Помоги проекту - поделись книгой:
Рыская по комнате. Воль обнаружил на каминной решетке кучку золы. Сожженный листок растерли в тончайшую пыль, восстановить написанное было немыслимо. От слов — некогда исполненных смысла, недосягаемых ныне — остался лишь прах.
— Каминные решетки — пережиток двадцатого столетия, — изрек Воль. — Похоже, доктор намеренно сохранял решетку — сжигать на ней документы. Видно, было что скрывать. Только что именно? И от кого? — Зазвонил телефон, и, снимая трубку, лейтенант прибавил: — Если это из полицейского управления — может быть, сумеют ответить на мои вопросы.
Действительно, звонили из управления. На маленьком экране возникло лицо. Воль нажал кнопку усилителя, чтобы Грэхему тоже было слышно.
— Удалось восстановить слова на том листке, что вы нам передали, — сказал полицейский. — Текст довольно бессвязный, но может быть, вам и пригодится.
— Читайте, — распорядился Воль и весь обратился в слух.
“Особенно восприимчивы моряки. Необходимо заняться этим вопросом основательнее, получить сравнительные сведения об экипажах морских судов и сельских жителях. Скорость оптической фиксации должна у них различествовать. При первой же возможности проверить эти показатели. Уговорить Фосетта, чтобы дал статистику распространенности зоба среди сумасшедших — в особенности, шизофреников. Собака зарыта в его лечебнице, только собаку следует откопать”.
Полицейский оторвал взгляд от бумаги.
— Всего два абзаца. Это — первый.
— Читай дальше, приятель, — нетерпеливо прервал его Грэхем. Чиновник возобновил чтение. Грэхем глаз не спускал с экрана. У Воля на лице все явственнее проступало недоумение.
“Между самыми необычайными и, казалось бы, самыми разнородными случаями в действительности существует связь. Нити, коими соединены странные явления, слишком тонки, чтобы замечать их. Шаровые молнии, воющие собаки, ясновидящие — куда загадочнее, нежели мы полагаем. Вдохновение, душевный подъем, вечная одержимость. Звонящие сами собою колокола; корабли, исчезающие средь бела дня; лемминги, бросающиеся в море многомиллионными стаями. Свары, злоба, ритуальная болтовня, пирамиды с невидимыми вершинами… Все это можно было бы принять за чудовищную стряпню сюрреалистов последнего разбора, если бы только я не знал, что Бьернсен прав — устрашающе прав! Эту картину следует показать всему миру — лишь бы зрелище не привело к бойне!”
— Ну, что я вам говорил? — Воль выразительно постучал себя по лбу. — Типичный бред наркомана.
— Хорошо, разберемся. — Приблизив лицо к телефонному сканеру, Грэхем сказал: — Спрячьте бумагу, чтобы оставалась в полной сохранности. Снимите еще две машинописные копии. Пусть их перешлют Сангстеру, начальнику Ведомства Целевого Финансирования США, — здешний офис находится в здании Манхэттенского Банка.
Он отключил усилитель и повесил трубку. Экран погас.
— Если не возражаете, — сказал Грэхем Волю, — я зайду в управление вместе с вами.
Пересекая дорогу, и Воль, уверенный, что подвернулась работа отделу по борьбе с наркотиками, и Грэхем, размышлявший о том, не могут ли эти две смерти, несмотря на сопутствующие непонятные обстоятельства, объясняться естественными причинами, — оба они, ощутили странную тревогу — будто в их мысли кто-то заглянул, ухмыльнулся — и был таков.
Глава 2
Никаких новостей в управлении не оказалось. Дактилоскописты, вернувшиеся из лаборатории Майо и офиса Уэбба, успели проявить пленку и отпечатать снимки. Отпечатков оказалась тьма–тьмущая: одни четкие, другие смазанные. Чтобы получить их, применяли, в основном, алюминиевую пудру; несколько следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось обработать парами иода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.
Со всей дотошностью следователи обыскали помещения, где были найдены трупы, однако ни единой мелочи, способной возбудить подозрения либо подтвердить сомнения Грэхема, не обнаружили. О чем и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.
— Одна надежда — на вскрытие, — заявил наконец Воль. — Если Уэбб действительно баловался наркотиками, все яснее ясного: умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.
— А Майо, что же — прыгнул в призрачный бассейн? — поддел его Грэхем.
— Как-как? — недоуменно переспросил Воль.
— Пускай на вскрытие отправят обоих, если, разумеется, останки Майо вообще подлежат вскрытию. — Грэхем взял шляпу. Его темно–серые глаза пристально взглянули в голубые глазка Воля. — Позвоните Сангстеру и доложите ему о результатах. — Он стремительно вышел, энергичный и решительный, как всегда.
На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась груда искореженного металла. Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, столкнувшихся, наверное, лоб в лоб. Толпа быстро разрасталась. Люди вставали на цыпочки, напирали, возбужденно гомонили. Проходя мимо, Грэхем кожей ощутил источаемый сборищем психопатический трепет, пересек незримое поле мысленной сладострастной дрожи. Ух и стадо!
“Толпа слетается к несчастью — как мухи к меду”, — подумалось ему.
Войдя под громадные, тяжеловесные своды Манхэттенского Банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж. Толкнул дверь с позолоченной надписью, поздоровался с рыжеватой блондинкой Хетти, сидевшей за коммутатором, и направился к следующей двери с табличкой “Г–н Сангстер”. Постучался и вошел.
Сангстер молча выслушал подробный отчет.
— Вот и все, — заключил Грэхем. — Единственное, чем мы располагаем, — это мои сомнения касательно Майо да необъяснимые выстрелы Уэбба.
— Есть еще и неизвестный Бьернсен, — тотчас напомнил Сангстер.
— Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.
— А нет ли Уэббу на почте каких-либо писем от этого Бьернсена?
— Нет. Мы уже подумали об этом. Лейтенант Воль позвонил туда и спросил. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем, приходивших от человека по имени Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или посылать, не указывая на конверте свою фамилию. Вся корреспонденция Уэбба — десяток ничем не примечательных писем от ученых, с которыми он сохранил дружбу еще со студенческой скамьи. Большинство ученых, впрочем, ведут обширную, хотя довольно нерегулярную переписку с коллегами — особенно с экспериментаторами, исследующими схожие проблемы.
— Не исключено, что Бьернсен — один из них, — подсказал Сангстер.
— А ведь, пожалуй! — Грэхем задумался на мгновение, потом снял трубку. Набрал номер, рассеянно утопил кнопку усилителя, и сморщился от неожиданности, когда трубка рявкнула прямо ему в ухо. Положив трубку на стол, Грэхем произнес в микрофон:
— Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.
На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.
— Здравствуй, Грэхем. Чем могу служить?
— Уолтер Майо умер, — сказал Грэхем. — А заодно — Ирвин Уэбб. Скончались утром, один за другим.
Лицо Гарримана стало печальным. Вкратце поведав о случившемся, Грэхем спросил:
— Вы, часом, не знаете ученого по имени Бьернсен?
— Как не знать! Он умер семнадцатого.
— Умер?! — Грэхем и Сангстер так и подскочили. — А не было в его смерти ничего странного? — мрачно осведомился Грэхем.
— Насколько можно судить — нет. Бьернсен был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?
— Да так, просто… Что еще вы о нем знаете?
— Швед, специалист–оптик, — ответил явно заинтригованный Гарриман. — Его карьера пошла на убыль лет эдак двенадцать назад. Некоторые полагают, будто Бьернсен впал в детство. Когда он умер, несколько шведских газет напечатали некрологи, но в наших я не встречал никаких упоминаний.
— Еще что-нибудь? — допытывался Грэхем.
— Ничего из ряда вон выходящего. Не такой уж он был знаменитостью. И, ежели память мне не изменяет, сам ускорил свой закат, выставясь на посмешище. Прочитал доклад международному научному съезду в Бергене, в 2003 году. Молол несусветную чушь о пределах зрительного восприятия, городил ересь, круто замешанную на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство — единственный из более или менее известных ученых, кто принял Бьернсена всерьез.
— А Ганс Лютер?..
— Немецкий ученый, светлая голова. И тоже умер — вслед за Бьернсеном.
— Как, еще один?!! — разом завопили Сангстер и Грэхем.
— А что тут, собственно, необычного? — Разве ученые вечны? Они умирают подобно всем остальным, правда?
— Когда ученые умирают подобно всем остальным, мы приносим соболезнования и не питаем ни малейших подозрений, — отрезал Грэхем. — Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список всемирно известных ученых, которые умерли после первого мая, а к нему приложите все достоверные сведения, какие сумеете раскопать.
Гарриман удивленно заморгал.
— Хорошо, позвоню, как только управлюсь, — пообещал он, и исчез с экрана, дабы немедленно возникнуть опять: — Забыл рассказать насчет Лютера. Говорят, он умер в своей дортмундской лаборатории, бормоча какой-то неимоверный вздор редактору местной газеты. С ним приключился сердечный приступ. Причиной смерти определили старческое слабоумие и сердечное истощение. И то, и другое вызвано переутомлением.
Не в силах сдержать любопытство, Гарриман явно тянул время, ожидая, что скажут собеседники. Потом не выдержал, повторил:
— Позвоню, как только управлюсь, — и повесил трубку.
— Дальше в лес — больше дров, — заметил Сангстер. Он плюхнулся на стул, откинулся, балансируя на двух задних ножках, недовольно нахмурился. — Если Уэбб и Майо умерли не от естественных причин, то уж во всяком случае не от сверхъестественных. Остается предположить — исключительно и единственно — обычное и откровенное убийство.
— А повод? — осведомился Грэхем.
— То-то и оно! Где, спрашивается, повод? Его просто нет! Я допускаю, что полдюжины стран сочли бы обширное уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но коль скоро выясняемся, что в дело втянуты шведские и немецкие ученые, — не исключаю, к тому же, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители еще десятка народов, — то положение запутывается до степени почти невообразимой. — Он поднял машинописную копию записей, сделанных Уэббом, и с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. — А возьмите эту галиматью! — Он задумчиво глядел на погрузившегося в невеселые мысли Грэхема. — Ведь именно ваши подозрения побудили нас пуститься в погоню, а за кем или чем гонимся — одному Богу известно. Хоть как-то вы свои подозрения обоснуете?
— Нет, — признался Грэхем, — никак. Из обнаруженного до сих пор никакой мало–мальски правдоподобной версии не выстроишь. Попробую копать усерднее.
— Где же?
— Я намерен повидать Фосетта, упомянутого в записях Уэбба. И от него наверняка узнаю немало интересного.
— Вы знакомы с Фосеттом?
— Даже не слыхал о нем. Но доктор Кэртис — сводная сестра Уэбба — сможет устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кэртис.
Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке:
— И насколько хорошо?
— Не настолько, насколько хотелось бы, — ухмыльнулся Грэхем в ответ.
— Понятно! Сочетаете приятное с полезным? — Сангстер небрежно махнул рукой. — Что ж, удачи. А едва лишь откопаете нечто посущественнее голых подозрений — немедленно подключим к делу Федеральное Бюро Расследований.
— Поживем — увидим. — Грэхем уже подошел к двери, но раздался телефонный звонок. Одной рукою Грэхем придержал дверь, а другой — снял трубку, положил на стол, включил усилитель.
На экране обозначилось лицо Воля. Он не видел Грэхема, недосягаемого для объектива, и потому обратился к Сангстеру:
— Похоже, Уэбб страдал чесоткой.
— Чесоткой? — недоуменно переспросил Сангстер. — Откуда вы это взяли?
— Вся левая рука расписана иодом — от локтя до плеча.
— А на кой ляд? — Сангстер умоляюще поглядел в сторону безмолвствующего Грэхема.
— Понятия не имею. Рука, по внешности, в полном порядке. Я так полагаю: у него либо чесотка была, либо склонность к живописи. — Хмурое лицо Воля искривилось ухмылкой. — Вскрытие пока не закончено, да только я не утерпел и решил озадачить вас самую малость. Ежели сдаетесь, могу и другую задачку изложить — не менее дурацкую…
— Прекрати! — оборвал его Сангстер.
— У Майо тоже была чесотка.
— Хочешь сказать, он тоже изукрасил себе руку?
— Так точно, иодом, — не без ехидства подтвердил Воль. — Левую — от локтя и до плеча.
Ошалело глядя на экран, Сангстер глубоко и протяжно вздохнул.
— Благодарю. — Он повесил трубку и с тоскою посмотрел на Грэхема.
— Я пойду, — сказал тот.
Лицо доктора Кэртис выражало присущую врачебному сословию строгую, спокойную уверенность, которую Грэхем предпочитал оставлять без внимания. Еще у доктора Кэртис имелись копна черных непокорных кудрей и восхитительно округлые формы, коими Грэхем восхищался столь откровенно, что постоянно вызывал у нее возмущение.
— Весь последний месяц Ирвин вел себя очень странно, — проговорила она, подчеркнуто направляя внимание Грэхема к основной цели его визита. — И не захотел довериться мне — а ведь я так старалась ему помочь. Боюсь, он принял мое участие за обыкновенное женское любопытство. В прошлый четверг странное состояние Ирвина усугубилось, он уже не мог скрывать, что чего-то опасается. Я подозревала приближение нервного срыва, советовала отдохнуть.
— Что же из происходившего в тот четверг могло так его растревожить?
— Ничто, — уверенно ответила Кэртис — По крайней мере, не случилось ничего, способного столь серьезно повлиять на него и полностью выбить из душевного равновесия. Разумеется, весть о смерти доктора Шеридана очень опечалила Ирвина — и все же в толк не могу взять…
— Простите, — перебил Грэхем, — а кто такой Шеридан?
— Старый приятель Ирвина, английский ученый. Он умер в прошлый четверг — насколько знаю, от сердечного приступа.
— Еще один! — вырвалось у Грэхема.
— Не понимаю, — большие черные глаза доктора Кэртис удивленно распахнулись.
— Это я так, к слову, — уклончиво ответил Грэхем. Потом подался вперед, на худощавом его лице появилось решительное выражение. — А не было у Ирвина друга или знакомого по имени Фосетт?
Глаза собеседницы распахнулись еще шире.
— Как же, доктор Фосетт. Практикует в Государственной Психиатрической Лечебнице и живет там же, при ней. Неужели он имеет какое-то отношение к смерти Ирвина?
— Конечно же, нет. — Грэхем подметил явное замешательство, которое сменило ее привычную невозмутимость. Самое время было поймать Кэртис врасплох, задать еще несколько вопросов — да только некое неуловимое, подсознательное предостережение, смутное предчувствие опасности удержали Грэхема. Он повиновался этому чувству, ощутил себя набитым дураком, и продолжил беседу.
— Наше ведомство особо интересуется работой вашего брата, и в связи с его трагической кончиной предстоит кое-что выяснить.
Казалось, его слова несколько успокоили доктора Кэртис. Она протянула прохладную ладонь.
— Всегда рада помочь.
Рукопожатие затянулось до пределов несуразных, и ей пришлось прервать его самой.
— Вы помогаете постоянно — укрепляете мою нравственность, — не без ехидства сказал Грэхем.
Распрощавшись, он слетел по лестнице, соединявшей двадцатый этаж, где располагалось хирургическое отделение, с панелью “воздушки” — скоростным шоссе, проложенным на могучих опорах в трех сотнях футов над землей.
Полицейский гиромобиль с визгом затормозил и замер у клиники, едва лишь Грэхем достиг подножия лестницы.
Поделиться книгой: