Помоги проекту - поделись книгой:
Чтобы понять, насколько быстро способна расти страна, надо знать, насколько она богата. Народная мудрость гласит, что богатому человеку проще заработать большие деньги, что деньги тянутся к деньгам, и все в таком духе, но если речь идет о целой нации, то для быстрого увеличения доходов государству лучше быть бедным. И чем беднее, тем лучше. Доход на душу населения считается важнейшим показателем потому, что увеличение пирога не изменит условий жизни граждан страны, если количество ртов растет такими же быстрыми темпами. Чтобы средний уровень среднедушевого дохода в 1000 долларов увеличился на 10 процентов, экономике надо заработать дополнительно по 100 долларов на человека при нулевом приросте населения; а при среднедушевом доходе в 10 тысяч долларов необходимо получить дополнительную прибыль в 1000 долларов на одного гражданина.
Следовательно, не имеет ни малейшего смысла сравнивать, например, Индию (1400 долларов на одного доходополучателя при высоких темпах прироста населения) с Россией (12 тысяч долларов, численность населения сокращается). Чем богаче страна, тем труднее ей обеспечивать экономический рост, а некоторые нации вообще становятся слишком большими, чтобы быстро расти. В 1998 году для обеспечения роста своей триллиондолларовой экономики на 10 процентов Китаю достаточно было увеличить объемы экономической деятельности на 100 миллиардов долларов и потреблять всего 10 процентов мирового промышленного сырья. А в 2011 году, чтобы обеспечить такой же рост экономики, увеличившейся к этому времени в пять раз, стране надо было увеличить объемы экономической деятельности на 550 миллиардов долларов при потреблении более 30 процентов мирового промышленного сырья.
Почему растущее богатство препятствует быстрому росту
Научная литература предупреждает нас, что на ранних этапах развития развивающиеся страны могут с относительной легкостью сократить разрыв в доходах с богатыми нациями благодаря заимствованию или копированию технологий и инструментов управления наиболее передовых представителей процветающего лагеря. Однако рано или поздно обязательно наступает момент, когда все, что можно, уже позаимствовано и надо начинать свой собственный процесс инноваций и изобретений; и тут многие развивающиеся страны оказываются неспособны выполнить эту задачу. Тогда они прекращают расти быстрее богатых стран, следовательно, перестают их нагонять и оказываются в «ловушке средних доходов», где могут прозябать долгие годы, подобно лузерам из неблагополучных городских районов, прибежищах низов среднего класса.
Согласно теории, страны обычно угождают в эту ловушку, достигнув уровня дохода в 10–30 процентов от уровня доходов нации-лидера, то есть государства, устанавливающего золотой стандарт в области технологий и управления. На данный момент такой страной считаются Соединенные Штаты Америки. Учитывая, что сегодня 10–30 процентов от среднего дохода на душу населения в США составляют 5–15 тысяч долларов, мы сталкиваемся с очевидной проблемой этой научной концепции. Как видите, разброс очень велик, из чего следует, что «ловушка средних доходов» не так уж и полезна при определении того, какие страны действительно обладают потенциалом для дальнейшего быстрого роста, а какие нет.
Кроме того, данная концепция явно игнорирует тот факт, что многие страны застревали в развитии на долгие годы задолго до того, как достигали среднего показателя в 10 тысяч долларов, либо, добившись его на несколько лет, потом откатывались назад на несколько десятилетий. Даже самые яркие примеры успеха в современной экономической истории, например Япония, Корея и Тайвань, на ранних этапах сталкивались с периодами замедления темпов роста уровня доходов, который сегодня переживает Китай. С поправкой на колебания обменного курса Китай сейчас находится примерно на той же стадии развития, что Япония в начале 1970-х годов, Тайвань в конце 1980-х и Корея в начале 1990-х. Хотя все они продолжали тогда нагонять США, делали они это намного медленнее прежнего; их темпы роста снизились с почти 9 до 5 процентов, и такая ситуация сохранялась на протяжении целого ряда лет. А учитывая сходство между Китаем и этими его предшественниками из Восточной Азии, тоже ориентированными на экспорт, есть все основания ожидать, что сценарий его развития будет практически таким же.
Иссякающий источник молодости
В последнее десятилетие основным движущим фактором экономического бума Китая было увеличение доли инвестиций в ВВП страны с 35 до почти 50 процентов – с таким уровнем пока не сравнялась ни одна крупная страна мира. Инвестиционные расходы включают все: от транспортных и телекоммуникационных сетей до офисных зданий и оборудования, от заводов до заводских и фабричных станков – словом, все, что закладывает основу для будущего экономического роста страны. Именно поэтому данный показатель столь важен. В настоящее время инвестиционные расходы Китая – то есть его затраты на фундамент для дальнейшего экономического строительства – намного больше, чем у значительно более крупных экономик США и Европы (доля инвестиций от ВВП этих стран составляет около 15 и 20 процентов соответственно). В основном Китай вкладывает средства в строительство дорог, мостов и портов, призванных превратить страну в крупнейшего экспортера мира; за прошлое десятилетие Китай удвоил свою долю в мировом рынке экспорта, доведя ее до 10 процентов. Восемь из двенадцати крупнейших контейнерных портов мира сегодня функционируют в Китае.
Однако дальше так продолжаться не может. К 2010 году правительство обнародовало планы сокращения инвестиционных расходов, объяснив это решение тем, что Китай уже построил все новые автомобильные и железные дороги и порты, какие мог, а также стремительным ростом стоимости земли и рабочей силы в стране. На сегодня в Китае построено более 64 тысяч километров автомобильных дорог – это вторая по величине транспортная сеть, уступающая только США (80 тысяч километров), – и страна уже вдвое сократила темпы строительства новых дорог с 8000 километров в 2007 году до 4000 километров в 2010-м. Расходы на железнодорожную инфраструктуру тоже сокращаются; в 2011 году инвестиции в этот сектор по сравнению с предыдущим годом уменьшились на 10 процентов.
На замедление темпов экономического роста Китая указывают также демографические изменения в стране. Процесс массового исхода крестьян из деревень в города в поисках лучше оплачиваемой работы существенно замедлился, и эта тенденция сохраняется. Китай приближается к так называемой точке Льюиса, названной в честь экономиста из Сент-Люсии Артура Льюиса. Этот момент настает, когда большинство крестьян уже ушли со своих ферм в город. Ежегодно в течение двух последних десятилетий в среднем около двадцати миллионов китайских крестьян – примерно население Нидерландов – переезжали из деревень в города. Деревни практически опустошены, а жестко соблюдаемая в Китае политика одного ребенка[6] ведет к дальнейшему сокращению численности рабочей силы. В текущее десятилетие основные трудовые ресурсы Китая пополнятся всего пятью миллионами человек в возрасте от 35 до 54 лет – сравните с 90 миллионами в предыдущие десять лет. По оценкам независимой исследовательско-консалтинговой компании Capital Economics, из общего числа китайских крестьян, более не востребованных в сельскохозяйственном производстве, 150 миллионов уже переехали в города, 84 миллиона нашли работу несельскохозяйственного профиля в сельской местности и только 15 миллионов остаются, что называется, «в резерве». Темпы урбанистической миграции снизились до почти 5 миллионов человек в год; это свидетельствует о том, что резервы рабочей силы в сельскохозяйственной местности окончательно иссякнут уже в ближайшее время. И когда это произойдет, городские зарплаты, которые уже быстро растут, резко подскочат еще выше.
Иными словами, Китай теряет свою молодость. На протяжении десятилетий такие группы населения, как старики и дети, сокращались по сравнению с численностью наиболее трудоспособной возрастной группы (от 15 до 64 лет), оплачивающей существование пенсионеров и тех, кто еще не дорос до того, чтобы начать работать. Однако, судя по всему, эта тенденция омоложения и повышения продуктивности населения страны в ближайшие три года изменит свое направление на 180 градусов. Тенденция старения населения начнет оказывать все большее давление на рабочий класс, вынуждая его повышать производительность ради обеспечения всех этих новых пенсионеров, а сокращение трудовых ресурсов будет давить на бизнес, вынуждая его повышать зарплату работникам.
Почему инфляция ведет к снижению темпов экономического роста
Сокращение рабочей силы следует считать главной причиной, по которой Китай впервые за много десятилетий столкнулся с инфляцией, вызванной увеличением зарплат. Зарплаты в стране растут из-за того, что прежде огромный резерв дешевой и доступной рабочей силы иссяк, а их повышение, соответственно, способствует росту потребительских цен. В свое время именно резкий подъем заработных плат на производственных предприятиях стал важнейшим сигналом, предупреждающим о том, что Япония, Корея и Тайвань, находившиеся тогда на пике развития, стоят на пороге снижения темпов экономического роста с 9 до 5 процентов. Сегодня к этому моменту подошел и Китай.
Кроме того, зарплаты неквалифицированных работников в Китае растут быстрее, чем квалифицированных, что ведет к отуплению рабочей силы, к снижению требований к ней. В последние годы заработная плата работающих неофициально мигрантов увеличивалась на 16 процентов в год, темпами, вдвое превышающими темпы роста зарплат в формальном секторе экономики, а зарплата наемных сельскохозяйственных рабочих растет быстрее, чем заработки мигрантов. Все прошедшее десятилетие заработные платы рабочих-мигрантов уверенно догоняли зарплату выпускников колледжей, что свидетельствует об очевидном снижении рентабельности высшего образования в стране (то есть лишает людей уверенности в том, что с хорошим образованием можно рассчитывать на дополнительный доход). Для китайских работодателей это означает, что им приходится платить все больше за все меньший вклад и отдачу персонала.
В последнее время им приходится платить даже за то, чтобы работники вернулись на работу после новогодних каникул. Например, ежегодно десятки миллионов рабочих-мигрантов отправляются домой, чтобы вместе с семьей встретить Новый год. Абсолютный хаос предпраздничного и праздничного периода отлично передан режиссером Фань Лисинем в отмеченном наградами документальном фильме «Последний поезд домой», вышедшем на экраны в 2009 году. Для большинства китайцев самый дешевый и быстрый способ добраться домой – это железная дорога, но из-за огромного наплыва пассажиров в предновогодние дни система работает на пределе своих возможностей. Полиция пускает в ход мегафоны, дубинки, словесные угрозы и увещевания – все, что помогает хоть как-то контролировать огромные толпы людей. Многие мигранты живут на железнодорожной станции неделями, ожидая своей очереди в билетную кассу; некоторые, измотавшись по полного истощения и отчаявшись, сдаются. Но и счастливым обладателям билетов нередко приходится лезть в поезд через окно. Поездка может длиться до трех дней, но людям путь кажется гораздо более долгим. В забитых вагонах не хватает сидячих мест, и многие пассажиры вынуждены всю дорогу, день и ночь, стоять. Некоторые, чтобы не ходить в пути в туалет, надевают подгузники.
На момент создания фильма, в конце 2009 года, по оценкам специалистов, в путь домой отправилось около 130 миллионов китайцев, но с каждым годом это число растет двузначными темпами, как, впрочем, многие показатели в Китае. Доходы людей увеличиваются, условия жизни в сельской местности становятся все лучше, и владельцев фабрик и заводов все чаще беспокоит, что их работники, разъехавшись на праздники по домам, там и останутся. Чтобы этого не допустить, они предлагают людям самые разные льготы, от показа фильмов до бесплатного питания, только бы представить работу на своих предприятиях в более привлекательном свете. Например, крупный производитель готовой одежды Shenzhou завел целый парк комфортабельных автобусов. Работников предприятий на Новый год бесплатно развозят по домам, снабжая обедами и напитками и показывая в пути фильмы, а после праздников забирают.
Эта растущая потребность удовлетворять требования рабочих и все больше заботиться о них четко отражает усиление рыночной власти труда в стране, где забастовки и стачки уже перестали быть реалиями только традиционно промышленного региона юго-восточного побережья. Бурная всекитайская дискуссия об инфляции, связанной с ростом зарплат, в основном фокусируется на производственных предприятиях, однако в малоквалифицированных сервисных отраслях, таких как розничная торговля, общественное питание и гостиничный бизнес, инфляция не ниже, а то и выше (около 20 процентов в год). По сути, почасовая зарплата в настоящее время растет быстрее таких показателей, как производительность труда или почасовая выработка на одного рабочего, что вынуждает китайские компании повышать цены на свою продукцию и таким образом компенсировать расходы на повышение зарплаты персонала.
Резкое повышение зарплат вызывает серьезные опасения в отношении будущего всей китайской экономической системы, базирующейся на дешевой рабочей силе и экспорте. Благодаря росту производительности труда Китай стремительно рос и развивался, сдерживая инфляцию на низком уровне, но теперь эта эпоха подходит к концу. Повышение зарплат вынуждает производителей переносить предприятия на более дешевые рынки труда, в частности в Индонезию и Бангладеш, из чего следует, что бум экспортного производства в Китае, судя по всему, достиг наивысшей точки и, скорее всего, начнет слабеть. Обычно странам крайне редко удается увеличить производственную долю своих трудовых ресурсов более чем до 20 процентов, а в Китае этот показатель уже достиг почти 23 процентов.
Социальный протест – цена, которую Пекин платить не готов
Потребительские цены в Китае тоже растут. Самая высокая инфляция наблюдается на рынке недвижимости; она породила в стране такой ажиотаж вокруг жилья, по сравнению с которым недавняя мания в Америке кажется вполне рациональным и невинным поведением. Чтобы поддерживать экономический рост, после того как в 2008 году в мире разразился финансовый кризис, Пекин приказал банкам раздавать кредиты практически без ограничений. В итоге за два следующих года в Китае было выдано новых кредитов на сумму около 2,7 триллиона долларов – больше 4 процентов от мирового ВВП, – что равно общей сумме кредитов, выданных в США за весь бум на рынке недвижимости 2003–2007 годов. Сегодня в Китае в обращении больше денег, чем в США (10 и 8 триллионов долларов соответственно).
И значительная часть этих денег вкладывается в недвижимость. В 2010 году в Китае было продано 800 миллионов квадратных метров недвижимости – больше, чем во всех остальных странах мира, вместе взятых. Цены на недвижимость в крупных китайских городах, таких как Пекин и Шанхай, перевалили за уровень, достигнутый Японией в конце 1980-х, когда участок земли под Императорским дворцом в Токио стоил дороже всей Калифорнии.
В период с 2003 по 2008 год цены на дома и квартиры в главных китайских городах выросли вдвое, а в 2009 и 2010 годах подскочили еще на 40 процентов, сделав жилье практически недоступным для подавляющего большинства китайцев. Чтобы успокоить рынок, в некоторых городах ввели ограничения на рост цен на недвижимость. В последнее время самым популярным телевизионным шоу в Китае стало шоу под названием Woju, то есть «Улиткин дом», в котором рассказывается об отчаянии простых китайцев по поводу стремительно растущих цен на квартиры.
А тем временем богатые китайцы покупают по несколько домов. Хуже всех приходится, пожалуй, растущему легиону молодых китайских мужчин. Они не могут жениться, так как не имеют возможности купить дом или квартиру. 70 процентов китаянок признаются, что первое, что их интересует в мужчине, – есть ли у него собственное жилье.
Иными словами, несоответствие между стоимостью новых домов и содержанием бумажника типичного китайца поистине разительно. Застройщики возводят так называемые города-призраки – целые кварталы высотных многоэтажек с торговыми центрами и прочей инфраструктурой, которые в основном остаются незанятыми, ибо среднестатистический китаец не может позволить себе приобрести в них квартиру. Одна из причин, по которым цены на недвижимость взлетели до таких недостижимых высот, заключается в том, что, когда в 1998–2003 годах правительство в Пекине приватизировало рынок жилья, государственные городские квартиры продавались жильцам по ценам намного ниже рыночных. После перепродажи квартир по значительно более высокой цене люди могли купить новое жилье по стоимости, далеко выходящей за рамки их доходов, способствуя дальнейшему росту цен на недвижимость. Инициировав эту восходящую спираль, Пекин со временем вынужден был вмешаться в ситуацию. Для решения проблемы в прошлом году в Китае было объявлено об амбициозных планах строительства 15,4 миллиона недорогих квартир, так называемого социального жилья; их планировалось построить к 2012 году.
Однако муниципалитеты и застройщики зарабатывают на этом процветающем рынке такие огромные прибыли, что желающих освобождать землю и тратить время на строительство социального жилья находится очень мало. А поскольку в результате реформ 1998 года многие застройщики сегодня – частные компании, официальный Пекин им не указ, и, чтобы заставить их строить социальное жилье, китайскому правительству остается рассчитывать на законы о землепользовании. Это усложняет ситуацию до предела. Молодые китайцы не слишком стремятся жить в социальных домах, следовательно, можно ожидать, что и эта, более дешевая, недвижимость со временем превратится в очередные «города-призраки». В настоящее время для усиления контроля над практически неконтролируемым рынком жилья Пекин через центральный банк повышает процентные ставки, что непременно приведет к замедлению темпов инвестиций и экономического роста в целом.
Сторонние наблюдатели считают, что китайское правительство печется только о быстром экономическом росте, но упускают из виду его постоянно усиливающееся беспокойство по поводу народного гнева, вызываемого инфляцией, и, как следствие, по поводу угрозы социальной стабильности в стране. Например, недавно Пекин запретил щиты с рекламой предметов роскоши – не для того, чтобы призвать людей экономить, а чтобы избежать нарастания недовольства в обществе. Хотя Дэн Сяопин в свое время во всеуслышание провозгласил, что «быть богатым – почетно», его преемники старательно следят за тем, чтобы в стране никто не был слишком богатым. В Китае нет ни одного миллиардера с чистым капиталом более 10 миллиардов долларов – в России таких шестнадцать, а в Индии восемь, несмотря на то что экономики обеих этих стран намного меньше китайской. Судя по всему, правительство Китая старается поддерживать активную конкуренцию среди наиболее богатых граждан и в то же время ограничивает их максимальное состояние. Конечно, в Китае, как и других странах, имеет место клановый капитализм; следовательно, есть тут и состояния, нажитые благодаря дружественным связям с правительством. Некоторые отчеты даже позволяют предположить, что большинство китайских состояний свыше 10 миллионов долларов принадлежат высокопоставленным чиновникам Коммунистической партии. И все же очевидно, что китайские лидеры остро осознают и обеспокоены фактом увеличения разрыва в уровне благосостояния народа. Правящая партия страны не станет поощрять рост любой ценой, если одной из ее составляющих будет активизация социального протеста.
Иллюзия китайского профицита в размере 2,5 триллиона долларов
Кроме того, пока еще недостаточно изучены масштабы задолженности Китая. Учитывая валютные резервы этой страны в 2,5 триллиона долларов и тот факт, что она основной кредитор США, никому и в голову не приходит, что у Китая могут быть проблемы с долгами. А они у него есть. Официально государственный долг Китая невысок – около 30 процентов от ВВП, – однако это лишь вершина айсберга. Задолженности компаний (многие из которых являются собственностью государства) и домохозяйств в сумме составляют 130 процентов от ВВП – один из самых высоких уровней среди формирующихся рынков. И это только официальные данные.
Фактические показатели, возможно, намного выше, ведь официальная статистика не учитывает уникального и стремительно растущего «теневого сектора банковских услуг» Китая. Центральный банк страны придумал для описания этого явления термин «социальное финансирование». Сектор этот не обязательно теневой, но все операции в нем проводятся вне рамок официального учета, и он включает в себя огромное разнообразие зачастую совершенно новых каналов кредитования, в том числе, например, кредитование одной корпорацией другой или одним вкладчиком другого. Банк же при этом просто играет роль посредника, не участвуя, так сказать, деньгами. Бурный рост этого «серого» сектора начался в 2008 году, когда государство сделало первые попытки снизить темпы банковского кредитования. Если же учесть деятельность этих теневых операций, доля задолженности от ВВП Китая составит 200 процентов, запредельный для развивающейся страны показатель.
Мне трудно понять, почему глобальные рынки по-прежнему убеждены, что китайские лидеры будут продолжать обеспечивать двузначные темпы роста экономики, если они сами вполне четко дали понять, что стране необходимо снизить расходы и объемы кредитования, до сих пор обеспечивавшие этот рост. Поговорите с руководителем любой китайской компании или крупным инвестором и убедитесь, что они вовсе не разделяют оптимизма сторонних наблюдателей, упрямо не желающих видеть в экономике их страны какие-либо недостатки.
Конец династии Дэна
С тех пор как Дэн Сяопин возвел прагматизм в ранг главной идеологии нации, Китай больше, чем многие другие страны мира, был готов открыто признавать и бороться с недостатками своей экономики. Однако идеи[7], на которые вдохновил нацию Дэн, сегодня начали терять свою силу. Очень немногие государства обладали достаточной волей, чтобы проводить реформы на протяжении многих десятилетий, и Китай, пожалуй, единственная страна, в которой реформы следовали по предсказуемому циклу, в жесткой привязке к собраниям Национального конгресса Коммунистической партии Китая, на которых принимается пятилетний план экономического развития страны. Начиная с 1977 года, когда состоялся первый Национальный конгресс, которому пришлось разрабатывать планы преодоления хаоса и катастрофических последствий социальных экспериментов Мао, каждый очередной съезд предлагал новую агрессивную идею реформации, и правительству Китая практически всегда удавалось воплощать ее в жизнь.
Трудно сказать, почему Китай оказался в состоянии так долго поддерживать этот мощный импульс. Одно из предлагаемых нам объяснений состоит в том, что, поскольку коммунизм как идеология утратил свою вдохновляющую силу, сегодня легитимность правящей партии Китая определяется прежде всего ее способностью обеспечить успех экономических реформ и экономический рост страны. Но ведь многие другие идеологически обанкротившиеся режимы – как наиболее свежие примеры назову Тунис и Египет – оказались не в состоянии провести нужные реформы. Другое объяснение базируется на несравненном стремлении китайцев возродить былую славу своего великого имперского прошлого. Однако найдется немало стран с не менее славным и великим прошлым, например Греция или Аргентина, которые, однако, никогда не выражали такого желания.
Впрочем, каковы бы ни были причины, факт остается фактом: несмотря на высокие риски, лидеры Китая проводили экономические реформы целенаправленно и с непоколебимой верой в их необходимость. И эти реформы с каждым разом все больше расширяли власть и свободы именно тех групп населения и регионов – крестьян и провинций, – которые в прошлом считались источником наибольшей угрозы для китайской политико-экономической системы.
Ослабление контроля потребовало от лидеров страны немалого мужества и силы воли, и первым, кто показал пример нужного поведения, был Дэн Сяопин. На Конгрессе 1977 года он занял место Мао и за два последующих года предоставил сельским домохозяйствам право обрабатывать свои наделы и оставлять прибыль себе, что привело к резкому повышению производительности труда и уровня доходов крестьян. Он также позволил фермерам продавать свою продукцию на городских рынках, открыв лазейку в жесткой системе китайской прописки, известной под названием хукоу, не позволявшей крестьянам вести деятельность за пределами официального места жительства. Хукоу существует и сегодня, по-прежнему низводя городских мигрантов до статуса граждан второго сорта, ибо в большинстве крупных городов без этой прописки человек не имеет доступа к коммунальным услугам. Однако теперь правила стали значительно менее жесткими; по крайней мере, разрешена миграция, что в корне изменило ситуацию в Китае. И, следует признать, для страны с долгой историей крестьянских бунтов и восстаний предоставление этой категории населения столь большой свободы передвижения было со стороны высшего руководства действительно очень смелым шагом.
На следующем съезде Национального конгресса, состоявшемся в 1982 году, Дэн начал продвигать поколение молодых единомышленников, которым в ближайшие годы предстояло, укрепляя реформы в деревне, распространить их и на крупные города: ослабить централизованный контроль на государственных предприятиях, помочь начинающим предпринимателям в поселках и деревнях и отменить контроль в области регулирования цен на продукты питания и другие товары.
Трагические события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, положившие конец периоду жестких военных репрессий, вынудили реформаторов на время успокоиться. Но уже в 1992 году Дэн возродил этот процесс, открыто поддержав во время своей знаменательной поездки по южному побережью проводившиеся там смелые рыночные эксперименты. Он еще раньше дал добро на создание в этом регионе зон экспортного производства, что было весьма разумным с экономической точки зрения шагом, учитывая потребность Китая в эффективном способе переправы экспортных товаров через порты в другие регионы мира, а также тот факт, что во всех крупных промышленных странах население сосредоточено именно на побережьях.
Побережье было логичной отправной точкой строительства современной экономики, однако такой подход противоречил общепринятому шаблону. По политическим причинам большинство стран стараются обеспечить так называемый географический баланс, как можно равномернее распределяя богатство между разными регионами, дабы не вызвать обиду у обойденных вниманием. Китайский ученый Юкон Хуан утверждает, что географический баланс «был навязчивой идеей плановиков бывшего Советского Союза» и одной из основных целей лидеров Египта, Бразилии, Индии, Индонезии, Мексики, Нигерии, ЮАР и других развивающихся стран. По словам Хуана, Дэн был практически одинок в понимании того, что усиление неравенства регионов является необходимым политическим риском, как минимум в краткосрочной перспективе. Кроме того, он знал, что бум в прибрежных зонах станет своего рода магнитом для мигрантов из сельскохозяйственных районов.
Очередной Конгресс, состоявшийся в 1997 году, совпал по времени с началом азиатского финансового кризиса и крахом национальных валют в регионе. Резкое снижение глобального спроса привело к остановке заводов по всей стране, и Пекин был вынужден массово сокращать раздутые государственные предприятия; были уволены десятки миллионов работников, множество небольших государственных компаний продали частным лицам. Кроме того, была проведена приватизация сектора недвижимости; в стране впервые позволили продавать недвижимость в индивидуальную собственность. Действия Коммунистической партии, которая активно сокращала рабочие места на государственных предприятиях и способствовала формированию класса домовладельцев-буржуа, наглядно продемонстрировали всему миру, что коммунизм в том виде, в каком его понимал и насаждал Мао, действительно канул в Лету.
Но, пожалуй, самым важным событием этого периода следует считать неуклонное стремление Китая стать в 2001 году членом Всемирной торговой организации, для чего Пекин должен был постепенно, сектор за сектором, снизить внешнеторговые барьеры. В итоге Поднебесная официально распахнула двери для неограниченной внешней торговли.
И если весь этот четвертьвековой реформаторский период – с 1978 по 2002 год – что-либо объединяет, то это, без сомнения, великая династия Дэна. Любой лидер, одобренный Дэном Сяопином, автоматически пользовался широкой поддержкой сограждан, и хотя Дэн скончался в 1997 году, он не только подготовил себе превосходного преемника Цзяна Цзэминя, но был также наставником и руководителем и преемника Цзяна, нынешнего президента Китая Ху Цзиньтао. Благодаря этому Дэн создал в стране мощнейший импульс для экономических реформ, но сегодня львиная доля этой мощи уже исчерпана. На смену смелым шагам, как то: открытие дверей в остальной мир, ослабление внутренней паспортной системы, законы, приведшие к усилению расслоения общества, – пришел период проб и ошибок, направленных на повышение благосостояния, снижение негативного влияния быстрого роста на окружающую среду и перераспределение кусков при разделе экономического пирога. Например, начиная с 2003 года, за исключением кризисного 2008 года, Китай ежегодно повышал размер минимальной зарплаты не менее чем на 18 процентов, а данные, уже поступившие на сегодня из китайских провинций, позволяют предположить, что в этом году показатель вырастет до 21 процента. Но после ухода Ху Цзиньтао с поста президента страны династия Дэна закончится.
Дело об отсутствующем потребителе
Вера рынка в дальнейшее экономическое процветание Китая базируется на убеждении, что Пекин теперь может сменить фокус с экспортного производства и обеспечивать быстрый рост экономики за счет построения своего внутреннего общества потребления. И это якобы позволит изменить баланс в экономике не только Китая, но и всего мира, ибо у медленно растущих экономик западных стран появится больше возможностей для продажи товаров китайским потребителям. Однако, к сожалению, эта надежда зиждется на серьезном заблуждении, в частности на ошибочном предположении, что до сих пор Китай намеренно препятствовал появлению экономики потребления, вынуждая своих граждан экономить, дабы иметь возможность активно инвестировать в строительство все новых заводов, выпускающих продукцию на экспорт.
На самом деле подавление китайских потребителей – это миф. На протяжении последних тридцати лет потребительские расходы населения Китая увеличивались в среднем почти на 9 процентов, то есть практически на грани темпов, способных привести к гиперинфляции. Кстати, это на целый процентный пункт выше, чем средний показатель Японии, и примерно равно показателю Тайваня в соответствующие десятилетия экономического бума в этих странах. Кроме того, идея, будто Пекин тем или иным образом обделял и подавлял своих внутренних потребителей, очевидно, идет вразрез с широко доступными и всем известными свидетельствами настоящего бума потребления в этой стране. Китай все увереннее занимает место США и Европы как главный рынок сбыта продукции крупных международных компаний. Один из новейших примеров – Rolls Royce, которая в 2010 году впервые за сто с лишним лет своей славной истории производителя роскошных авто продала в Китае больше машин, чем в Великобритании. По некоторым оценкам, на долю Китая уже сегодня приходится 25 процентов мирового сбыта предметов роскоши. Масштабы этой экспансии отнюдь не ограничены исключительно предметами роскоши, и данная тенденция в корне трансформирует китайское общество, причем во многих смыслах. Например, вопреки распространенному мнению, что в стране уже и так слишком много гостиниц, китайские застройщики планируют возвести еще 7500 отелей ориентировочной стоимостью в 60 миллиардов долларов, что позволит привлечь в Поднебесную еще больше иностранных туристов и удовлетворить неуклонно растущую потребность китайцев лучше узнать свою страну.
Китай изо всех сил старается расширить зону экономического развития с юго-восточного побережья в глубь страны, не отстают в этом деле и сети розничной торговли. Французский дом моды Louis Vuitton сегодня может похвалиться семнадцатью магазинами не только в Пекине и Шанхае, но и в ряде других крупных городов, например Нанкине, Шеньяне и Тяньцзине. Мужское население Китая тоже все чаще начинает видеть себя в новом, более модном свете; по данным L’Oreal продажи продуктов по уходу за кожей для мужчин в начале 2011 года выросли на 40 процентов – в пять раз больше, чем объем продаж продукции для женщин. Короче говоря, свидетельства усиливающейся потребительской революции в Китае найти совсем нетрудно; даже удивительно, что кто-то может всерьез считать, будто Пекин способен обеспечивать дальнейший стабильный рост благодаря освобождению от кандалов внутреннего потребителя. Начнем с того, что никаких кандалов вовсе нет и не было.
Сторонники этой теории выдвигают аргумент, что доля потребления в ВВП Китая снижается и в настоящее время составляет всего 40 процентов, что значительно ниже 55–60-процентного показателя Кореи или Японии в годы экономического бума в этих странах. Это достоверные статистические данные, но вывод из них делается неверный. Потребление в Китае растет быстро, почти на 9 процентов в год; его доля в ВВП сокращается лишь потому, что объем инвестиций растет еще быстрее – по сути, абсолютно неприемлемыми темпами. За последнее десятилетие их объем увеличивался в годовом исчислении на целых 15 процентов, то есть еще быстрее, чем в течение предыдущих двадцати лет (в этот период средний показатель составлял 12 процентов). Иными словами, поскольку столь стремительный рост инвестиций не может не замедлиться, а потребление, скорее всего, уже не будет расти быстрее, вывод напрашивается сам собой: общие темпы экономического роста Китая обречены на снижение.
Если этот процесс окажется трудным и резким, не выиграет никто, а учитывая масштабы китайского экономического бума и порожденные им чрезмерные объемы кредитования, особенно в сфере недвижимости, по мнению некоторых пессимистически настроенных наблюдателей, все случится именно так. Один комментатор, например, сравнивает возможное падение темпов роста экономики Китая ниже официально намеченного 8-процентного показателя с голливудским триллером «Скорость», в котором подложенная в автобус бомба взорвется, если он начнет двигаться со скоростью менее 80 километров в час. В Китае же, по словам пессимистов, «взрыв» спровоцирует снижение темпов создания новых рабочих мест, и проявится он в форме мощных рабочих бунтов, уже сегодня проявляющих себя в виде забастовок и акций протеста.
Замедление темпов экономического роста Китая может ему не навредить
Впрочем, возможно, убежденные пессимисты ошибаются не меньше, чем оптимисты, ибо у Китая все же имеется потенциал для роста. Убедительным аргументом тут может стать сравнение с Японией. В начале 1970-х США и другие основные торговые партнеры Японии, накопившей большие излишки торгового баланса, вынудили ее провести ревальвацию (то есть повысить ранее установленную стоимость валюты); чтобы удержать обменный курс в 360 иен за доллар, ей пришлось купить на валютном рынке миллиарды долларов. К такому низкому курсу японская иена была привязана с 1949 года; это было сделано, чтобы помочь экономике восстановиться после Второй мировой войны.
Учитывая тот факт, что более крупным экономикам необходима бо2льшая гибкость валюты, чтобы лучше приспособить ее и условия кредитования к местным потребностям, в те времена многие экономисты считали ревальвацию частью эволюционного экономического процесса. С 1971 по 1980 год курс иены резко вырос – с 360 до 200 иен за доллар. Рост объемов экспорта, естественно, замедлился, поскольку обменный курс на мировом рынке стал менее конкурентоспособным, а также из-за ряда других объективных факторов, таких, например, как резкий скачок цен на нефть в 1970-х и повышение базисных показателей экономической Японии, что изначально затрудняет экономический рост на бешеных скоростях. В течение последующих пятнадцати лет темпы экономического роста страны неуклонно снижались – сначала до 5, потом до 4 процентов в год, – что довело Японию до стагнации, которая продолжается по сей день. (Начиная с 1990 года средние темпы роста составляли всего 1,2 процента, а с 2000 года снизились до менее одного процента).
Конечно, маловероятно, что Китай в скором времени снизит свой показатель экономического роста даже до 4 процентов. Хотя страна тоже приняла определенные меры с целью повышения гибкости обменного курса национальной валюты (юаня), который с 2005 года стабильно растет, это было сделано не так решительно, как в Японии. Кроме того, Китаю по-прежнему еще предстоит пройти очень долгий путь, прежде чем он хотя бы приблизится к высочайшему уровню модернизации, достигнутому Японией в середине 1970-х. Китай взял курс на активную модернизацию в 1978 году с намного более низкой экономической базы, чем Япония, которая в 1955 году, к началу периода быстрого роста, была уже относительно передовой индустриальной державой с развитой текстильной, сталелитейной и судостроительной промышленностью.
По сравнению с Японией 1970-х Китай по-прежнему намного меньше урбанизирован, и его население не так быстро стареет. Кроме того, лидеры Китая, на счастье, понимают, что происходит: они стараются управлять замедлением так, чтобы этот процесс не повредил развитию наиболее жизнеспособного среднего класса, и в связи с этим отказались от неприемлемой и нерациональной цели экономического роста. Благодаря такому благоразумию сценарий краха становится значительно менее вероятным.
Если в ближайшие годы Китай плавно перейдет на темпы экономического роста в 6–7 процентов, то сначала в стране начнется незначительная рецессия, но после некоторых проблем и трудностей переходного периода эти события вряд ли приведут к каким-либо катастрофическим последствиям для мировой экономики. В конце концов, как гласит китайская пословица: мертвый верблюд все равно больше лошади. Экономика Китая так долго росла быстрее, чем на 8 процентов в год, что падение ниже этого уровня, скорее всего, станет психологическим шоком для тех, кто без всяких сомнений предрекает стране блестящее будущее. Но если постараться увидеть более общую картину, становится очевидно, что китайская экономика сейчас настолько велика – она приносит около 5 триллионов долларов в год, – что в ближайшие годы даже при 6-процентном росте по-прежнему будет делать наибольший вклад в рост мировой экономики. И это непременно скажется и на тех нациях, которые уже справили по Китаю поминки, и на тех компаниях и инвесторах, которые, будучи абсолютно уверенными, что экономика этой страны и впредь будет расти двузначными темпами, сделали на это слишком большую ставку.
Глава 3
Великий индийский фокус с надеждой
В конце XIX века, когда западные путешественники, один за другим возвращаясь из Индии, клялись, что собственными глазами видели поразительный фокус, по миру распространились самые невероятные слухи об этой стране. Вариаций рассказа было великое множество; рассказывали, как уличный актер-маг складывал в корзину тонкую веревку и начинал играть над ней на дудочке. Веревка начинала танцевать, словно кобра, и поднималась на большую высоту. После этого ассистент факира, маленький озорной мальчишка, взбирался по веревке наверх и – исчезал из виду. Факир кланялся публике, звал мальчишку… и опять… и опять. Маг терял терпение, раздражался, злился, а потом, схватив огромный нож, карабкался по веревке вверх и тоже исчезал. А затем на землю сыпались окровавленные конечности, туловище и голова мальчика. Факир же спускался вниз, собирал части тела, накрывал их простыней, и из-под кровавого покрова, широко улыбаясь, появлялся маленький ассистент, живой и невредимый. Только сто лет спустя так называемый великий индийский фокус с веревкой разоблачили как обман и мошенничество: это была комбинация всевозможных трюков и уловок индийских магов, соединявшаяся в воображении потрясенных западных путешественников в страшную картину. Сообщество фокусников и магов предложило щедрое вознаграждение каждому, кто сумеет повторить «величайшую в мире иллюзию», но до сих пор это так никому и не удалось.
В последние годы люди возвращались из поездок в Индию под таким же впечатлением – абсолютно потрясенные нацией, возможно, претерпевшей наибольшую трансформацию в период подъема зарождающихся рынков последнего десятилетия. Индию вполне обоснованно стали считать типичным представителем развивающихся наций, своего рода архетипом, объединяющим как наилучшие, так и наихудшие приемы, уловки, фокусы и трюки наиболее динамичных молодых экономик. Поскольку рынок Индии глубже и разнообразнее любого другого, цены на индийские акции менялись более синхронно колебаниям среднего показателя глобального развивающегося рынка, нежели стоимость ценных бумаг большинства других стран. В Индии более пяти тысяч зарегистрированных на фондовой бирже компаний; в больше тысячи из них вложен иностранный капитал, а двести с лишним могут похвастаться рыночной капитализацией свыше миллиарда долларов. (Единственным в мире рынком такого же огромного размера считается рынок Китая, но он в основном закрыт для иностранцев, и, следовательно, к нему вряд ли можно относиться как к отображению общих глобальных тенденций). Кроме того, в то время как на фондовых рынках многих развивающихся стран котируются в основном акции компаний из какой-нибудь одной отрасли (в России нефтяной, на Тайване технологической), на индийской фондовой бирже найдется все – от автомобилестроительных до фармацевтических компаний.
Благодаря огромным размерам и разнообразию при желании можно собрать из отдельных компонентов практически любой фоторобот Индии; это настоящий «плавильный котел» всех недостатков и надежд, связываемых сегодня с формирующимися рынками, от средневековой отсталости штата Бихар до сияющих корпусов высокотехнологичной компании Infosys в Бангалоре. Один только штат Уттар-Прадеш с населением 166 миллионов человек мог бы стать шестой по числу жителей страной мира, а в одной Западной Бенгалии живет 80 миллионов – столько же, сколько во всей Германии. В этой стране молодежь и сейчас может выбрать как учебу в техническом университете мирового уровня, так и участие в маоистском восстании, но из-за того, что местная элита отличается очень неплохим знанием английского языка, многим приезжим индийское общество кажется в высшей степени однородным и открытым для внешнего мира. Современные зарубежные аналитики наперебой прогнозируют быстрый экономический подъем Индии, рассказывая о том, как скоро страна вернет себе былое величие трехвековой давности, когда на ее долю приходилось 20 процентов объемов мирового производства. Конечно, любое общество сложно, но такие огромные и разнородные структуры, как Индия, годятся для прямолинейного долгосрочного прогнозирования еще меньше, чем большинство стран мира.
К слову сказать, когда историки, решив разгадать загадку великого индийского трюка с веревкой, копнули поглубже, они нашли более ранние версии рассказов об этом фокусе – из Китая XIV века. И вот сегодня Индия рискует угодить в ловушку собственного разрекламированного образа, который в основном базируется на предположении, что эта страна опять использует для достижения своих целей трюки, придуманные ранее китайцами, и, следовательно, ей, вслед за Китаем, суждено стать самой быстрорастущей экономикой мира следующего десятилетия. Надо сказать, что, судя по всему, элита индийского общества в этом абсолютно уверена, и сегодня внутринациональные политические дебаты в основном ведутся по поводу того, как делить и тратить неожиданные богатства, которые скоро свалятся индийцам на голову, а не как обеспечить реальный рост и расцвет экономики.
По многим показателям – например, по количеству телевизоров в домохозяйствах и автомобилей на дорогах либо по числу народонаселения и увеличению процента молодежи от общего населения – современная Индия действительно напоминает Китай 1990-х годов, когда ему предстояло вот-вот вытеснить Таиланд с почетного места самой быстрорастущей экономики мира. Но чтобы составить «фоторобот» Индии, действительно похожий на Китай 1990-х, придется выкинуть множество отнюдь не самых привлекательных компонентов.
Лучший пример излишне оптимистичной оценки будущего этой страны – то, как бэби-бум, наблюдаемый сегодня в Индии, из «бомбы замедленного действия» вдруг превратился в «демографический дивиденд», по крайней мере в сознании местной элиты. До недавнего времени индийское правительство напряженно работало над спасением нации от серьезной угрозы перенаселения, но теперь эти страхи развеял аргумент, что именно поколение бэби-бума обеспечило новыми рабочими руками Китай, и это способствовало бурному экономическому росту страны; следовательно, такого же развития событий стоит ожидать и в Индии. Действительно, бэби-бум в Китае сегодня подходит к концу – ожидается, что в 2015 году «коэффициент иждивения», то есть соотношение пенсионеров к трудоспособной молодежи, обеспечивающей их существование, начнет расти резко, – в то время как в Индии этот бум в полном разгаре. К 2020 году среднестатистическому китайцу будет тридцать семь лет, а среднестатистическому индийцу только двадцать восемь. Исходя из этого, многие индийцы оценивают демографическую ситуацию как важнейшее преимущество в конкурентной борьбе с нацией, которую они считают своим главным соперником. Некоторые индийские политики очень любят говорить, что Китай постареет раньше, чем разбогатеет, а Индия, когда достигнет как минимум среднего уровня дохода, будет еще молода.
Уверенные в этом люди упускают из виду опыт целого ряда африканских стран, где резкий приток молодежи на рынок труда привел к серьезной безработице, волнениям в обществе и увеличению количества ртов, которые кому-то нужно кормить. Принято считать, что благодаря относительно сильной системе образования, предпринимательской жилке индийцев и прочным связям с глобальной экономикой, Индия сможет обеспечить работой всех, кто пополнит ее рынок труда. Однако, хотя все вышеперечисленные факторы действительно имеют место, уже сегодня в стране можно найти тревожные примеры серьезных неудач и провалов, произошедших в числе прочего по причине излишней самоуверенности на начальных этапах роста и развития. Политическая элита нации, судя по всему, абсолютно убеждена, что Индия будет и впредь уверенно расти огромными темпами (не менее 8–9 процентов в год), а ведь до сих пор это удавалось лишь небольшой горстке стран послевоенной Восточной Азии. Не меньший оптимизм проявляют и многие сторонние наблюдатели. Однако, учитывая целый ряд рисков, упрямо игнорируемых индийской элитой и зарубежными специалистами, – раздутые органы госуправления, мощный клановый капитализм, усиление расслоения общества, тревожная тенденция, связанная с тем, что крестьяне остаются на фермах, и тому подобное, – я бы оценил вероятность того, что в следующее десятилетие Индия продолжит свое поступательное движение как прорывная нация, всего лишь как 50 к 50.
Индия и Бразилия: связь, не предвещающая ничего хорошего
Надо сказать, Китай – не единственная возможная модель дальнейшего развития Индии. С культурно-политической точки зрения Индия имеет гораздо больше общего с хаосом и беспорядками современной Бразилии, чем с порядком, дисциплиной и контролем, характерными для Китая. Если Китай на протяжении целого ряда десятилетий каждые четыре-пять лет решительно нацеливался на все новые и новые раунды серьезных экономических реформ, в Бразилии реформационный период прекратился еще в 1970-х, когда страна вылетела из списка растущих экономик и показала «пример» самой сильной гиперинфляции, какую когда-либо видел мир.
И Индия, и Бразилия относятся к странам с так называемой высококонтекстной культурой; этот термин популяризировал известный антрополог Эдвард Холл. Им обозначается культура народов ярких, шумных, готовых на быстрые обещания, которые далеко не всегда выполняются, и довольно легкомысленно относящихся к таким понятиям, как сроки или ранее оговоренное время встречи. Эти общества, как правило, ориентированы на родственные связи; в них принято длительное время сохранять и поддерживать тесные взаимоотношения даже с относительно дальними родственниками. В такой среде многое происходит вовсе без обсуждений либо обсуждается очень кратко, ибо ценности этих обществ давно укоренились в сознании каждого члена и без лишних объяснений понятны из контекста. Произнесенные же слова нередко излишне цветисты и витиеваты; извинения длинны и формальны. Низкоконтекстная же культура встречается, например, в таких странах, как США и Германия, для ее представителей характерен индивидуализм. Люди тут очень серьезно относятся к вопросам неприкосновенности частной жизни, привыкли держать слово и выполнять все договоренности. Такие общества обычно очень мобильны, их члены имеют множество кратковременных связей, и как следствие их поступки и поведение регулируются открытым, свободным общением и закодированными правилами. Попробуйте переехать из немецкоязычного кантона швейцарского Цюриха в италоговорящий кантон Лугано, где уровень децибелов при общении вдруг резко повышается и создается впечатление, будто все говорят одновременно, – и увидите яркий пример деления общества на высококонтекстное и низкоконтекстное в рамках одной страны. И уж конечно, индийцы и бразильцы намного больше похожи на итальянцев, чем на немцев.
Высококонтекстные общества бережно хранят свои традиции, свято чтут историю и в любых отношениях, как личных, так и деловых, стремятся объединяться в группы; отсюда их, по сути, природная склонность к коррупции. Добавьте сюда еще и уникальную индобразильскую особенность – стремление граждан к защите от любых жизненных рисков со стороны своего государства. Такое отношение к вопросам благосостояния нации, объединенной в одну закрытую группу, в столь же немыслимой степени встречается крайне редко, даже в других высококонтекстных культурах, например в Китае или Чили. И если бизнесменам и туристам, которые считают Бразилию и Индию открытыми и понятными странами, данная характеристика кажется сомнительной, то это потому, что их опыт общения, скорее всего, ограничивается «низкоконтекстным» фасадом – элитой, которой часто приходится иметь дело с иностранцами и которая научилась это делать. На бразильском карнавале или индийской свадьбе каждый чувствует себя дорогим гостем, а то и вообще своим человеком, но на самом деле, чтобы действительно стать частью этих культур, требуется не одно десятилетие. Премьер-министр Индии Манмохан Сингх любит повторять, что все, что говорят о его стране, будет правдой, даже если сказать о ней нечто прямо противоположное. В этих словах, без сомнения, есть доля правды: Индия вообще полна противоречий, – но это еще и классический пример высококонтекстного анализа, способ во что бы то ни стало избежать открытой конфронтации с неопровержимыми фактами или с той стороной Индии, которая может потянуть ее вниз.
Конечно, Бразилия и Индия далеко не единственные высококонтекстные культуры в мире. Этот стиль социального взаимодействия характерен для многих стран Азии и Латинской Америки, в то время как низкоконтекстные общества преобладают у германских, англо-американских и скандинавских народов. И все же, по моему глубокому убеждению, между Бразилией и Индией существует некая особая связь. Я чувствую это каждый раз, когда посещаю обе эти страны: и из-за общей привычки поздно обедать, и из-за удивительной колоритности людей, которых встречаешь на улице, и из-за пренебрежения к формальностям и условностям, и из-за сходства культурно-духовного выбора.
Например, в последнее время в Бразилии приобрел огромную популярность телесериал «Поездка в Индию» – бразильско-индийская история любви, которая снималась в индийских городах Агра и Джодхпур; бразильские актеры играют индийцев и без особого труда сходят за жителей севера Индии. По мнению индийцев, посмотревших фильм, в нем на редкость точно копируется картинка, атмосфера и даже освещение, характерные для стиля индийского кинопродюсера Экты Капура. Он создатель самых популярных сериалов в истории индийского кино; кстати, названия всех его ранних работ из суеверных соображений начинались с буквы «K». (Трудно найти более характерную для высококонтекстного общества черту, чем суеверие). Надо признать, индийцы и бразильцы плохо осведомлены о тесной связи между своими нациями, если знают о ней вообще. Например, для усиления своих позиций в конкурентной борьбе с MySpace и Facebook компания Google в 2002 году приобрела социальную сеть под названием Orkut, работающую на 48 языках мира. Так вот, эта сеть вскоре потерпела фиаско почти во всех странах, за исключением Индии и Бразилии, на которые сегодня в сумме приходится свыше 80 процентов трафика. Что-то во внешнем виде сайта, его атмосфере и предлагаемых характеристиках и функциях показалось притягательным и индийским, и бразильским пользователям.
Кроме того, политические элиты обеих стран просто одержимы идеей государства всеобщего благосостояния, и население Индии и Бразилии уже сегодня требует серьезной поддержки со стороны государства – невзирая на то, что экономики этих стран еще не приносят дохода, необходимого для создания такой социально-экономической структуры. В последнее время, стараясь вернуть бывших сторонников, разбежавшихся по множеству региональных партий, правящая партия страны «Индийский национальный конгресс» начала проявлять чудеса невиданной щедрости. Она, например, обещает сто рабочих дней в году с гарантированной зарплатой одному члену каждой крестьянской семьи – невероятное великодушие для подавляющего большинства развивающихся стран. Кроме, ясное дело, Бразилии. Индии не составило особого труда повысить уровень расходов в разгар глобального экономического бума, но эти расходы продолжали расти и в посткризисный период. Именно эта привычка – расходы, превышающие доходы, как в хорошие, так и в плохие времена – стала одной из основных причин нынешних долговых проблем в США и Западной Европе, а Индия, конечно же, ни в коем случае не может себе этого позволить.
«Молчаливый Кэл» Индии
Ранние признаки грядущих перемен начали появляться в годы правления премьер-министра Сингха, но не благодаря ему. В начале 1990-х, будучи министром финансов, Сингх помог открыть страну для внешней торговли. Индия пребывала тогда в состоянии кризиса, и Сингх руководил радикальными изменениями, сломавшими бюрократическую систему под названием License Raj, в соответствии с которой четко прописывалось не только кто может производить товары, но и сколько и по какой цене. Сингх также снизил средние импортные тарифы с 85 до 25 процентов и открыл индийский фондовый рынок для иностранных инвесторов. В 1990-х годах экономика Индии росла примерно на 5,5 процента в год, то есть не намного быстрее, чем в 1980-х, но проведенные Сингхом реформы подготовили страну к взлету во времена глобального бума, начавшегося в 2003 году. В период между 2003 и 2007 годами экономика Индии, как и во всех развивающихся странах, росла почти на 9 процентов в год.
Когда в 2004 году Сингх занял пост премьер-министра, многие надеялись, что он продолжит проводить реформы, а он стал скорее номинальным лидером экономического бума, начавшегося под влиянием глобальных, а вовсе не местных факторов. По мнению критиков, стать сильным премьер-министром Сингху помешал сдержанный, не слишком харизматичный стиль руководства, однако на практике его власть была довольно ограниченна. Не имеющий собственной независимой политической базы, Сингх всецело обязан своим положением главе партии «Индийский национальный конгресс» Соне Ганди, ярой стороннице социально направленной государственной политики, не слишком способствующей экономическому росту страны. Сингх так и не смог форсировать реформы при политическом классе и в условиях культуры, для которых характерно редкое самодовольство. Теперь он напоминает мне бывшего президента США Кэлвина Кулиджа, незаметного лидера, который занимал этот высокий пост во время бума 1920-х годов, но не сумел воспользоваться властью, чтобы исправить неуклонно усугублявшиеся ошибки и просчеты, которые в конечном счете привели к резкому ухудшению экономической ситуации в США в 1930-х годах. Кулидж слыл очень немногословным человеком, за что получил прозвище Молчаливый Кэл. Сингх тоже предпочитает держать рот на замке. В Индии чрезвычайно популярна карикатура, на которой изображен Сингх в зубоврачебном кресле, а стоматолог, нависший над ним, умоляет пациента открыть рот, чтобы хотя бы произвести осмотр.
В нынешний период вялого дрейфа большую тревогу вызывает клановый капитализм, характерный для Индии. Проблема коррупции существовала тут издавна, но сегодня ситуация стала поистине ужасающей, ибо решающим фактором при заключении любой бизнес-сделки в стране служат полезные связи в правительстве. Я высказал эту мысль в статье сентябрьского номера Newsweek International за 2010 год – она называлась «Роковая ошибка Индии», – и реакция на нее была весьма резкой. Индийские государственные чиновники высокого ранга наперебой убеждали меня, что кумовство и непотизм представляют собой вполне нормальный этап развития, и приводили в пример американских «баронов-разбойников» XIX века. А когда премьер-министра Манмохана Сингха в частной беседе спросили о проблеме коррупции в его стране, он, говорят, посоветовал в ответ прекратить чернить имидж Индии и перестать распространяться на эту тему. Понятно, что впечатление нередко значит больше реальности, но премьер-министр Индии, кажется, и слыхом не слыхивал о крепнувшем в его народе впечатлении, что кумовство в бизнес-кругах становится все более вопиющим и безудержным.
Но начиная с 2010 года эта проблема привела к целому ряду громких скандалов: в сфере недвижимости, при проведении аукциона на получение лицензий на использование диапазона частот беспроводной связи, в связи с отвратительным качеством строительства объектов для Игр Содружества[8], состоявшихся в том же году. Индия приближается к точке, к которой на разных стадиях цикла развития приходили Латинская Америка и некоторые страны Восточной Азии. Она наступает тогда, когда в обществе начинает формироваться и крепнуть противодействие экономическим реформам, ибо, по мнению большинства, они идут на пользу только небольшой кучке избранных. Даже в таком высококонтекстном обществе, как Индия, средний класс, увидев серьезную угрозу для своей закрытой группы, непременно взбунтуется.
Кто входит в класс миллиардеров?
В мировых СМИ Индию любят отождествлять с ее активными и успешными предпринимателями из сферы высоких технологий – людьми, лица которых часто украшают обложки международных журналов. Однако при таком подходе абсолютно упускается из виду интроспективный, высококонтекстный аспект этой нации. В последнее время индийских предпринимателей все больше вытесняет из списка миллиардеров новая группа – провинциальные финансовые магнаты, сколотившие состояние благодаря полезным контактам с властями штатов и монополизировавшие благодаря этому рынок в базовых для своего региона отраслях, например горном деле и недвижимости. Индия всегда «производила» много миллиардеров, отчасти потому, что закрытые группы оставляли почти весь экономический пирог себе любимым. Кроме того, в стране напрочь отсутствуют налоги на богатство и наследство. Огромные состояния тут сколачиваются быстрее, чем в любой другой стране нашей планеты. Если в 2000 году в топ-сотне миллиардеров мира не было ни одного индийского олигарха, то сейчас их семь – больше только в США, России и Германии. В этой категории Индия обогнала Китай (от него в топ-списке пять миллиардеров) и Японию (ноль имен).
Далее вашему вниманию представлен список богатейших миллиардеров мира, в котором также указано, на чем они сделали свои миллиарды и сколько именно. Эти данные весьма показательны. Если в стране слишком много миллиардеров по сравнению с размерами ее экономики, значит, баланс нарушен. (В России, например, насчитывается 100 миллиардеров, то есть примерно столько же, сколько в Китае, хотя экономика России в четыре раза меньше китайской). Кроме того, если «среднестатистический» миллиардер владеет десятками миллиардов, а не просто миллиардом-другим, это может привести страну к застою (единственный развивающийся рынок, на котором среднее состояние миллиардера составляет более 10 миллиардов долларов, – это Мексика).
Если миллиардеры страны делают свои состояния в основном благодаря покровительству государства, а не продуктивным новым отраслям, это нередко ведет к нарастанию недовольства в обществе (например, именно этим фактором были вызваны серьезные народные волнения в Индонезии в конце 1990-х годов). Здоровые формирующиеся рынки обязательно будут «плодить» своих миллиардеров, но их число должно быть пропорционально размерам экономики; миллиардерам нужно чувствовать конкуренцию и угрозу вылететь из вожделенного списка. В идеале необходимо, чтобы они создавали свои огромные состояния благодаря успешной деятельности в продуктивных секторах экономики, а не тесным связям с политической элитой. Основой любого процветающего капиталистического общества является творческое разрушение, а поскольку лица с полезными связями в верхах получают все, что им нужно, просто благодаря установившемуся порядку, их, без сомнения, следует считать врагами капитализма.
Список миллиардеров
Если сравнить, как изменяются топ-десятки индийских и китайских миллиардеров, сразу видно, что экономики этих стран развиваются совершенно по-разному. В списке Китая мы видим постоянную ротацию: одни фамилии вылетают, новые появляются, и ни один из вошедших в перечень миллиардеров по сумме состояния ни разу не поднимался выше потолка в 10 миллиардов долларов. Иными словами, есть все основания полагать, что руководство этой страны строго следит за соблюдением неписаного правила, ограничивающего общие размеры состояний своих граждан. А как объяснить то, что за последние пятнадцать лет Китай добился более впечатляющих показателей экономического роста и суммарного богатства, чем любая другая страна мира, но при этом самый богатый китаец владеет в настоящее время всего примерно девятью миллиардами долларов, что значительно меньше, чем могут похвастаться миллиардеры намного меньших экономик, например Мексики, России и Нигерии? Не менее красноречив и тот факт, что человек, названный в 2007 году богатейшим гражданином Китая – основатель крупнейшей в стране дисконтной сети магазинов электроники Хуан Гуанюй, – в настоящее время отбывает долгий тюремный срок по обвинению в инсайдерстве, манипуляциях на рынке ценных бумаг и взяточничестве. Как и один из его предшественников, талантливый предприниматель Моу Кижонг, получивший пожизненный срок за мошенничество в банковской сфере. Никто, конечно же, не думает, что обвинения в адрес этих людей были беспочвенными, но эти факты ярко демонстрируют, что в Китае сформировалась уникальная бизнес-культура, в которой власти, судя по всему, обращают особо пристальное внимание на те махинации, в результате которых сколачиваются миллиардные состояния. Очевидно, что главная цель руководства Китая в данном случае заключается в том, чтобы сдерживать негодование и обиду общества на богачей и ограничивать влияние толстосумов на политические решения. И, следует сказать, в определенном смысле эта стратегия приносит неплохие плоды. Конечно, в Китае тоже нередко вспыхивают забастовки и протесты против коррумпированности местных чиновников, но в Индии сегодня ширится движение вооруженных маоистов, известных под названием наксалиты. Они особенно сильны в некоторых центральных штатах, например Чхаттисгархе и Джаркханде, богатых природными ресурсами, где новоиспеченные богачи сколотили львиную долю новых состояний при поддержке коррумпированных властей.
По такому показателю, как доля суммарного состояния миллиардеров в экономике страны в целом, Индия отстает только от России и Малайзии. И ротация в топ-десятке в последнее время постоянно замедляется. Девять из десяти богатейших индийских миллиардеров в списке Forbes за 2010 год входили и в список 2006 года, в то время как в 2006 году таких «долгожителей» было всего пять. Сегодня многие индийские супербогачи пока еще вызывают у сограждан в основном чувство национальной гордости, а вовсе не обиды, и могут путешествовать по стране, не опасаясь за свою безопасность, но это приятное для них положение дел может скоро измениться. Клановый капитализм – рак, разъедающий страну; именно поэтому (низкоконтекстные) Соединенные Штаты, столкнувшись в 1920-х годах с такой же проблемой, решительно выступили против баронов-разбойников и уничтожили их монополии. Со времени принятия антимонопольных законов американская экономика постоянно «тасует» списки богатых и влиятельных людей и компаний. Индекс Доу-Джонса, охватывающий тридцать промышленных американских компаний-лидеров, пребывает в постоянном движении; в среднем за пятнадцать лет меняется больше половины его членов. На рынке Индии ротация тоже имеет место, однако на конец 2011 года двадцать семь из тридцати топ-компаний, отслеживаемых с применением сравнительного индекса Sensex, перешли в этот список из списка 2006 года. То есть 90 процентов. А в 2006 году этот показатель составлял всего 68 процентов. Более того, на топ-десятку акций, входящих в индекс Sensex, приходится две трети от общей стоимости активов, а на топ-десятку из Доу-Джонса всего половина, что, безусловно, свидетельствует о более высокой концентрации корпоративных активов в Индии.
Все это свидетельства усиливающегося застоя в верхних эшелонах индийской элиты, явления, характерного для любого высококонтекстного общества. Проявляется оно и в знаменитом Болливуде, где безраздельно правит кумовство и на главные роли обычно приглашают дочерей и сыновей высокопоставленных кинодеятелей. Большинство молодых членов индийского парламента – политические князьки или «наследственные депутаты», получившие кресла в наследство от отцов или других близких родственников. В вышедшей в 2010 году книге Патрика Френча «Индия: портрет» (India: A Portrait) рассказывается, что абсолютно все члены нижней палаты парламента страны младше тридцати лет занимают этот пост по наследству; среди депутатов в возрасте от 41 до 50 лет эта пропорция уменьшается до 37 процентов, в возрастной группе 51–60 лет – до 21 процента, в группе 61–70 лет – до 16 процентов и в группе 71–80 – до 10 процентов. В правящей партии «Индийский национальный конгресс» наблюдалась еще более вопиющая ситуация: каждый член Конгресса младше тридцати пяти был потомственным депутатом.
Причина, по которой семейные династии успешно выживают в стране, где население склонно голосовать против должностных лиц, заключается в том, что эти политические деятели вообще никогда не уходят из политики. Они просто ждут очередных выборов и готовят реванш. Во многих штатах политическая конкуренция сводится к обычной «карусели»: две занимающие прочное положение партии просто меняются постами и местами в администрации. Зачастую это региональные партии, сфокусированные на проблемах провинций, даже в крупных и богатых штатах, таких как Уттар-Прадеш и Тамилнад. В Тамилнаде, например, тамильская Националистическая партия (ее чаще называют «Дравида Муннетра Кажагам», то есть Федерация дравидского прогресса, сокращенно ДМК) впервые победила партию Конгресса в конце 1960-х и с тех пор на каждых выборах меряется силами с местной отколовшейся партийной группировкой АИАДМК. В этих местах партия Конгресса и БДП («Бхаратия джаната парти» – Индийская народная партия) считаются чем-то вроде младшеньких. Данная комбинация крепнущего отвращения избирателей с все глубже укореняющимся политикумом провинций способствует вызреванию в Индии национального движения нового типа. Возможно, именно этим можно объяснить нынешний подъем движения, возглавляемого известным общественным деятелем Анна Хазаре, агрессивные протесты которого, направленные прежде всего против коррупции, привлекли огромное внимание растущего среднего класса Индии.
Если политики с вожделением поглядывают на незанятые земли, это плохой знак
Когда компании развивающихся стран начинают расширять свои интересы за рубеж, это, как правило, приветствуется и считается гигантским шагом для всей страны в целом. Сегодня СМИ восторженно кричат: «Индия становится глобальной!» – однако предприятия, на которые ссылаются, следовало бы интерпретировать с учетом контекста. Дело в том, что изменения в Индии позволяют предположить, что компании выходят на зарубежный рынок прежде всего для того, чтобы сбежать со своего, внутреннего. В последнее время предприниматели Дели и Мумбаи все чаще жалуются на то, что из-за резкого увеличения всевозможных взяток и «откатов» государственным чиновникам в Индии сильно выросли расходы на открытие нового бизнеса. Инвестиции в частный сектор снизились с 17 процентов от ВВП в 2008 году до 13 процентов на сегодняшний день. В то время как Индия, для обеспечения целевого роста в 8–9 процентов, остро нуждается в том, чтобы ее бизнесмены активно реинвестировали средства у себя дома, те все чаще обращают взор на заграничные рынки. Сегодня на операции индийских компаний за рубежом приходится более 10 процентов суммарных корпоративных доходов – сравните с всего двумя процентами пять лет назад. В сущности, учитывая огромный потенциал внутреннего рынка, индийским компаниям нет никакой нужды гнаться за ростом за рубежом. А между тем больше половины прибыли пятидесяти самых преуспевающих индийских компаний в настоящее время зависит от экспорта и мировых цен на сырье.
Это может показаться не совсем логичным, но, когда развивающиеся нации начинают слишком мало тратить на внутренние инвестиции, возникает большой риск резкого всплеска инфляции. Поток инвестиций пересыхает, и страна не вкладывает достаточно денег в новые заводы и дороги, без которых не произвести и не доставить товары, пользующиеся все большим спросом все более процветающего среднего класса. Предложение начинает отставать от спроса, и цены резко идут вверх. При этом в нестабильной бизнес-среде тенденция снижения инвестиций сама по себе не изменится, и трудно назвать более дестабилизирующий экономику фактор, чем фаворитизм и взяточничество на государственном уровне. Вот почему взятки и подкуп способствуют усилению инфляции: они уводят деньги от продуктивных инвестиций, отпугивают их.
К сожалению, в примерах, подтверждающих, что сегодня в Индии существует серьезная угроза усиления инфляции, порождаемой взяточничеством, недостатка нет. В последнее время индийские бизнесмены любят развлекать друг друга рассказами о причудах одного высокопоставленного местного политика, сколотившего огромное состояние на сделках с недвижимостью. Например, на закрытом показе нового болливудского фильма он попросил продюсера несколько раз повторить один и тот же особенно понравившийся ему танцевальный номер. А когда продюсер спросил знатного гостя, понравилась ли ему актриса, сыгравшая главную роль, тот ответил, что и не видел ее, потому что смотрел только на природу. И тут же живо поинтересовался, где это продюсер умудрился найти в Мумбаи такой симпатичный незастроенный участок.
Чтобы избежать кризиса, Индии необходимо построить общество, которым будут управлять законы и правила, а не личные связи, из-за которых продуктивные в потенциале активы попадают не в те руки. Один из секретов успешного роста экономик Восточной Азии заключается в том, что в Японии, Корее и Тайване созданы относительно справедливые системы продажи государственных земель, и парламент Индии – честь ему и хвала – в данное время работает над законом, призванным предотвратить незаконный захват земель. Огромное сельскохозяйственное население Индии должно получать какую-то материальную выгоду от выкупа земель, только тогда эти сделки будут способствовать бизнес-развитию страны.
Похоже, Черчилль был отчасти прав насчет Индии
До сих пор от традиционной высококонтекстности индийского общества больше других выигрывала партия «Индийский национальный конгресс». Основателей этой партийной династии, Ганди, с давних пор считали семьей, которая правит страной на законном основании, и после обретения Индией независимости они стояли у руля почти три десятилетия подряд. Конгресс и сегодня представляет собой чрезвычайно централизованную структуру, в которой все вращается вокруг семьи Ганди, ныне находящейся у власти уже в четвертом поколении. Но Ганди – единственный национальный бренд в индийской политике, и они так долго демонстрировали свою способность к обновлению, что многие и сегодня считают Рахула Ганди, генерального секретаря партии и отпрыска этой старинной династии, лицом современной Индии.
Но в высококонтекстном обществе такого огромного размера, как Индия, не одна закрытая группа, и никто не может править вечно. В хаосе конца 1970-х, когда в стране пустила глубокие корни многопартийная демократия, Конгресс потерпел свое первое поражение на общенациональных выборах, и в течение следующих двадцати пяти лет индийские избиратели превратились в самых нелояльных избирателей в мире. Окончательно разочаровавшись в стандартах управления национальных лидеров страны, они в 70 процентах случаев голосуют на выборах против нынешних представителей власти, как на государственном уровне, так и в отдельных штатах. По традиции, накануне очередных всеобщих выборов члены парламента позируют для большой фотосессии, и лично мне кажется, что на этих фотографиях они похожи на группу приговоренных перед расстрельной командой, ибо каждый знает, что шансов сохранить свой пост надолго нет ни у кого из них. В период бума последнего десятилетия «норма выбраковки» снизилась до 50 процентов, и сейчас опять наблюдается ее рост.
Сегодня индийские избиратели ищут ответы в основном не у центрального правительства, а у властей своих штатов, и инициаторами экономических реформ все чаще становятся главные министры двадцати восьми штатов. В Индии правительства штатов действительно обладают серьезной властью: они контролируют более половины всех государственных расходов, а это очень много. А поскольку индийцы начали считать себя в первую очередь гражданами Бихара или Тамилнада, они все больше доверяют региональным партиям или наиболее сильным региональным лидерам национальных партий, таких как БДП и «Индийский национальный конгресс». Иными словами, объединение в группы все чаще происходит не на национальном уровне, а на уровне штатов. Например, явка избирателей в штатах на региональных выборах на 10 процентов выше, чем на общенациональных, и этот разрыв неуклонно растет.
Важно помнить, что и в давние времена Великих Моголов[9] и британского владычества Индия отнюдь не была государством единой нации. Даже в XVII веке, в разгар монгольского завоевания, когда на долю Индии приходилась почти четверть мирового ВВП, эта империя состояла из множества автономных штатов, которые имели собственные своды законов и сами занимались сбором налогов. Уинстон Черчилль однажды сказал, что «Индия – это не страна, а географический термин. Называть Индию нацией – все равно что называть нацией экватор». Судя по всему, сегодня это замечание актуально, как никогда прежде. Центральная власть слабеет, и Индия снова начинает выглядеть как содружество штатов с самобытными, уникальными характеристиками и ослабленным национальным самосознанием.
Тем не менее усиливающаяся регионализация отнюдь не разрывает страну на части, как считал Черчилль. Действительно, из-за ослабления центральной власти Нью-Дели все труднее проталкивать серьезные общенациональные реформы. Однако именно благодаря подъему регионов экономический бум проникает в каждый уголок страны, что наряду с усилением кумовства (плохо влияющим на рост) способствует появлению новых потребительских субкультур (что очень хорошо для роста). Сложность регионализации – одна из главных причин, по которым до этой страны так трудно «достучаться», и ее шансы и впредь остаться прорывной нацией – всего лишь 50 к 50.
Поделиться книгой: