчишки, все по фамилии Ворончихины: Гена, Саша и Евстегней. Саша был старше нас на два года, хотя учился вместе с нами. Чаще всего он и выигрывал. А нас учил выигрывать.
Дядя Ефим выделил нам один улей пчёл. Он знал, что наша мама умеет с ними обращаться – и по уходу, и по медосбору. А маму научил пчеловодству её отец – мой дедушка. У него была большая собственная пасека. Мама смело открывала улей, где кишели сотни, а может быть, тысячи пчёл, и голыми руками вынимала рамки с мёдом и вставляла новые с вощиной. Правда, на голове у неё имелась мелкая сетка, а также она пользовалась дымокуром для освобождения медовой рамки от пчёл.
На следующий год у нас уже было два улья. Пчёлы размножаются и им становится тесно в улье. В одно прекрасное время (обязательно летом, в хорошую погоду) молодёжь с новой маткой – она в улье должна быть одна – вылетают из старого дома и целым роем летят, пока на их пути не попадётся кустик или маленькое деревце. Пчеловод, вероятно, догадывается по поведению пчёл, шуму в улье, что рой скоро должен вылететь, и готовится его поймать, устанавливая по периметру метрах в пятидесяти несколько искусственных кустиков и ёлочек. Если на одном из этих препятствий обнаружат рой пчёл, то к нему подносят улей и собирают пчёл в него. И получается новая пчелосемья.
Мы установили ульи в огороде на травянистой поляне недалеко от дома. А с началом холодов заносили их в подполье.
Глава 5. КОНИ, КОНИ…
Я уже упоминал, что наш новый дом был построен вблизи конного двора (конюшни). Лошади были единственным транспортом в деревне, и им уделялось особое внимание. Коней должно быть много, и они должны быть здоровыми, выносливыми и сильными. Эти безусловные трудяги выполняли всю тяжёлую работу.
Я был завсегдатаем конного двора, знал клички большинства лошадей: Дружок, Рыжик, Ветерок – жеребцы; Боец – мерин; Ласточка, Пионерка, Комсомолка – кобылы. У меня тоже были «лошадки» с такими кличками. Они были выполнены из деревянных палок. Цвет моих «лошадок» почти соответствовал масти вышеназванных лошадей: Пионерка была серая в яблоках, а моя «лошадка» – палка берёзовая, Дружок гнедой масти – моя палка красноватая. Я садился верхом на одного из своих «коней» и скакал по невспаханной части своего огорода, менял «коней» и снова скакал.
Был в низине за огородами, недалеко от речки родник со вкусной, прозрачной водой, из которого я сам пил воду и поил своих «коней». Однажды взял из дома колокольчик и подвязал к одной из своих «лошадок» и поскакал на водопой, а когда поил «коня» – колокольчик сорвался и утонул в иле. Я пытался его найти, но безуспешно. Родник был глубок и руками его дна я достать не мог. Так и остался колокольчик на дне родника.
Расскажу ещё о конном дворе. Там находилась конюшня – длинное здание, разделённое посередине коридором, а по обе стороны от него – стойла для лошадей, у каждой своё. В стойле имеется кормушка, куда конюхи подают корм. На дворе имеется два небольших навеса. Один для зимнего инвентаря: грузовых саней и комовок – пассажирских. Другой – для летних повозок: грузовых телег и пассажирских бричек. А также имелось отапливаемое здание для сбруи: хомутов, сёдел, уздечек, вожжей и т.п. Тут же находились и конюхи, при необходимости ремонтировали инвентарь и сбрую. Основной же их обязанностью было кормить коней и ухаживать за ними.
Напротив, через дорогу, была кузница, где подковывали лошадей. Там было специальное стойло, где для каждой ноги лошади имелась подставка, на которых по очереди подковывали копыта. Лошадь стояла на трёх ногах, так как четвёртая была поднята на подставку и привязана так, что копыто становится вверх ступнёй. Её очищают от грязи напильником. Подбирают по размеру подкову и подрезают ножом копыто, подгоняя к подкове. Но самое жестокое – однако, видимо, необходимое – нагревают подкову до очень высокой температуры, почти докрасна, и при помощи щипцов прикладывают непосредственно к копыту для окончательной подгонки. Идёт дым от подгорающего копыта. Наконец, когда подкову подогнали, очистили нагар, охладили в холодной воде, её прибивают к копыту специальными гвоздями.
Мне довелось видеть, как жеребят примерно годовалого возраста мужского пола превращали в меринов, то есть в евнухов. Для этого приезжал ветеринар из Архангельского. Выводили несчастное животное за конюшню, укладывали на солому, связывали ноги, держали голову. Потом ветеринар разрезал шкуру яичек и яички выдавливал руками, отрезая ножницами трубки, соединяющие их с другими органами. Потом разрез зашивался, смазывался йодом. И новый мерин готов! После того, как ему развязывали ноги, он поднимался. Ему больно, но он об этом сказать не может. Лишь слёзы выступают из глаз, да чуть заметно постанывает. Его отводят в стойло до заживления ран, а потом – в табун.
Кони летом паслись табуном в ночное время, днём-то они работали. За табуном следил дедушка. А мы, пацаны, просились к нему в ночное. Он, с согласия родителей, позволял посидеть у костра и послушать его байки. Выгон находился около густого леса и при свете костра он казался зловещим. А тут ещё дед старался нас напугать страшными историями, в которых было не понять, где правда, а где вымысел – нам, малышам, всем было по 7–9 лет.
Табун состоял из кобыл с жеребятами и меринов. Жеребцы питались в ночное время свежескошенной травой. Их было в конюшне трое.
Дружок – крупный и сильный конь гнедой масти, уже в солидном возрасте. Его всегда запрягали на торжественные случаи: свадьбы, проводы в армию и др. Он преображался, когда на дуге и его упряжи звенели колокольчики и бубенцы, всё было разукрашено лентами – не мог устоять на месте, гарцевал. Ему так нравился этот звон, и шум празднества, и игра гармони. Дружок на ходу был красив: с высоко поднятой головой, изогнутой шеей и развевающейся чёрной гривой. Он всегда, как в праздничных кортежах и обозах, шёл первым. А если бы кто-то решил его поставить вторым или третьим, то он бы всё равно стремился стать первым. Другие уставали, а он был очень вынослив – настоящий лидер среди коней деревни.
Рыжик. Тоже жеребец, но совсем другого склада. Он был поджар (худощав), длинноног, быстр. Настоящий скаковой конь. Окрас рыжий (саврасый), ноги ниже колен белые до копыт. На морде широкая белая полоса. На нём не возили тяжёлые грузы, его не использовали на пахоте. На нём ездил единственный человек – председатель колхоза Ефим. Иногда верхом в седле или в бричке летом, а зимой в кошеве.
Ветерок. Молодой жеребец, возможно, сын Дружка. Они были похожи по масти и комплекции.
Почему они не паслись с табуном? Дело в том, что жеребцы жестоко дерутся между собой – инстинкт вожака, а тот, кто побеждает – становится обладателем большого количества кобыл.
Как-то на весенней вспашке не так далеко друг от друга пахали на Дружке и Ветерке. А когда они поравнялись, Дружок, завидев вблизи молодого соперника, кинулся к нему. Пахарь не успел схватиться за вожжи, Дружок вырвал плуг из его рук и ринулся на противника. Сбил его с ног и зубами чуть не выдрал у него детородное хозяйство. Всё-таки пахари сумели вмешаться и остановить смертоубийство. А иначе быть бы Ветерку в лучшем случае мерином. Ветерок несколько дней «пробюллетенил» и выздоровел.
Ещё один случай был с Дружком. Однажды летом конюхи решили его выгулять на лугу. В землю вбили большой крепкий кол, к нему привязали на длинном – метров двадцать – поводке Дружка, чтобы он мог питаться свежей травой. Всё было хорошо, но тут на его радость (а как оказалось впоследствии, на его беду) недалеко появилась соблазнительная кобылка. Небольшого роста, упитанная, гнедой масти по кличке Комсомолка. Дружок не стерпел и со всей силы рванул поводок, и тот вместе с колом потащился за Дружком. Конь догнал соблазнительницу и давай на неё прыгать на бегу передними ногами. Она увёртывалась и била его задними копытами, чаще всего попадая по морде и даже груди. Эта борьба длилась довольно долго. Он домогался, а она не давалась и дралась отчаянно. А когда у обоих силы иссякли, они шагом, друг за другом шли по деревне мимо нашего дома. У Дружка с морды текла кровь и, возможно, он лишился нескольких зубов. Эту сцену я видел от начала и до конца. Видел и то, как Дружка наконец-то поймали конюхи и повели в конюшню.
Гон у коней бывает весной, в апреле месяце. На случку к кобыле жеребца выводят конюхи. «Любовника» выбирают по двум критериям. Первый – отсутствие родственных связей у пары, а второй – генетический. Смотрят, какие нужны в колхозе лошади, тягловые (ломовые) или беговые (скаковые). В принципе, обычно нужны и те, и другие, но тягловые больше, примерно семь к трём. Поэтому основным производителем был Дружок, реже – Ветерок. А производителем скаковых лошадей был Рыжик. Комсомолка уже носила в своём организме будущего жеребёнка и по природе не могла допустить притязания Дружка на свою честь, поэтому-то она так отчаянно отбивалась, хотя была раза в два меньше него.
Кроме прогулок на конный двор и кузницу у меня, конечно, была довольно ответственная обязанность по домашнему хозяйству. Наши куры в летнее время гуляли на улице, во дворе, в огороде, да и к соседям забегали. Я был должен определить с утра, сколько яиц снесут наши куры в этот день. Некоторые куры несли яйца, где им приспичит или где облюбуют место. А в основном гнёзда для яиц были в курятнике. Одно из любимых мест кур оказалось под амбаром, и иногда они несли там яйца. Туда мог заползать только я, да и то на пузе. А внутри (амбар был построен на неровном месте) было просторно – до пола первого этажа, так что местами я даже мог распрямиться в полный рост. Дальше, правда, приходилось двигаться согнувшись, на коленках и в конце концов снова ползком. Тут-то я и находил почти каждый день одно-два яйца.
И вдруг наша жизнь 22 июня 1941 года изменилась, да так сильно…
Глава 6. НАЧАЛО ВОЙНЫ
Началась Великая Отечественная война, которая принесла всем много горя. Почтальон вручал повестки. Почти каждый день кого-нибудь провожали на фронт, а иногда сразу несколько человек. Часто был слышен плач матерей, жён и детей. На проводах пели прощальную песню на удмуртском языке, она звучала примерно так:
Одним из первых призвали Петра – отца моего первого друга Викентия. Он был охотником, а Красной армии нужны были хорошие стрелки́. Вскоре призвали и старшего брата Вити. Остался он с мамой и собакой. Собака в деревне была одна, так как охотнику она полагалась по штату. В июле пришёл черёд идти на фронт моему дяде Ефиму.
В это время призывали не только людей, но и лошадей. Они нужны были не только в кавалерию, но и в обозы. И даже пушки они возили. Районное начальство знало, что у председателя Фёдорова из колхоза «1 Мая» деревни Квака очень хороший конь Рыжик, на котором он несколько лет приезжал в Красногорское. В повестке для дяди Ефима была приписка, чтобы он явился на сборный пункт вместе с конём Рыжиком. На проводы собралась вся деревня, кто не мог пробиться в дом – стояли во дворе. Под песню, по старинному обычаю, на верхнем деревянном брусе двери на кухню прибивали монеткой несколько новых кусочков разноцветной материи. Прибивал сам отъезжающий молотком под песню, а в конце монетку загибал. Таких ритуальных отметин на этом брусе было четыре. Значит, до дяди Ефима из этого дома уходили на войну мой дедушка и его братья (а может быть и прадедушка Иван). Время какое было в начале 20-го века: 1905 год – война с Японией, 1914–1917 – Первая мировая война, 1917–1921 – Октябрьская революция и гражданская война. Прошло всего-то 20 лет мирной жизни, и вот новая война!
После ритуала пришло время прощаться Ефиму с родными. Вначале подошёл к сестре, которая была на него очень похожа, оба были светловолосыми.
– Лена, ты должна остаться в доме за хозяйку, точнее, за хозяина. За меня. Может, и с пчёлами управишься?
– Я постараюсь, брат, – давясь слезами, ответила она.
– С Наташей живите дружно.
Подошёл к жене и детям – трём дочерям. Младшую, Галю, взял на руки, а старшие обняли его с двух сторон. Он им говорил:
– Несмотря ни на что, учитесь, не бросайте.
Подошёл и обнял брата (моего папу) и сказал:
– Я жду тебя там, брат… – и не уточнил, где.
А меня приподнял на руках:
– Ты, малыш, будешь продолжателем нашего рода и фамилии, если мы не вернёмся.
Ефим вышел во двор, где его ожидал верный Рыжик, который ещё не догадывался, что их обоих дальше ожидает. Дядя обнял за шею своего коня, а когда повернулся к людям, по его щекам катились слёзы. Но он сумел сказать прощальные слова:
– Простите, люди, если было что не так. Прощайте.
Он сел на коня. Почти все провожающие плакали, а некоторые рыдали в голос. Поняли все, что потеряли в эти минуты и хорошего председателя, и самого красивого и быстрого коня. Ефим выехал со двора, все ринулись за ним, но он помахал рукой и поскакал в страшную неизвестность.
Мой папа потом спросил меня:
– Знаешь, почему дядя Ефим обнял коня и заплакал?
– Нет, не знаю, скажи.
– Рыжик наш конь, его ещё жеребёнком забрали в колхоз вместе с другими лошадьми и его матерью, во время коллективизации. Забрали и сбрую, и инвентарь – плуги и бороны. Когда Ефима выбрали председателем, а ему полагалась ездовая лошадь, он сразу выбрал Рыжика и всюду ездил на нём. Но дома держать не имел права, и приходилось каждый день вечером его отводить в колхозную конюшню, а утром оттуда забирать.
Глава 7. ЛИДА-АТАМАНША
Вдалеке шла война, которая нас, детей, касалась только косвенно. И мы оставались детьми. Жила у нас в деревне девочка Лида Ворончихина. Её отец Пётр работал мельником. Он был инвалидом, потерял ногу во время работы на железнодорожной станции Балезино. Жили они не бедно. Пётр каждый день ходил по нашему переулку на мельницу и обратно на своей деревянной ноге. Их дом стоял на главной улице деревни, на повороте в наш переулок. Во дворе у них были качели, и мы с ребятами там часто собирались. Нас приглашала Лида. Она была маленького роста, хотя старше меня и моих сверстников на два года и училась на два класса выше. Ей было уже 11 лет, а нам по 9 или около того, но выглядела она даже моложе нас. В своём дворе она организовывала, кроме качелей, всякие игры, конкурсы. После игр шли купаться, и опять во главе шла Лида.
В конце главной улицы в низине протекала речка, через которую был мост и небольшая плотинка, которая образовывала небольшой пруд, как нельзя более подходящий для купания детворы – глубина чуть выше пояса, для тех, кто не умел плавать. Лида первой подходила к берегу и одним движением руки сбрасывала с себя платьице, будто мешок, и, совершенно голая, прыгала первой в воду. В то время трусов и плавок никто не имел. Мы, мальчишки – нас около шести – следовали её примеру и тоже голышом заскакивали в воду. Мы барахтались там по полчаса, пока вода не становилась мутной – нам было весело и прохладно. Потом атаманша командовала: «Ребята, кончай купаться!» – и первая выходила из воды, но не спешила одеваться, а прогуливалась вдоль берега, словно на подиуме показа мод. Мы тоже не стеснялись на неё смотреть. Перед нами ходила обнажённая маленькая, худенькая, но стройная девчушка, показывая свои «прелести». Правда, «прелесть» у неё была лишь одна, а другие ещё не сформировались. Вот за эту «прелесть», которую нам она не стеснялась показывать, ребята её прозвали Пичи Питюк, в переводе «маленькая писька». Но никто не смел её так называть в глаза, только тихонько между собой.
В один из таких дней, когда все уже оделись и пошли в деревню, Лида сказала приказным тоном:
– Ребята, завтра идём собирать землянику на вырубки за мельницей. Сбор в 8 часов у конюшни!
Мы все подняли руки и крикнули:
– Ура-а-а-а!
Назавтра все дружно собрались. Пришли ребята, мои одноклассники с ворончихинской половины деревни. В компании лишь я один Фёдоров оказался. Лида повела нас на мельницу. Там встретилась с отцом, и минуту с ним о чём-то поговорила. Затем мы гурьбой двинулись к мосту через реку Сепыч и успешно её форсировали. За мостом располагалась большая ровная зелёная лужайка, где мы устроили «игру-гадалку». По ней определяли, кто сколько соберёт ягод. Бросали вперёд каждый свою, пока пустую, посуду: стаканы, кружки, чашки, банки – у кого что было, и определяли: посуда лежит вверх дном – будет пустой, на боку – половина, стоит на дне – будет полна.
Дошли до вырубки, и тут уже началось настоящее соревнование – кто больше наберёт. Ягод было много, Лида знала хорошие места. Большинство набрало полные свои посудины. Мы с Геной в том числе, а вот его двоюродный брат Ваня (он отличался раскосыми глазами) набрал меньше всех ягод.
Наша Лида и зимой нам покоя не давала. Находила пьесы и вечерами, в неотапливаемом клубе, при свете коптилки (лампы без стеклянной колбы) разучивала с нами роли. Помню, мне как-то досталась роль пожилой женщины. Лида была режиссёром и постановщиком в одном лице, и роли распределяла тоже она. Девочек нашего возраста было всего двое, и они не были очень активными, поэтому мне пришлось надеть и повязать платок и сыграть женскую роль. В таком виде я и выступал перед публикой, которая приходила посмотреть на наши чудачества.
В школе Лида была отличницей, и, окончив семилетку в 1945 году, она уехала из Кваки учиться дальше.
Глава 8. СНОВА О НАС
Однако шла война, враг рвался к Москве. Стране всё больше нужно было защитников Отечества. Этим же летом 1941 г. призвали моего второго дядю – Ивана. Жил он от нас, по меркам того времени, далеко – 25 км. Отца на проводы с работы не отпустили, так что мы его не провожали. А уже осенью тётя Маруся получила похоронную: «Погиб геройски при защите города Смоленска». Ему в то время было 26 лет. В Балезино у него осталась семья – жена Маруся (украинка по национальности) и двое детей: шестилетний сын Евгений и четырёхлетняя дочь Галина. От него у меня остались подарки: толстая книга с глянцевыми страницами по агрономии, шкатулка с никелированными гирьками весом от одного до 50 граммов, и ещё весы для этих разновесов. Всё это было превращено в игрушки, а гирьки даже использовали иногда для игры в чику.
Нашего отца призвали в конце сентября 1941 года, после окончания уборки урожая. Ему вручили повестку, когда он был в райцентре Красногорье. На прощание с семьёй и дорогу до сборного пункта в г. Глазов (от нас в сорока километрах) ему дали одни сутки. В отсутствие автотранспорта это довольно утомительная и долгая дорога. Так что проводы были в спешке. Собрались родственники, коих было почти полдеревни. Пели прощальные песни, плакали. Отец, по заведённому обычаю, прибил к верхней дверной перекладине монеткой лоскутки новой разноцветной материи. Вот и в нашем доме появилась отметина: ушёл на войну человек. А прожил он в нём, как построил, всего один год… На прощание папа поднял меня, поцеловал и сказал:
– Слушайся маму, помогай ей, учись в школе. Ты теперь в семье за мужчину.
– Буду, буду слушаться и помогать, – пообещал я.
После ухода отца на войну я оказался помощником у мамы. Мы с ней пилили, кололи дрова, ухаживали за домашними животными и птицей. Поили, кормили их. Воду носили из соседского колодца, а в зимнее время, когда вода в колодце замерзала – возили на санках в бочонке из родника.
Мама работала в колхозе. Я ходил в школу, во второй класс. Поэтому всю домашнюю работу приходилось выполнять рано утром и вечером. Большинство моих одноклассников не были обременены домашней работой, поскольку у них имелись старшие братья или сёстры, которые моих сверстников считали малышами. И у них не было причины торопиться домой. По пути из школы дети устраивали игры, борьбу, а иногда и потасовки. А мне играть было некогда. Я выбегал из школы одним из первых и мчался один домой, чтобы засветло сделать необходимую хозяйственную домашнюю работу. А бегал я быстро, и если уж вырвался вперёд, то никто даже не пытался догнать. Правда, иногда меня опережали и ставили «заслон». Если прорваться не удавалось, приходилось принимать условия игры, стараясь при первом же удобном случае исчезнуть. Обычно прибегал я домой почти на час раньше других.
И тут мама оказалась в «интересном положении». 31 декабря 1941 года родила она мне братика, прямо на собственной печке. Лишь успела меня послать за какой-то тёткой, а потом меня они вместе выпроводили из дома. А сёстры Венера и Фаина (пяти и трёх лет) в доме остались. Несмотря на отсутствие врачебного персонала роды прошли успешно.
На каникулах, 5 января мама меня послала в Архангельский сельсовет за свидетельством о рождении. Назвала имя: Евгений. Но в свидетельстве о рождении оказалась запись: Фёдорова Евгения Николаевна, родилась 5 января 1942 года. Кто перепутал? Или я, или секретарь сельсовета. Так Женя и жил с таким свидетельством о рождении. Никто на этот документ внимания тогда не обращал. О том, что он записан девочкой, мы узнали гораздо позже, когда он стал взрослым и ему нужен был паспорт.
Зимой 1942 года в деревне началась эпидемия заразной болезни. Тиф принесли нищие, которые бродили по деревням, заглядывая во дворы и дома, и просили подаяние. Поздним вечером они просились на ночлег. Люди сами жили впроголодь, а приходилось ещё и с ними делиться последним куском. По ним зачастую ползали паразиты – вши. Обычно их посылали на ночлег к добрякам, которые не могли отказать в приюте. Но нищих становилось всё больше с каждым днём. Многие из них были эвакуированными жителями с занятых немцами территорий. Эти люди пережили больше горя, чем мы: потеряли родных, кров. Иногда в деревне их собиралось до десяти человек. Тогда решили общим собранием, что каждый дом, по порядку, будет дежурным в течение суток. Изготовили плакат из дощечки, прибитой к палке «Дежурный». Плакат устанавливался воткнутым в снег у дома. К этому дому и посылали всех, жаждущих ночлега. На другой день плакат устанавливался у соседского дома. Иногда посетителей было так много, что «дежурному» приходилось ходить по домам и просить пристроить часть «своих подопечных».
Тут и начался в деревне тиф. Были даже летальные исходы. Срочно требовалась медицинская помощь. Привезли врача из села Архангельское в нашу деревню. Тот осмотрел больных, определил диагноз – тиф. Ему нужен был помощник из жителей деревни. Врач поговорил с больными, с некоторыми из жителей деревни, с руководством колхоза и ему порекомендовали нашу маму. Она раньше на добровольных началах кое-кого кое от чего иногда лечила. Врач был русским, и им легче и быстрее было друг друга понимать, что для врача и медсестры, думаю, очень важно. Хотя, замечу, почти все жители деревни неплохо изъяснялись на русском, кроме некоторых стариков. В школе учили только на русском языке, удмуртский язык вообще не изучали.
Врач пришёл к нам домой, поговорил с мамой. Предложил работу медсестрой – она согласилась. Правда, нелегко ей далось это согласие. Она рисковала не только собой, но и четырьмя детьми, коим было от девяти лет до двух месяцев. Может, и хлебные карточки, которые пообещал врач, посодействовали согласию мамы окунуться в самый очаг эпидемии. На иждивенцев, то есть на детей полагалось по сто граммов хлеба в день, а маме аж двести. В пересчёте на всю нашу семью получалось 600 г хлеба в день. Если бы этот хлеб мы могли приобретать каждый день, да хотя бы уж раз в неделю…
В следующий приезд врач привёз нам хлебные карточки. Мы обрадовались, но оказалось, что хлеб-то выдают лишь в Красногорском – там и пекарня, и спецмагазин. Дней через десять мама пешком по санной дороге решилась пойти в Красногорское, оставив малышей на моё попечение.
Получилось с этими карточками так, как в истории с Жаком Паганелем и ослом, на котором ехал верхом. Он взял палку, к которой привязал пучок травы и постоянно держал перед носом осла. Но осёл никак не мог достать аппетитный пучок, и всё шёл, шёл, пытаясь его достать, и так и дошёл до места привала. Зимой день короткий, мама вышла из дома ещё затемно. Дети проснулись и начали у меня просить есть, правда, Женя просил лишь плачем – ему было только 2–3 месяца от роду. Я его носил на руках, пел ему песенки. Даже такую сочинил экспромтом:
Но моё мурлыканье не помогало. Он продолжал плакать и я в отчаянии дал ему пососать нижнюю губу. Он на время замолк, но как только я отрывал его от «соски» (губы), как плач возобновлялся с новой силой. Дома ничего не было съедобного, даже ни кусочка хлеба. А то бы я уж смог сделать соску для Женьки, размочив хлеб и поместив его в марлю.
Начали плакать и сестрёнки – они тоже были голодны. Я не знал, что делать, не имел ещё самостоятельного жизненного опыта. Тут ещё услышал, что в хлеву мычит корова, блеют овцы. Передал Женьку на попечение Венеры, быстро оделся и во двор – поить, кормить скотину. Благо хоть сено и солома на сеновале были, да и воды я уже мог достать из колодца. Мама сказала, что она придёт после обеда, но уже начало смеркаться, а её всё не было. Тут уже и я забеспокоился, а остальные все в голос заревели. Я не стал их уговаривать и успокаивать – бесполезно. Но когда сил ни реветь, ни ждать не осталось – все замолкли, лишь изредка всхлипывая.
И – о радость! – мама пришла!!! Принесла Женьке молока, а нам хлеба! Позже она рассказала о своих приключениях. Хлеб начали давать по карточкам лишь после обеда, да ещё нужно было отстоять очередь. Когда хлеб всё-таки получила, то поняла, что засветло домой уже не вернётся. Торопилась, бежала, но путь-то неблизкий – в одну сторону 20 км. Стемнело, когда шла по лесу километрах в двух от деревни. Вдруг прямо на дороге увидела волка, он стоял, вздыбив шерсть. Глаза его сверкали двумя злыми зелёными огоньками. Обойти или убежать не было никакой возможности: по обеим сторонам снег метровой глубины. Бежать обратно? Двойная опасность: углубишься в лес и хищник, поняв, что добыча его испугалась, будет преследовать жертву. Поэтому мама не отступила ни на шаг. Вначале она кричала, но волк не отступал ни на шаг. Заметила палку на снегу, осторожно добралась до неё и начала громко стучать по дереву. И зверь нехотя свернул с дороги и скрылся из виду. Мама бежала, оглядывалась и молила Всевышнего, чтобы волк за ней не бросился. Тут кончился лес, и она пошла спокойнее. Впереди уже маячила мельница. Наверное, одолеть хищного и сильного зверя ей всё-таки помог инстинкт материнства.
Домой она пришла смертельно напуганная и уставшая. А тут мы, как цыплята с открытыми голодными ртами. Хлеба она принесла 6 кг – это наша десятидневная норма, которая вошла в три буханки по 2 кило каждая.
Врач приезжал периодически, посещал больных вместе с нашей мамой. Она училась у него методам лечения, гигиене и другим медицинским премудростям. Дома у нас появились кое-какие лекарства и градусники, которые имели свойство разбиваться, и мы, дети, играли шариками ртути – интересно! Эти ртутные шарики катали даже на своих ладонях. Также у нас появился перевязочный материал для оказания первой помощи. Маму признали официально в деревне медработником и к нам домой приходили с любыми болячками.
У нас был карантин и в школу мы не ходили. Тиф не отступал уже больше месяца. У руководства школы встал вопрос: как быть с нами (учащихся в деревне было более 20 человек), не оставлять же всех на второй год, если до весны карантин не снимут. Было принято решение: «Ребята в школу не ходят, а к ним раз в неделю приезжают учителя вместе с врачом». Доктору был выделен персональный конь и учителя ездили с ним. Нашей учительнице, Екатерине Ивановне, было труднее всех, так как её учеников в деревне было 11 человек. Нужно было всех собрать, проверить знания и дать домашнее задание на неделю вперёд. Собирали нас обычно в конторе (правление колхоза). Так мы и доучились до весны, и нам в итоге написали в дневниках, что мы все переведены в третий класс.
После окончания второго класса я уже работал в колхозе пастухом, пас колхозных свиней в течение всех летних каникул. Так закончились детские игры, и начались трудовые будни. Поскольку я был свинопасом, то о своих подопечных расскажу чуть подробнее. То, что свинья любит грязь – это аксиома, а вот
Поделиться книгой: