Помоги проекту - поделись книгой:
Гленк дошагал до места, где из холма торчал сверкающий на солнце край металлического панциря. Взрыхленная почва отмечала участок вчерашних раскопок. С радостным возгласом наклонившись, Гленк уперся покрепче ногами и принялся тянуть на себя край металлической пластины, очевидно, надеясь выволочь на свет Божий весь панцирь. Однако для такого подвига не хватило всей его недюжинной физической силы. По-видимому, он твердо считал, что вещество панциря является сплавом, содержащим серебро или платину. Некоторое время он яростно дергал одну из пластин в надежде оторвать ее, однако она и не думала поддаваться. Наконец, оставив бесплодные попытки отломить часть панциря, он выпрямился и зло посмотрел на неподатливый металл. Пот градом катился по его обросшему десятидневной щетиной лицу.
— Теперь вы убедились в бессмысленности вашей затеи? — проговорил я, подойдя к нему. — Будьте благоразумны, оставьте панцирь в покое и возвращайтесь к шлюпке.
— Не раньше, чем я раздобуду пару обломков этой штуковины, — Гленк с раздражением отер пот рукой.
— Ну если так, то я хотел бы кое-что вам показать. Может быть, тогда вы станете немного сговорчивее, — я указал на расплющенный холм. — Идемте, вы сами увидите, что стало с несчастным Андерсоном. Бедняга тоже охотился за сокровищами. Если вас не стошнит от вида той каши, что от него осталась, можете бродить тут сколько душе угодно. Уверяю вас, это займет совсем немного времени.
С недовольным ворчанием Гленк последовал за мной. Я подвел его к красному, уже слегка побуревшему пятну крови, перемешанной с илом. Зрелище действительно было не из приятных; на второго помощника оно подействовало подобно удару электрическим током. Его грубое волевое, лицо утратило привычное самонадеянное выражение; по тому, как он судорожно вздрогнул и впился глазами в пирамиду, я понял, что Гленк испугался — быть может, впервые в своей жизни. Однако это длилось лишь несколько мгновений. Самолюбивый характер шотландца не мог позволить ему спасовать перед безмозглой серой глыбой.
Повернувшись спиной к пирамиде, он вразвалку двинулся обратно к торчавшему из холма панцирю.
— Катись к дьяволу, — почти беззлобно бросил он через плечо. — Плевать я хотел на тебя и твои детские сказки. Холм рухнул во время землетрясения, а Андерсону просто не повезло, что он оказался рядом. Проваливай, пока я не угостил тебя кулаками.
— Что за упрямый осел! — я не мог сдержаться. — Твоя жадность только погубит нас! За эти жалкие обломки ты не выручишь и ломаного гроша, — разве что всучишь их какому-нибудь археологическому музею.
— Говорят, музеи платят немалые деньги, — невозмутимо возразил Гленк.
— Оставаться дальше на острове равносильно самоубийству! — горячился я. — И мы не можем сидеть здесь до Судного дня в ожидании, когда ваша честь соизволит сойти на берег. Последний раз спрашиваю: ты идешь с нами или нет?
Гленк даже не удостоил меня ответом; повернулся спиной и принялся топтаться вокруг панциря, прикидывая, как бы половчее ухватиться за его край. Я понял, что вразумить его не удастся. Сейчас для него ничего не существовало, кроме куска сверкающего металла и звона монет, которые он надеялся за него выручить.
Вне себя от ярости, я еще кричал, что с меня довольно, что шотландец давно сидит у меня в печенках и я немедленно возвращаюсь к шлюпке…
Выстрел щелкнул, как удар хлыста. Подскочив на месте, я оглянулся. Гленк с неожиданным для его массивного сложения проворством резко повернулся всем телом, готовый грудью встретить любую опасность.
За препирательствами с Гленком я начисто позабыл о Лакрузе. Теперь мне уже никогда не узнать, зачем Питу понадобилось всаживать пулю в бок пирамиды. То ли ему померещилось какое-то движение, то ли у бедного кока попросту сдали нервы и на спусковой крючок он нажал случайно, однако он попал в самую середину лоснящейся серой стены.
Все, что произошло вслед за этим, я помню не вполне отчетливо. В голове остались лишь отдельные эпизоды, как будто никак не связанные между собой. Мои представления о времени совершенно исказились; события развивались с молниеносной быстротой, и, наверное, все длилось не дольше двух-трех секунд, хотя мне показалось, что прошла вечность.
Словно зачарованные, мы стояли и следили за тем, как серая поверхность монолита заволновалась, пошла крупной рябью, точно океан в непогоду, и вдруг сползла — нет, не то слово! — с ужасающим грохотом обрушилась вниз, подняв в воздух облако пыли. Я отчетливо помню туповатое удивление на лице Гленка и ужас в глазах Лакруза.
Поразительная скорость, с какой огромная серая масса оказалась на земле, и по сей день не дает мне покоя. Временами мне кажется, что разгадка кроется в способности серой корки воспринимать интенсивность внешнего воздействия. Быть может, это очень запутанно, но постараюсь объяснить, что я хотел сказать. Когда Гленк ударил по стене ногой, она лишь лениво подалась внутрь, образовав небольшое углубление, и много позже выпятилась выступом в форме носка ботинка; пуля же Лакруза родила настоящую бурю.
Через мгновение пыль рассеялась, и перед нашими глазами предстало фантастическое зрелище. Там, где секунду назад возвышалась пирамида, теперь стоял огромный черный остов — замысловатое сооружение из блестящих металлических стержней, стянутых множеством тончайших упругих нитей.
Его строение кажется невообразимо сложным. Снаружи находился правильный параллелепипед из двенадцати толстых стержней: четыре вертикальных столба, напоминающие поставленные стоймя гигантские сорокафутовые карандаши, поддерживали четыре перекладины размером сорок на шестьдесят футов. В основании покоились еще четыре таких же стержня.
Внутри параллелепипеда в беспорядке вытянулся настоящий лабиринт из множества Тонких стержней и паутины связующих нитей. Из их переплетения смутно проступали вложенные одна в другую геометрические фигуры. Вначале я различил куб, затем сферу; чуть глубже располагались тетраэдр и вписанный в него конус, после чего нити сплетались уже в совершенно невообразимые фигуры, которым трудно подобрать определение. В центре сооружения заключался массивный черный клубок, не позволявший увидеть, что скрывалось внутри фигур.
Устрашающие размеры, блеск металлических стержней производили отталкивающее впечатление и одновременно притягивали взгляд странной, неземной красотой. Вдоль вертикальных опор непрестанно змеилось холодное голубоватое сияние: огоньки возникали вначале в углах большого параллелепипеда, обегали все элементы конструкции, постепенно меняя цвет на красный, и исчезали в мрачных глубинах, чтобы затем вынырнуть оттуда, добраться до внешних углов и, вспыхнув с новой силой, повторить весь путь к сердцу пирамиды. Это походило на циркуляцию жизненных соков в организме или энергии в нервных волокнах — неустанное, однообразное и безостановочное движение. Батарей или электромашин не было видно; казалось, движение порождали сами стержни.
Гирлянды огоньков пробегали по своему неизменному маршруту, исчезали в дебрях металла, возвращались и вновь обегали полный круг. Вечное движение… Как давно оно началось? Сотни, тысячи лет назад? С того самого дня, когда с неба спустились титаны в сверкающих латах и воздвигли Пирамиду? Их корабль потерпел крушение, титаны погибли, но один из них успел выполнить возложенную на них миссию. И Пирамида существует, ее слагаемые живут, движутся и не перестанут двигаться до скончания веков.
Чем же было оно, это жуткое видение, словно сошедшее с картин Босха? Диковинным животным с серой плотью и черным, металлическим скелетом? Симбиозом двух организмов, один из которых — защитник, страж, наседка, другой — зародыш, спора, плазменное яйцо? Серое одеяло заботливо укрывает и оберегает эмбрион, пока тот пребывает в спячке и терпеливо ждет своего часа.
Протекут тысячелетия, сгинет род человеческий, космический холод окутает планету, и тогда придет время Гигантской Плазмы. Серая скорлупа спадет, распустится чудовищный черный цветок, дав начало новой, пришедшей со звезд жизни.
Но что может возродиться из вечной плазмы? Исполины, подобные тем, что носили сверкающие панцири? Или умирающую планету заполонят иные, невиданные дотоле формы жизни?
Сумбур мыслей и чувств вихрем пронесся в моем мозгу, когда серая стена рухнула на землю, обнажив переливающуюся огнями Пирамиду. В следующий миг остров заколыхался, задрожал, и я с ужасом осознал, что причиной толчков, равно как и ночного землетрясения, были сгустки серой массы — тысячетонный поток космической плазмы, сметающей все на своем пути.
VIII
Спасение
Земля продолжала дрожать и стонать под ногами, а мы все так же стояли на месте, зачарованно глядя на переливавшуюся огнями Пирамиду. Несмотря на опасность, наши тела отказались повиноваться нам. Тяжкие удары сотрясали остров до самого основания; казалось, он вот-вот рассыплется, точно крепость под натиском неприятельского тарана. Когда серая оболочка стекла на землю, обнажив черный мерцающий скелет, на поверхности плато образовалось огромное пульсирующее озеро. Мгновение оно помедлило, словно решая, что предпринять дальше, потом собралось в огромный толстый цилиндр, напоминающий слоновью ногу, и вдруг всей тысячетонной массой двинулось на нас, взметая в воздух тучи желтой пыли.
Мои ноги словно приросли к плато; я был не в силах оторвать глаз от серого чудовища, которое приближалось огромными скачками. Из середины цилиндра протянулись длинные уродливые отростки, похожие на клешни исполинского краба; они со свистом рассекли воздух и, пролетев несколько десятков ярдов, упали на землю, изогнувшись, словно когти хищного зверя. Подтягиваясь на отростках, остальная туша приподнялась над поверхностью плато и метнулась вперед, с оглушительным скрежетом вспарывая каменистую почву.
Выброшенные вперед отростки упали у самых ног Лакруза. Пит пошатнулся и, испустив вопль ужаса, бросился бежать. Но было поздно: чудовищная грибница обвила щупальцами ноги кока, рухнувшего недалеко от того места, где стояли, не шевелясь, Гленк и я. Серая масса вздыбилась и рванулась вперед, оглашая воздух ревом, точно стадо бизонов. В мгновение ока она подхватила Лакруза и как резиновый мячик подбросила в воздух. Тело бедняги, описав дугу, рухнуло на камни и застыло, неловко подогнув длинные ноги. Смерть наступила мгновенно: из раскроенного черепа Пита выплеснулся фонтан ярко-алой крови.
Револьвер от удара вылетел из его руки и упал немного в стороне от нас.
— К шлюпке! Живо! — крикнул я Гленку и, повернувшись, припустил во все лопатки вдоль пологого склона плато. Никогда в жизни — ни до, ни после — я не бегал так быстро. Я мчался, не разбирая дороги, прямо по острым камням и колючему кустарнику, спиной чувствуя приближение гигантской серой амебы. Когда же я, ни на секунду не сбавляя скорости, набрался смелости и повернул голову, чтобы посмотреть назад, то испытал еще одно потрясение.
Сэм Гленк, дико взглянув мне вслед, кинулся за револьвером к телу Лакруза. Он все еще верил, что оружие может остановить приближение чудовищной Плазмы. Пальцы шотландца сомкнулись на рукоятке револьвера.
Серый цилиндр выпустил руки-щупальца, и вся гигантская масса переместилась вперед еще на двадцать ярдов, подмяв по пути труп Лакруза. Прозвучало несколько поспешных выстрелов, и серые клешни сомкнулись позади второго помощника, отрезав ему путь к отступлению. Гленк бросился вперед — на его побледневшем лице читалась безумная надежда перескочить через колышущийся барьер. В следующее мгновение серая волна накрыла его с головой.
Каким-то чудом он снова вынырнул на поверхность, но Плазма, не разжимая страшных объятий, подмяла его и поволокла по камням. Кровь хлынула у него изо рта, ноздрей, и его предсмертный вопль на секунду перекрыл скрежет исполинского цилиндра. Серая туша расплющила и размазала по плато уже мертвого Гленка и двинулась дальше, оставив позади еще одно багровое пятно.
Я видел, как чудовище ненадолго замерло, шевеля отростками, как будто принюхивалось к чему-то, затем покатилось по моему следу. Тысячетонная масса утюжила плато, и земля вспухала волнами вдоль его пути.
Кубарем слетев по склону, я что было духу помчался к пляжу. Сердце в груди бухало, как паровой молот, легкие захлебывались от недостатка воздуха. Позади раздавался треск ломающихся ветвей и шум падающих стволов мертвого леса, сокрушенных натиском Огромного слизня. Я чувствовал, что он вот-вот настигнет меня, и больше не оглядывался, а лишь мчался все быстрее и быстрее.
Пулей вылетев на пляж, я увидел Ванду, которая стояла в шлюпке и призывно махала мне рукой. Грохот позади приближался. Вопреки моим опасениям, девушка не упала без чувств при виде серого чудища, а лишь вздрогнула и принялась веслом отталкивать шлюпку от берега, пока я, увязая в песке, из последних сил бежал к воде. Смертоносные щупальца просвистели над моей головой, но я уже прыгнул в воду и как сумасшедший заработал руками и ногами, пытаясь доплыть до шлюпки.
Наконец я перевалился через борт и, судорожно хватая ртом воздух, упал на дно, пребольно ударившись при этом головой о переборку. В следующее мгновение над океаном прокатился громовой удар. Огромная волна подхватила нашу лодку и понесла ее прочь от берега. С трудом сохраняя равновесие, я приподнялся и посмотрел назад.
Гигантская Плазма застыла на месте, словно скала, наполовину погруженная в воду. Позади нее протянулась широкая полоса утрамбованного ила; по обеим сторонам высились отвалы вспучившейся почвы вперемешку с обломками скал и стволами деревьев.
Серая глыба зашевелилась, вода вокруг нее закипела и забурлила водоворотами. Плазма отступила назад и… двинулась обратно, вначале медленно, затем все быстрее. Она легко взобралась по склону и вскоре скрылась из виду. Лишь знакомые, тяжкие удары эхом отдавались в пустынном утреннем небе.
Это было последнее, что осталось в моей памяти. Должно быть, я здорово стукнулся о дно лодки, так как небо вдруг потемнело, и закружилось перед глазами. К горлу подступила тошнота; я обхватил голову руками, едва сдерживаясь, чтобы не застонать от боли, и потерял сознание.
Очнулся я от ровного гула, раздававшегося, казалось, со всех сторон сразу. Открыв глаза, я увидел улыбающуюся Ванду, которая сидела на невесть откуда взявшемся стуле.
— Где мы, черт побери? — воскликнул я, слишком слабый, чтобы удивиться по-настоящему.
— Тише, не надо вставать, — произнесла Ванда своим приятным низким голосом. — У вас второе сотрясение мозга, и вам необходим полный покой. Вы провалялись без памяти почти десять часов. Нет-нет, молчите! — торопливо сказала она, видя, что я опять пытаюсь заговорить. — Я сейчас все расскажу. Все равно вы говорите так тихо, что ничего не разобрать.
— Нас подобрал гидросамолет — «амфибия», так его, кажется, называют. Его наняли владельцы «Ребы» после недели безуспешных попыток установить связь с пароходом. По-видимому, на «Ребе» находился какой-то очень ценный груз. Самолет не смог обнаружить следов судна, и летчик уже собирался прекратить поиски, как вдруг заметил неизвестный остров. Он решил подлететь поближе, чтобы нанести его на карту, и тут увидел нашу шлюпку. Нас подобрали сразу после полудня. К ночи мы уже будем на материке.
Приподнявшись на локтях, я выглянул в иллюминатор. Над океаном сгущались сумерки. Мне показалось, что далеко на западе, у самого горизонта, где завис над водой багровый диск солнца, я различаю черную точку — крошечный островок, затерявшийся в безбрежной водной пустыне. Там, среди прибрежных скал, стоит угрюмый каменный истукан — немой свидетель разыгравшейся кровавой драмы. Там погребены под многовековым слоем ила останки космического корабля и сверкающие скафандры пришельцев. Под охраной чудовищного гриба-убийцы спит Черная Пирамида. Дэйв Андерсон, Пит Лакруз и Сэм Гленк своими жизнями заплатили за ее пробуждение.
Однажды я вернусь туда. Для чего? Не знаю… Как бы я желал перенестись сейчас через миллионы лет, в далекое будущее, когда Земля опустеет, завершив круг своего существования. Мне хочется своими глазами увидеть тех, кто выйдет из космического семени, что сторожит исполинский серый слизень. Удастся ли когда-нибудь человеческому разуму проникнуть в тайну Гигантской Плазмы?
Ответ знали только звезды, одна за другой появлявшиеся на быстро темневшем небе.
Говард Филлипс Лавкрафт, Хейзел Филлипс Хилд
Крылатая смерть
I
Гостиница «Оранжевая» расположена на Хай-стрит, возле железнодорожного вокзала в городе Блумфонтейн, что в Южной Африке. В воскресенье, 24 января 1932 года, там, в одном из номеров четвертого этажа, сидели, трепеща от ужаса, четверо мужчин. Одним из них был Джордж К. Титтеридж, хозяин гостиницы; вторым — констебль Ян де Уитт из Главного полицейского управления; третьим — Иоганнес Богарт, местный следователь по уголовным делам; четвертым и, по всей видимости, более всех прочих в этом обществе сохранившим самообладание был доктор Корнелиус ван Келен, медицинский эксперт при следователе.
На полу, в очевидном несоответствии с душным летним зноем, лежало холодное мертвое тело — но не оно наводило ужас на этих четверых людей. Взгляды их блуждали попеременно от стола, где в странном сочетании были разложены несколько вещей, к потолку над их головами, по гладкой белизне которого были в несколько рядов выведены огромные, неровные, как бы шатающиеся из стороны в сторону каракули. Доктор Келен то и дело поглядывал искоса на небольшую, в потертом кожаном переплете, записную книжку, которую держал в левой руке. Страх, охвативший этих людей, казалось, в равной степени исходил от записной книжки, каракуль на потолке и необычного вида мертвой мухи, плавающей в бутылке аммиака. Кроме нее на столе наличествовали открытая чернильница, перо, стопка бумаги, черный чемоданчик врача, бутыль с соляной кислотой, а также стакан, на четверть с небольшим наполненный густым раствором марганцовки.
Книжка в потертом кожаном переплете принадлежала лежавшему на полу мертвецу — из нее только что выяснилось, что оставленная им в гостиничном журнале запись «Фредерик Н. Мэйсон, Горнорудные Имущества, Торонто, Канада» была от начала до конца фальшивой. Подобным же образом выяснились и иные, по-настоящему жуткие, обстоятельства; но сверх того должно было обнаружиться и еще многое, куда более ужасное, на что указывали факты, никак не проясняющие все до конца, а, напротив, совершенно невероятные. Смутные, мрачные подозрения собравшихся питались гибелью нескольких людей, связанной с темными секретами потаенной жизни Африки, столь тесно обступавшей их со всех сторон и заставлявшей их зябко поеживаться даже в эту иссушающую летнюю жару.
Книжка была невелика по объему. Первые записи в ней были сделаны прекрасным почерком, но с каждой страницей они становились все более неровными, а к концу — и вовсе лихорадочными. Поначалу они вносились отрывочно, время от времени, но позже почти ежедневно. Едва ли их можно было назвать дневником, ибо они отражали лишь одну сторону деятельности автора. Имя мертвого человека доктор Келен признал сразу же, как только бросил взгляд на первый лист — то был выдающийся представитель его же собственной профессии, с давних пор близко связанный с жизнью Африки. Однако, в следующий же момент он с ужасом вспомнил, что оно сопряжено с подлым преступлением, сообщениями о котором около четырех месяцев назад полнились газеты, но которое так и не получило должного воздаяния. Чем дальше бежали его глаза по строчкам, тем глубже пронизывали его отвращение, страх и панический ужас.
Вот, в кратком изложении, тот текст, который доктор Келен читал теперь вслух в этой зловещей и становящейся все более отвратительной комнате, в то время как остальные трое мужчин ерзали на своих стульях, тяжело дыша и бросая взгляды на потолок, на стол, на мертвое тело и друг на друга.
5 января 1929 года. Я окончательно решил умертвить доктора Генри Мура, а один недавний случай натолкнул меня на мысль, как сделать это. Отныне буду придерживаться последовательного плана действий, и отсюда берет начало данный журнал.
Едва ли нужно вновь подробно излагать обстоятельства, приведшие меня на этот путь, — заинтересованной части публики уже знакомы основные факты. Я родился в Трентоне, штат Нью-Джерси, 12 апреля 1885 года, в семье доктора Пола Слоуэнуайта, жившего прежде в Претории, что в провинции Трансвааль Южной Африки. Занявшись по семейной традиции медициной, я сначала учился у отца (умершего в 1916 году во время моей службы во Франции, в Южноафриканском полку), специализируясь на африканских типах лихорадки, а после окончания Колумбийского университета посвятил много времени исследованиям, заставившим меня отправиться из Дурбана в провинцию Наталь, а затем далее, до самого экватора.
В Момбасе я выстроил новую теорию путей передачи и развития перемежающейся лихорадки, в чем мне только отчасти помогли бумаги сэра Нормана Слона, одного покойного врача, состоявшего на государственной службе, найденные мною после того, как я поселился в его доме. Опубликовав результаты своих исследований, я тут же сделался знаменитым специалистом в этой области, Мне намекнули на возможность занять едва ли не высший пост в южноафриканской системе здравоохранения и даже, ввиду моего превращения в натурализованного гражданина, получить дворянство; само собой, я тут же предпринял необходимые шаги.
Тогда-то и случилось то, что теперь побуждает меня убить Генри Мура. Этот человек, мой одноклассник и близкий друг в годы моего пребывания в Америке и Африке, вознамерился лишить всяких оснований мои претензии на создание собственной теории, во всеуслышание утверждая, что сэр Норман Слон предвосхитил меня во многих существенных деталях, и что я, скорее всего, обнаружил в доме покойного гораздо больше рукописей, нежели заявил об этом в свое время. Дабы подтвердить это абсурдное обвинение, он предал гласности несколько писем от сэра Нормана, в которых якобы на деле доказывалось, что старый ученый ушел намного дальше меня в исследованиях и, не будь его смерть столь внезапной, вскоре опубликовал бы их результаты. Это, с известным чувством сожаления, я бы еще мог допустить. Но чего я не в силах простить Муру, так это завистливого подозрения, будто бы я выкрал всю теорию целиком из бумаг сэра Нормана. Британское правительство, проявив понятное благоразумие, игнорировало эту гнусную клевету, но все же воздержалось от утверждения меня на пост, наполовину уже обещанный мне, и отказало в дворянстве на том основании, что теория, предложенная, без сомнения, мной, тем не менее не нова.
Вскоре я обнаружил, что моя карьера в Африке начала давать сбои, хотя я и решился возложить на нее все свои надежды, пожертвовав ради этого даже американским гражданством. Явную холодность ко мне проявило и правительство в Момбасе — особенно же люди, знавшие сэра Нормана. Вот я и решил рано или поздно расквитаться с Муром, хотя еще и не знал как. Он явно ревновал к моей ранней славе и воспользовался преимуществом своей давней переписки с сэром Норманом, чтобы свалить меня. И злоба эта исходила от друга, которого я сам же заинтересовал Африкой — и опекал, и поощрял во всех делах, пока он не достиг некоторой известности в качестве специалиста по африканской энтомологии. Впрочем, даже сейчас я не стану отрицать, что он немало сделал в своей области науки. Но ведь это я создал его, он же в ответ уничтожил меня. И вот теперь — да придет мой час! — я уничтожу его.
Когда стало ясно, что в Момбасе мои дела пошли на спад, я приискал себе новое место — в глубинке, в М'гонге, всего лишь в пятидесяти милях от границы с Угандой. Это фактория, занимающаяся торговлей хлопком и слоновой костью, где служат всего восемь белых людей, не считая меня. Проклятая дыра, почти на самом экваторе, подверженная всем видам лихорадки, какие знает человечество. Повсюду ядовитые змеи и насекомые — да еще негры с их болезнями, о каких никто и слыхом не слыхивал в медицинских колледжах за пределами этого края. Но работа моя не из тяжелых, и у меня имеется масса свободного времени для размышлений о том, что же мне сделать с Генри Муром. Забавно, но теперь самое почетное место на моей книжной полке отведено его опусу «Двукрылые Центральной и Южной Африки». Это и в самом деле толковое пособие — им пользуются в Колумбийском, Гарвардском и Висконсинском университетах, — но лично меня больше всего заинтересовали кое-какие специальные его разделы.
На прошлой неделе я столкнулся с явлением, подсказавшим мне способ разделаться с Муром. Торговцы из Уганды привезли с собой одного чернокожего с подозрительной болезнью, природу которой я пока еще не могу определить. Он находится в полусонном состоянии с сильно пониженной температурой, но беспрерывно ворочается в постели, совершая какие-то необычные телодвижения. Другие чернокожие боятся его и утверждают, что он заколдован неким знахарем, но Гобо, наш переводчик, сказал, что его укусило какое-то насекомое. Что это было на самом деле, не могу себе представить, но на руке негра остался небольшой след, как от прокола. Он ярко-красного цвета, с пурпурным кольцом вокруг. Выглядит очень зловеще — неудивительно, что эти парни толкуют о черной магии. Похоже, для них это не новость, притом же они утверждают, что помочь тут ничем нельзя.
Старый Н'Куру из племени галла говорит, что парня укусила дьявольская муха, которая своим ядом день за днем истощает жертву, доводит до смерти, а после завладевает ее душой и личностью, как если бы человек оставался в живых; она летает вокруг, обладая его сознанием, пристрастиями и антипатиями. Легенда более чем странная, но, с другой стороны, я не знаю ни одного насекомого, обладающего свойствами, которые могут достаточно убедительно объяснить настоящий случай. Вколол больному — его зовут Мевана — добрую дозу хинина и взял на пробу кровь, но добился немногого. Вид микроба весьма своеобразен, и я не могу даже отдаленно идентифицировать его. Всего ближе к нему бацилла, которую находят у быков, лошадей и собак, укушенных мухой цеце, но последняя не заражает людей; кроме всего прочего, мы находимся слишком далеко к северу от ареала ее обитания.
Как бы то ни было, главное — отныне я знаю, как покончить с Муром. Если туземцы говорят правду, и в этой глубинной области живут столь опасные насекомые, то уж теперь-то я непременно доживу до той минуты, когда он получит от отправителя, не внушающего ему никаких подозрений, посылку, сопровождаемую массой заверений в полной безвредности содержащегося в ней крылатого груза. Важнее всего убедить Мура отбросить все предосторожности, когда он (а в этом нет сомнений!) захочет изучить неизвестных ему мух — и вот тогда природа сама завершит начатое мной! Думаю, не составит труда наловить насекомых, которых так боятся чернокожие. Сперва посмотрим, что будет с этим Меваной, а там останется только найти посланника смерти.
7 января. Меване не лучше, хотя я вкатил ему все известные мне антитоксины. Он испытывает постоянные приступы озноба, во время которых напыщенно и испуганно твердит о пути, предназначенном его душе, когда он переселится в ужалившую его муху; в промежутках между приступами он находится в полуступоре. Сердце пока работает хорошо, так что спасти его можно. Постараюсь сделать это — возможно, он окажется лучшим проводником в те места, где был укушен.
А пока напишу доктору Линкольну, моему здешнему предшественнику, — Аллен, главный комиссионер фактории, говорит, что он отлично изучил местные болезни. Он должен знать и об этой дьявольской мухе, если, конечно, она вообще известна хоть одному белому человеку. Сейчас доктор живет в Найроби, что, благодаря железной дороге, не так уж и далеко отсюда. Всего лишь через неделю чернокожий курьер должен доставить мне его ответ.
10 января. Положение пациента без перемен, но зато я нашел то, что мне было нужно! Это старый регистрационный журнал с записями о болезнях местных жителей, который, в ожидании ответа от Линкольна, я тщательно изучил. Тридцать лет назад здесь разразилась эпидемия, убившая в Уганде тысячи туземцев, и можно с определенностью сказать, что разносчиком болезни была муха Glossina palpalis, находящаяся в некотором родстве с видом Glossina marsitans, то есть цеце. Муха эта обитает в кустарнике по берегам рек и озер и питается кровью крокодилов, антилоп и других крупных млекопитающих. Насосавшись крови, содержащей в себе микроб трипаносомиасиса, или иначе — сонной болезни, она носит его в своем организме. После инкубационного периода в тридцать один день инфицированное насекомое становится разносчиком этой тяжелой болезни. Укус такой мухи означает верную смерть для всех и вся в течение семидесяти пяти дней.
Сомнения нет, это та самая «дьявольская муха», о которой судачат негры. Теперь знаю, на что держать курс. Мевана, надеюсь, выживет. Через пяток дней должна прийти весточка от Линкольна — у него великолепная репутация врача-практика. Само трудное для меня — доставить мух в дом Мура, да так хитро, чтобы он не опознал их породу. А при его несчастной дотошности ученого можно не сомневаться, что ему тут же приспичит изучить все особенности неизвестных насекомых, коль скоро они попали ему в руки.
15 января. Только что принесли письмо от Линкольна. Он подтверждает все, что говорят записи о Glossina palpalis в регистрационном журнале. У него есть средство от сонной болезни, которое во многих случаях дает прекрасные результаты — если, конечно, не применять его слишком поздно. Мевана был ужален около двух месяцев назад, и я не знаю, как оно подействует на него. Линкольн, однако, уверяет, что в ряде случаев наблюдались просрочки до восемнадцати месяцев, так что, возможно, я не слишком сильно опоздал. Линкольн прислал мне немного своих лекарств, и я только что влепил Меване препорядочную дозу. Сейчас он в ступоре. Из деревни привели его старшую жену, но он даже не узнал ее. Если ему суждено выздороветь, он наверняка покажет мне, где обитают эти мухи. Говорят, он непревзойденный охотник за крокодилами и знает Уганду как свои пять пальцев. Завтра сделаю ему еще одну инъекцию.
16 января. Сегодня Мевана, кажется, чувствует себя немного бодрей, но сердечная деятельность все еще снижена. Буду продолжать инъекции, не выходя, однако, из допустимых пределов.
17 января. Наконец обозначилось настоящее выздоровление. Мевана открыл глаза и проявил признаки ясного сознания, хотя последовавший за тем укол вновь оглушил его. Надеюсь, Мур не знает о трипарсамиде. Скорее всего, нет, ибо он никогда особенно не интересовался медициной. Язык Меваны как бы парализован, но, думаю, это пройдет, если только удастся вывести его из спячки. Я бы и сам не возражал против нескольких часов глубокого сна, только не такого рода!
25 января. Мевана почти здоров! На следующей неделе я смогу позволить ему повести меня в джунгли. Впервые придя в себя, он испугался, ибо полагал, что умер и теперь его душой владеет муха, но потом, когда я сказал ему, что дело идет на поправку, изрядно повеселел. Его жена, Угова, хорошо заботится о нем, и теперь я могу немного отдохнуть. А потом — в путь, за посланниками смерти!
3 февраля. Мевана чувствует себя хорошо, и я заговорил с ним о поимке мух. Он боится приблизиться к месту, где они атаковали его, но я играю на его чувстве благодарности. Кроме того, он думает, что я сумею так же успешно предотвратить болезнь, как и лечить ее. Отвагой своей он смог бы посрамить белого человека — уже нет сомнения, что он пойдет со мной. Нашему главному комиссионеру я скажу, что экспедиция предпринимается в интересах местного здравоохранения.
12 марта. Наконец-то я в Уганде! Кроме Меваны со мной еще пятеро парней, но все они из племени галла. Нанять местных чернокожих после толков о случившемся с Меваной было невозможно. Этот лес — вредоносное место, оно выделяет миазматические испарения. Все озера, похоже, непроточные. В одном месте мы наткнулись на руины циклопических сооружений, при виде которых даже люди из племени галла кинулись врассыпную. Они утверждают, что эти мегалиты древнее самых древних людей и что некогда здесь был притон или застава Охотников из Внешнего Мира (интересно, что они под этим имеют в виду?) и злых богов Тсадогва и Клулу, которым и до сего времени приписываются зловещее влияние на людей и какая-то связь с «дьявольскими мухами».
15 марта. Утром добрались до озера Млоло, где был ужален Мевана. В этой жуткой, затянутой зеленой накипью заводи Мевана установил ловушку для мух, устроенную из тонкой проволочной сетки, обильно уснастив ее крокодильим мясом. В нее ведет узкий лаз, и обратного пути добыче не отыскать. Будучи настолько же несмышлеными, сколь и смертоносными, они безмерно алчны до свежего мяса или крови. Думаю, добыча будет недурна. С ними нужно провести ряд экспериментов — попробовать найти способ изменения внешнего вида этих тварей, чтобы Мур не сумел сразу распознать их. Может быть, я сумею скрестить их с некоторыми другими видами, произведя на свет некий гибрид, чья способность переносить инфекцию сохранится. Посмотрим. Я должен ждать, но теперь спешить некуда. Когда все будет готово, Мевана добудет для меня немного зараженного мяса, чтобы накормить моих посланников смерти, и тогда — на почту. Только бы самому не подхватить какую-нибудь заразу — ведь эти края являются самой настоящей чумной преисподней.
16 марта. Большая удача. Два садка уже полны. В числе пленниц пять великолепных особей с крыльями, блестящими как бриллианты. Мевана поместил их отдельно, в большую жестянку с перетянутым сеткой верхом, и я думаю, что они пойманы в самое нужное время. В М'гонгу мы их доставим без хлопот, прихватив с собой побольше крокодильего мяса для подкормки. Большая часть из них, вне сомнения, инфицирована.
20 апреля. Возвращение в М'гонгу и работа в лаборатории. Послал письмо доктору Джусту в Преторию с просьбой выслать мух цеце для опытов по гибридизации. Такое скрещивание, если оно вообще удастся, должно произвести особей, весьма трудно поддающихся определению и в то же время столь же смертоносных, как и palpalis. Если дело не пойдет, испытаю другое двукрылое из глубинного района. Я уже послал к доктору Вандервельде в Ньянгве за некоторыми видами, характерными только для Конго. В конце концов, нет нужды посылать Мевану за новой порцией зараженного мяса — теперь я и сам смогу культивировать микроб Tripanosoma gambiense, выделяя его из мяса, которое мы почти в неограниченном количестве доставили сюда в специальных пробирках. Когда придет время, я заражу им свежее мясо, досыта накормлю моих крылатых посланников и — bon voyage!
18 июня. Сегодня прибыли мухи цеце от Джуста. Садки для их содержания были давно готовы, и сейчас я занят селекцией. Чтобы сократить цикл развития, собираюсь использовать ультрафиолетовые лучи. К счастью, в моем распоряжении имеется вся необходимая аппаратура. Естественно, свои занятия я держу в секрете. Невежество немногих моих товарищей по фактории позволяет мне с легкостью скрывать свои цели и притворяться, будто я изучаю здешних насекомых в медицинских целях.
29 июня. Скрещивание дало обильное потомство! В прошлую среду было отложено множество яиц, каждое из которых развилось в весьма необычного вида личинку. Если взрослые особи будут выглядеть столь же странно, ничего другого мне и не нужно. Готовлю отдельные номерные садки для каждого вида тварей.
7 июля. Новый гибрид выведен! Что касается формы, то маскировка соблюдена полностью, лишь блеск крылышек еще напоминает palpalis. На грудке различается слабое подобие полосок, как у цеце. Некоторые вариации в отдельных особях. Кормлю их зараженным крокодильим мясом, а когда степень инфицированности достаточно повысится, испытаю их на нескольких чернокожих — конечно, подстроив все так, чтобы не бросить на себя и тени подозрения. Думаю, это будет легко сделать, ибо все вокруг кишит мухами, чей укус так или иначе неприятен. Впущу одну из тварей в мою столовую с плотно зашторенными окнами в тот момент, когда Батта, слуга по дому, внесет завтрак, сам же буду настороже. Когда муха сделает свое дело, поймаю или прихлопну ее — пустяковое дело при их глупости. В крайнем случае задушу, наполнив столовую хлорным газом. Если не выйдет сразу, буду продолжать попытки до успешного исхода. Конечно, нужно держать под рукой трипарсамид — на тот случай, если окажусь ужаленным сам, но лучше остерегаться, дабы ничего подобного не произошло. Ни одно противоядие не бывает надежным на все сто процентов.
Поделиться книгой: