С. Скиталец
Кандалы
Роман «Кандалы» С. Скитальца
Писатель-знаньевец С. Скиталец (1869–1941) начал свой творческий путь в девятисотых годах. Как художник он формировался под непосредственным влиянием М. Горького, который в годы общественного подъема накануне первой русской революции объединил передовых демократических писателей и возглавил борьбу с реакционным антинародным искусством.
Революционное пробуждение трудящихся масс — одна из центральных тем творчества С. Скитальца. Большинство его произведений посвящено людям неудовлетворенным, тоскующим по «лучшей доле», остро ощущающим социальный гнет. Как писатель, близко знавший жизнь трудящихся, Скиталец сумел запечатлеть в своих книгах духовную мощь, нравственную чистоту, ясный ум и «фантастическую талантливость» русского народа.
Революционные настроения, политическая злободневность его произведений находили широкий отклик у демократического читателя. О творчестве Скитальца сочувственно отзывались такие крупнейшие художники слова, как М. Горький, Л. Толстой, А. Чехов, А. Блок и др.
Над романом «Кандалы» писатель работал последние двадцать лет своей жизни. В основу романа легли реальные исторические события, происходившие в Среднем Поволжье в канун революции 1905 года.
Тема революционной борьбы крестьян за землю, за политические свободы волновала писателя на протяжении всей его жизни. Он неоднократно возвращался к ней в своих произведениях. Отдельные образы и эпизоды жизни и революционной борьбы крестьян Поволжья разрабатывались Скитальцем во многих его ранних рассказах — «Кандалы», «В деревне», «Проран», «Дед Матвей», «Атаман», «На лоне природы», «Река Уса» и др., которые явились как бы эскизами к большому полотну, к исторической эпопее, какую представляет собой роман «Кандалы».
Выступления крестьян в революции 1905 года, как правило, были стихийны и неорганизованны и ставили своей целью главным образом захват помещичьих земель. Однако известны многие случаи организованных крестьянских выступлений, направленных на решение не только экономических, но и политических вопросов. В ряде мест крестьяне в жестоких боях с самодержавными властями проводили в жизнь лозунги о политических и гражданских свободах, устанавливали местные самоуправления. Так, например, возникла Марковская республика с населением около шести тысяч человек в Волоколамском уезде Московской губернии, просуществовавшая с 31 октября 1905 по 18 июля 1906 года. Президентом республики был провозглашен бывший сельский староста из местных крестьян П. Буршин. Активными деятелями ее были агроном А. Зубрилин и крестьянин И. Рыжов. Крестьяне составили своеобразную «конституцию» республики, которая была напечатана в Москве отдельной брошюрой и распространялась среди крестьян центральных губерний.
Такая же республика была создана на станции Рузаевка. Об этом факте сообщил на заседании Московского Совета депутатов трудящихся, посвященном 50-летию первой русской революции, участник революции 1905 года А. И. Горчилин: «Я рассказал Владимиру Ильичу о том, что у нас на станции Рузаевка коммунист Байкузов объявил Рузаевскую республику, выпустил свои деньги-боны, обязательные для лавочников, и стал как бы президентом. Владимир Ильич был очень доволен этим рассказом и даже смеялся»[1].
Яркой страницей в истории освободительной борьбы 1905 года явилось также создание Новороссийской республики. Непродолжительное время революционная власть в г. Новороссийске принадлежала Совету рабочих депутатов, который сместил городскую власть, обложил контрибуцией буржуазию и создал Красную гвардию.
В «Докладе о революции 1905 года» В. И. Ленин отметил подобные факты: «Некоторые города России, — говорил он, — переживали в те дни период различных местных маленьких „республик“, в которых правительственная власть была смещена и Совет рабочих депутатов действительно функционировал в качестве новой государственной власти. К сожалению, эти периоды были слишком краткими, „победы“ слишком слабыми, слишком изолированными»[2].
Одна из таких республик — Старо-Буянская, возникшая в Самарской губернии, описана в романе Скитальца «Кандалы».
Центром революционного движения в Старо-Буянской волости было село Царевщина, расположенное в тридцати километрах от Самары. С 90-х годов в селе работал крестьянский кружок самообразования. Постепенно члены кружка переходили к революционной работе — были установлены связи с самарскими революционерами, получалась от них нелегальная литература. В одном из донесений начальника губернского жандармского управления сообщалось, что: «Вторая половина 1902 года изобилует распространением по гор. Самаре и уезду противоправительственных воззваний, прокламаций, нелегальных брошюр, преимущественно на заводах и между рабочими железнодорожных мастерских при ст. Самаре… Воззвания и прокламации, несомненно, изготовляются вне Самары, где-нибудь в с. с. Обшаровке, Красном Яре или Царевщине, но установить это с точностью представляется затруднительным».
С развитием революционного движения в Самаре крепли и связи крестьян с рабочими. В 1905 году при Самарском комитете РСДРП была создана аграрная группа, которая проводила политическую работу среди сельского населения. Огромное значение для работы в деревне имела конференция самарских большевиков по аграрному вопросу, созванная во второй половине октября 1905 года по инициативе вновь созданного большевистского Восточного бюро ЦК РСДРП. Эта конференция наметила меры по реализации решений III съезда партии.
Революционные выступления крестьян Старо-Буянской волости, в отличие от других районов, характеризовались высокой организованностью и сознательностью. Это отмечалось и в отчете аграрной группы Самарского комитета РСДРП, опубликованном в первом номере нелегальной местной социал-демократической газеты «Борьба». «Многие деревенские округа вполне сознательно относятся ко всему происходящему теперь в России; из них некоторые, например, Старый Буян, ввели революционное самоуправление, собственными силами выработали для себя нечто вроде временной конституции… во многих деревнях составлены приговоры, по которым вся земля (удельная, казенная, частновладельческая), лес, воды объявлены собственностью крестьянских общин, организованы местные крестьянские комитеты; устраиваются многолюдные собрания и митинги…»[3].
Поводом к активным политическим выступлениям крестьян Старо-Буянской волости послужили события 9 января, всколыхнувшие всю страну. Один из деятелей революционного движения, член Самарского комитета РСДРП А. А. Коростелев, осуществлявший связь самарских социал-демократов с деревней, в своих воспоминаниях так рассказывал о сложившейся обстановке в Царевщине 1905 года: «Первое мое крупное выступление в деревне произошло в Царевщине в полугодовшину 9 января. Интересно отметить, что в этот период все собрания, происходившие в деревне, приходилось устраивать тайком. В Царевщине же митинг 9 июля[4] был устроен на площади, около сельского управления, непосредственно после сельского схода. Во время митинга я выступил, говорил… о 9 января, о борьбе рабочих и крестьян, о варшавских событиях… Царевщина — это наиболее яркий момент работы в Самарской губернии»[5]. После митинга был устроен сбор средств в пользу жертв революции и на приобретение оружия; затем состоялась демонстрация. Это было первое открытое политическое выступление крестьян с Царевщины.
Осенью 1905 года борьба крестьян вспыхнула с особенной силой, охватывая все новые и новые районы, в том числе и селения Старый Буян и Обшаровку, в которой родился и провел детские и юные годы Скиталец.
22 октября 1905 года в Старом Буяне состоялась политическая демонстрация. По улицам большого села с пением Марсельезы шли вооруженные крестьяне и несли красные знамена с лозунгами: «Долой самодержавие!», «Да здравствует свобода!». Такая же демонстрация состоялась и 8 ноября.
12 ноября в большое волостное село Старый Буян пришли крестьяне восставшей Царевщины, встреченные колокольным звоном. В местном училище состоялось собрание крестьян обоих сел, длившееся до глубокой ночи. На следующий день были назначены выборы сельских должностных лиц: волостного старшины, его помощника и писаря. Собрались уполномоченные от всех десяти сельских обществ, входящих в состав Старо-Буянской волости. Однако жители Царевщины отказались участвовать в выборах и снова организовали политическую демонстрацию, требуя, чтобы выборы были проведены не уполномоченными, а всем населением. Участники демонстрации объявили о низложении старой сельской власти, которая «не исполняла воли народа». После этого состоялись выборы народного самоуправления. Собрание вынесло постановление не подчиняться царской административной власти. Здесь же была принята и «конституция» республики — «Временный закон по Старо-Буянскому волостному самоуправлению», в разработке которого активное участие принимал брат Скитальца — В. Петров, работавший сельским учителем.
Общее собрание, названное в «конституции» Народным съездом, постановило: «…настоящего правительства не признавать и не считаться с его законами, так как действия правительства Съезд считает вредными для народа… с 13-го ноября 1905 года объявить свою волость управляющейся самим народом…»[6]
По этому «Временному закону» Старо-Буянской республики земля переходила в собственность народа. Право пользоваться землей получал «всякий желающий работать на ней». Закон во всех деталях предусматривал принципы народного самоуправления: были созданы законодательный и исполнительный органы, суд, милиция, вооруженные силы, проявлена забота об организации школьного дела, медицинского обслуживания.
На следующий день, 14 ноября, снова состоялась демонстрация. Демонстранты были вооружены винтовками и револьверами. Явившись в волостное правление, они конфисковали кассу, печать, книги, оружие и изгнали из села представителей официальной власти, в том числе и урядника. О волнениях стало известно в Самаре. Через некоторое время в Старый Буян спешно прибыл помощник начальника Самарского губернского жандармского управления, но ему пришлось уехать ни с чем, так как крестьяне решительно заявили, что никакой иной власти не признают, кроме избранной народом.
Для усмирения «взбунтовавшихся» крестьян приезжал также и самарский вице-губернатор. Он пытался провести официальные выборы сельских должностных лиц, но крестьяне отказались принять в них участие. От имени крестьян выступил Лаврентий Щибраев — один из руководителей возникшей республики — и заявил, что существовавший порядок проведения выборов не поддерживается народом и что выборы уже состоялись путем всеобщего и прямого голосования.
Возникновение подобных «республик», несмотря на кратковременность их существования, свидетельствовало о политической зрелости и активности народных масс, вступивших на путь решительной борьбы с феодально-крепостническими пережитками и царизмом; В. И. Ленин писал: «…наступает период непосредственной политической деятельности „простонародья“… просыпается мысль и разум миллионов забитых людей, просыпается не для чтения только книжек, а для дела, живого, человеческого дела, для исторического творчества»[7].
Политическая борьба царевщинских крестьян, поднявшихся в подлинном смысле слова от чтения книжек до «исторического творчества», нашла отражение в романе Скитальца «Кандалы». Этому эпизоду посвящены заключительные главы романа. Но содержание его шире — перед читателем проходит жизнь трех поколений тружеников земли.
Скиталец назвал свой роман историческим сказом, желая этим подчеркнуть широту и эпичность повествования, реальность, жизненность большинства фактов, составивших основу романа.
В жизни двух средневолжских сел, описанных в романе, — тихого, лесного Займище и богатого, торгового — Кандалы, как в зеркале, нашли отражение важнейшие социально-экономические сдвиги, происшедшие в стране в пореформенный период.
Скитальцу удалось выразительно показать патриархальный быт этих глухих поволжских сел, где долго сохранялись большие, неделенные семьи, в которых отцы пользовались неограниченными правами, где властный поп сурово надзирал за «бессловесной» паствой, где молодежь покорно подчинялась воле стариков, свято сохранявших старозаветные законы.
Картины крестьянской жизни, хорошо знакомой Скитальцу с детства, относятся к лучшим страницам романа. Заслугой писателя является и то, что он не ограничился описанием традиционного крестьянского быта, но сумел уловить и те сложные процессы, которые происходили в русской деревне начала века. «Деревня, — пишет он, — обедневшая и обезземеленная, постепенно меняла свой… облик… Займище поголовно работало в каменоломнях цементного завода… Превращаясь на летнее время в заводских рабочих и грузчиков на баржах хлеботорговцев, народ стал бойчее, предприимчивее… тяжкий труд в горных каменоломнях оплачивался плохо… почти исчез прежний тип солидного, хозяйственного мужика».
В романе одни герои продолжают прочно держаться за землю (Яфим, Лавр, Ондревна, Паша), но другие, такие как Елизар, уже мечутся от села к городу в поисках случайного заработка; а молодежь — Вукол, Кирилл, Иван Челяк и др. — уходит «от деревенской земли к каменной жизни города», пополняя собой ряды русской демократической интеллигенции.
Все большую роль начинают играть в деревне книги. Они будят мысль крестьян, заставляют их задумываться над многими жизненными вопросами. Уже Елизар, вернувшись из ссылки, куда он попал по оговору попа, привозит с собой книги — и в семье Матвея Ширяева, хранителя дедовских традиций, впервые звучит печатное слово. По вечерам, при свете керосиновой лампы, сменившей лучину, семья слушает стихи Беранже, «Демона» Лермонтова, сказки Салтыкова-Щедрина, сочинения Льва Толстого.
А дети Елизара идут уже дальше, они не ограничиваются такими семейными чтениями. Вукол и его товарищ Кирилл, приезжая из города на каникулы, читают крестьянам нелегальные книги, беседуют с ними. Они стараются политически просветить своих односельчан. Владимир, брат Вукола, в школе, руководимой им, стремится воспитать в своих учениках дух коллективизма, привить им навыки общественной жизни. «У нас, — говорит он, — учрежден свой товарищеский суд, выбираются судьи, члены, председатель, депутаты, комиссии! Все уже знают такие слова, как президиум, пленум и прочее!.. Это, брат, в будущем очень им пригодится!»
«В русской деревне, — говорил В. И. Ленин, — появился новый тип — сознательный молодой крестьянин. Он общался с „забастовщиками“, он читал газеты, он рассказывал крестьянам о событиях в городах, он разъяснял деревенским товарищам значение политических требований, он призывал их к борьбе против крупных землевладельцев-дворян, против попов и чиновников.
Крестьяне собирались группами, обсуждали свое положение и мало-помалу втягивались в борьбу…»[8]
Скитальцу удалось создать в романе яркие образы таких крестьян. По-разному пришли в революцию и Лавр Ширяев и Елизар Буслаев — народные трибуны, смело возглавившие Кандалинскую республику. Именно они олицетворяют те новые жизненные силы, которые должны были пробудить народ, повести его на борьбу с прогнившим самодержавием. Большой идейный смысл в романе приобретает и образ фельдшера Солдатова — последовательного революционера и талантливого руководителя крестьянского движения, понимавшего необходимость союза рабочего класса и крестьянства в их совместной борьбе против общего врага. «В настоящее время, — говорит он, — все видят, что крестьяне, несмотря на то, что их десятки миллионов, не смогут ничего поделать без городских рабочих; поэтому я против крестьянских бунтов и крестьянских беспорядков до тех пор, пока не начнут революцию рабочие в городах… Только тогда крестьяне должны поддержать рабочих. Если это случится — произойдет замена существующих порядков новыми порядками».
Много внимания уделяет Скиталец теме талантливого русского народа, его самобытности и творческой одаренности. «Пройдет, может, тысяча лет, — с уверенностью говорит самоучка-механик Елизар, — не только самолет выдумают, а вся жизнь изменится, перевернется весь мир… всю работу будет исполнять машина, а человеку останется только один — самый высший труд — мысль!»
Тема талантливости русского народа занимает одно из центральных мест не только в этом романе, но и во всем творчестве Скитальца. Подчеркивая нравственную красоту человека-труженика, лучшие духовные силы которого во всей полноте раскрылись в героическую эпоху первой народной революции, автор тем самым утверждает мысль, что «у такого народа не может не быть великого будущего».
Лирично и проникновенно рассказывает Скиталец о родной русской природе, о могучей красавице Волге, о широких степных просторах… Живо и красочно описаны в романе деревенские обычаи, праздники, свадьбы, игры, уходящие своими корнями в седую старину. Богата и звучна речь героев романа — крестьян, пересыпанная меткими и острыми пословицами и поговорками.
Значительное место в романе отведено описанию жизни большого губернского города. Автор вводит читателя в обстановку политических споров и идейной борьбы представителей различных групп. «В „подполье“, — пишет он, — бурлила кипучая… жизнь, о которой со стороны нельзя было даже догадываться, если судить о городе по внешним признакам его провинциального быта или по городской серенькой газетке… Жизнь казалась стоячим болотом… но внутри все бродило и закипало, как в закупоренном котле».
Наиболее яркие страницы романа посвящены описанию Кандалинской республики, созданной крестьянами. И, несмотря на то, что «республика» была разгромлена и крестьяне жестоко наказаны, конец романа полон оптимизма. В письме вожака кандалинских крестьян — Лавра, присланном им из тюрьмы, звучит вера в будущее. Нельзя сломить народ, который осознал необходимость борьбы против рабства и угнетения.
В день семидесятилетия С. Скитальца Президиум правления Союза Советских писателей, приветствуя юбиляра, писал: «В тяжелых условиях царского самодержавия, вместе с демократическими писателями „Знания“, под непосредственным руководством Алексея Максимовича Горького, в борьбе с реакционным писательским лагерем создавали вы передовую русскую литературу, связанную с трудовыми низами общества. Гуманистическими, демократическими тенденциями, горячим интересом и сочувствием к трудящимся и обездоленным проникнуто все ваше творчество… И в последнем романе „Кандалы“ вы остались верны своей кровной теме, изображению жизни народных низов. Революционизирующаяся деревня изображена в этом романе с большой силой и яркостью вашего своеобразного таланта».
Роман «Кандалы» впервые был опубликован в 1940 году в журнале «Октябрь». Незадолго до Великой Отечественной войны он был подготовлен к изданию отдельной книгой. Но начавшаяся война помешала его выходу. В настоящем издании текст печатается по рукописи, подготовленной к набору самим автором.
Кандалы
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Солнечное, веселое утро ранней весны. Широкая улица большого села полна жидкой грязи, луж и весенних журчащих ручейков. Издали, с высокой колокольни сельской церкви, несется радостный трезвон пасхальных колоколов. На углу широкой церковной площади над спуском к реке стоит маленький бревенчатый домик с высоким крыльцом. Около дома, где недавно работали плотники, лежат сырые пахучие балки, и это очень радует ватагу ребятишек, босых, с засученными по колено штанишками, с длинными волосами, остриженными в кружало; и только самый маленький из них — трехлетний карапуз — одет по-городскому: в курточку и картузик с лентами, в новенькие башмачки. Все на нем новенькое, нарядное, праздничное. Из кармашка виднеется серебряная цепочка часов.
Ребятишки содрали сырую кору с балки, мягкую с внутренней стороны, отделяют ее влажными, нежными лентами, вьют игрушечные вожжи и кнутики. Все они сидят на крыльце, занятые работой. Верховодит Таторка, самый большой. Остальные смотрят, с каким искусством вьет он сырую веревочку. Маленький стоит внизу, так как не может влезть по ступенькам иначе как на четвереньках.
— Вукол! — ласково говорит Таторка маленькому, — что это у тебя на цепочке?
— Часы — отвечает Вукол.
— Дай поглядеть!
Таторка сам вынул из кармана ребенка настоящие серебряные часы, понюхал их, лизнул и приставил к уху.
— Тикают! ей-бо! чево-сь там внутре тикает! Отцовы, што ль?
— На имянины подарили! — говорит Вукол и хочет взять часы обратно, но Таторка сел с ними на верхнюю ступеньку и занялся открыванием крышки.
Ребятишки, как мухи, облепили его.
Вуколу очень хочется получить обратно часы, но он стесняется настаивать, да и трудно влезть на крыльцо, не растолкаешь ребятишек: все они больше его.
— Ишь ты! — насмешливо говорит Таторка, — при часах! А картуз-то какой, с лентами да с цвятами!
Ребятишки засмеялись.
— Богатые, черти! — продолжал Таторка, ковыряя часы ножом.
Вукол, обиженный смехом товарищей, вспыхнул до ушей, снял картуз, сорвал с него ленты и искусственные розы, бросил их на землю, растоптал.
Ребята опять захохотали:
— Стриженный наголо, как татарин!
И занялись часами.
В больших глазах Вукола стояли слезы.
Таторка отломил обе крышки часов и начал вынимать винтики и колесики, доискиваясь, что же именно тикает там, «внутре».
— Отдай часы! — кричал Вукол.
Обратно Вукол получил их в разобранном виде: вся внутренность часов представляла пригоршню обломков.
— Ничего, — ободрил его Таторка, — тебе их дома уделают!
Вукол молча засовывал обломки в карман.
— Дай ручку, не сердись! — ласково сказал Таторка, спускаясь с крыльца.
Вукол, примиренный и польщенный, улыбнулся.
— На! — он доверчиво протянул крошечную ручонку.
Таторка неожиданно прижал его ладонь пониже своей поясницы и сделал неприличие.
Все засмеялись в восторге.
Вукол заплакал. Ему казалось, что рука его осквернена навсегда. Хотел бежать домой, но и с товарищами жаль было расставаться: предполагалась игра в лошадки с только что приготовленной сбруей.
— Дурак! — сказал он Таторке.
— Я дурак? Я те дам! Вдарю в нос — сразу кровь брызнет… а отцу скажем, что ты дрался на улице! Тебе не велят драться, а нам ничего, можно! Чего глазами хлопаешь? И глаза-то по плошке, не видют ни крошки! Вот лужа, взял да вымыл, только и всего! Да нешто я поганый? — Таторка угрожающе двинулся к нему, но вдруг смягчился: — Ну, айдате в лошади играть! Тройками, што ль? Вукол! Пойдешь в мою тройку?
— Пойду.
Ребятишки, взявшись за руки, выстроились в тройки. Каждый взял вожжу в зубы. Таторка, ямщиком, по-настоящему хлещет свою тройку. Вукол изображает пристяжную; все мчатся по грязи серединой широкой улицы, новенький костюмчик Вукола забрызган грязью, но солнце сияет радостно, грязь — теплая, сверкает под солнцем, ручейки журчат, от сбруи так свежо и вкусно пахнет; Вукол счастлив, что Таторка принял его в игру, скачет с пахучею, мягкой, горьковатой вожжой в зубах, загибая голову набок, как делают лошади в пристяжке, — и вдруг, споткнувшись, неожиданно падает в грязь. Тройка останавливается, и все товарищи смотрят, как он поднимается из лужи: жидкая грязь течет с лица и рук, весь его нарядный костюмчик в грязи. Чтобы вызвать сочувствие товарищей, Вукол громко плачет, стоя в грязи с оттопыренными в стороны выпачканными руками. Но ребята опять смеются.
— Ну, разинул рот шире варежки! — говорит Таторка. — Я те вот заткну его!
Таторка схватил с дороги горсть лошадиного навоза и хочет запихать ему в рот.
Вукол с ревом пускается наутек, туда, где виднеется на углу крыльцо родного дома. Он бежит изо всех сил, но Таторка много больше и сильнее его, на мостике через канаву догнал, схватил за шиворот и — о ужас! — напихал ему полон рот, вымазал навозом губы и щеки. Малыш даже плакать перестал, судорожно наклонился к ручью и стал отмывать лицо мутной водой. Весь он перепачкался и вымок, но играть в лошадки ему все-таки хочется, только не с Таторкой. Ребятишки стоят вдалеке и смотрят, как Таторка шагом возвращается к ним.
Вдруг на крыльце появляется отец Вукола. По выражению его лица заметно, что отец слышал его плач, быть может, все видел и очень сердит.
Длинные густые кудри отца развеваются по ветру. Он быстро идет к сыну, молча берет Вукола за руки и уносит в дом. Там их встречает мать и всплескивает руками при виде всхлипывающего сына в истерзанном и заляпанном грязью костюме. Она не строгая, как отец, никогда не бранит и не наказывает; Вукол знает, что мать пожалела бы и утешила, переодела бы его во все сухое и отпустила играть, но отец сердито отстраняет ее, сам раздевает сына и кладет на свою большую кровать, завешенную пологом.
— Спи! — повелительным голосом говорит он, задергивая полог.
Вукол долго лежит всхлипывая. Если бы он мог предвидеть грозное появление отца, то не плакал бы на улице. Он с завистью слышит голоса товарищей за окном. Ему кажется, что отец не понял его слез, что надо было только приласкать, утешить и опять отпустить играть. С обидным ощущением, что он не понят, Вукол заснул в слезах.
Кто-то лизнул его влажным, теплым языком в самые губы. Он проснулся. На постель к нему забралась Дамка. Это его собака: для его забавы отец завел; она маленькая, рыжая, с длинной шерстью и пушистым хвостом, с остренькой мордочкой, с острыми ушами. Вукол обнимает ее, прижимает к груди, а Дамка щекотно лижет ему ухо.
Полог зашпилен булавкой. Мать всегда так делает, когда днем укладывает Вукола на своей кровати. Иногда и она ложится с ним, кормит его семечками, которые сама разгрызает для него. Вукол слышит — кто-то вошел в комнату, слышит голос соседа-мужика:
— Как хочешь, Елизар, а только что нынче она опять нашу курицу заела!
— Бил я ее сколько раз, думал — отстанет! — отвечает голос отца…
— Нет уж, коли проведала — не отстанет, лисьей породы! Сделай милость, истреби ты ее, ворует и ворует — что твоя лиса!
Слышны тяжелые шаги, мужик уходит. Отец тоже хлопнул дверью соседней комнаты. Вукол слышит, как он говорит о чем-то с матерью.
Смысла разговора с мужиком Вукол не понял. Что значит слово «истребить»? Теребить? На кого жаловался мужик? Кто ест кур? Вдруг его сердце сжалось тревогой: да ведь это Дамка! Про Дамку прежде говорили, что она ворует и ест кур!
Вукол заслышал легкие шаги матери. Занавеска отодвинулась: мать стоит и улыбается своей тихой улыбкой.
Дамка спрыгнула с кровати, мелькнув пушистым хвостом. Вукол тянется к матери. Она целует его и тихо спрашивает:
— А кто это тебе часы-то изломал?
— Таторка.
— А ты бы не давал!
Поделиться книгой: