Помоги проекту - поделись книгой:
Обычно хариты изображались обнаженными. Однако у входа на акрополь Афин находились фигуры трех харит, будто бы работы Сократа, в длинных одеяниях. Видимо, скульптор представил харит в их древнем облике.
Музы
На каменных отрогах Пиерии
Водили музы первый хоровод,
Чтобы, как пчелы, лирники слепые
Нам подарили ионийский мед.
Осип Мандельштам
Девять муз с их именами и функциями покровительниц искусств – Каллиопа, Клио, Мельпомена, Эвтерпа, Терпсихора, Талия, Полигимния, Урания, Эрато – результат длительного религиозно-мифологического развития.
Первоначально, как и другие боги-множества, музы не имели ни индивидуального облика, ни личного имени, являясь абстрактными понятиями. Лишь постепенно в отдельных уголках Греции стали выделяться более ограниченные группы муз, мало похожих на тех, к которым мы привыкли, и имевших совсем другие имена. Древние поэты называют их «старшими», «доолимпийскими». Так, на Геликоне почитались Мелета, Мнема и Аэда, в Дельфах – Нета, Меса и Гипата, в Сикионе – несколько муз (от одной из них дошло имя – Полиматия), на Делосе существовал культ семи муз, чьи имена не сохранились.
Девять муз появляются впервые в «Одиссее», а Гесиод уже называет их имена. В это время они – обитательницы Олимпа, что не мешало им и на земле сохранить за собой излюбленные местности – гору Парнас в Дельфах и гору Геликон в Беотии. В начале поэмы «Теогония» («Происхождение богов») Гесиод обращается к музам Геликона, предстающим не как абстрактные, безликие вдохновительницы поэта, а как очаровательные быстроногие девы, кружащиеся в хороводе на склоне горы вокруг алтаря Зевса. Поэт любуется их нежными ступнями, чистой кожей, омытой в роднике Гиппокрены, и слышит их голоса, обращенные к пастухам, пасущим овец на том же Геликоне.
Матерью муз Гесиод называет Мнемосину, богиню Воспоминания, а отцом – Зевса с его царским девятилетним циклом власти:
Очередная ночь давала одну из муз, и можно думать, что первоначально муза воспринималась как покровительница каждого года, дарованного верховным богом царям, которые, подобно критскому Миносу, были обязаны, согласно Гомеру, «в девятилетие раз общаться с великим Зевесом». Если наше предположение верно, то концепция олимпийских муз оформилась в эгейском мире во II тыс. до н. э., когда избранниками муз могли становиться лишь цари:
По наиболее вероятному значению греческого слова «муса», или «муза», – это «размышляющая, помышляющая, мыслящая», что, видимо, объясняет, почему в качестве матери муз фигурирует Мнемосина (Память) – необходимый элемент размышления.
На Парнасе с музами был связан Кастальский источник, в котором черпали вдохновение поэты. Это способствовало тому, что музам придали облик нимф и постепенно переориентировали их из сферы мысли в сферу искусства.
Специализация муз как покровительниц отдельных видов искусства стала возможной лишь с появлением этих искусств: Мельпомена могла стать покровительницей трагедии, Талия – комедии, Терпсихора – танца, Клио – истории, Урания – астрономии, Эрато – любовной поэзии, Эвтерпа – лирической поэзии, а старшая из девятерых Каллиопа – эпоса, лишь после того как эти искусства сформировались. Во времена же Гесиода еще не было утрачено восприятие муз как «мыслящих», «вспоминающих»: ведь именно музы вместе с богинями поют те мудрые песни о мироздании, которые поэт будто бы услышал на склонах Геликона и пересказал в «Теогонии» – поэме о происхождении богов.
Дух греческого мифа, так же как и бытия, – агон (состязание). И у муз были соперницы – девять дочерей македонского царя Пиероса. В то время как музы воспевали в своих песнях победы богов над титанами, Пиериды высмеивали трусость небожителей, превратившихся из страха перед Тифоном в зверей. Судьи состязания нимфы, избранные музами, присудили им победу. Пиериды, не признав этого решения, набросились на Муз, пытаясь оскорбить их действием, и тотчас были превращены в сорок. С тех пор они оглашают леса и поля резкими криками, не дают покоя ни птицам, ни людям.
Немесида, эринии, керы
Словно ропот моря в час тревожный,
Словно плач потока, что стеснен,
Там звучит протяжный, безнадежный,
Болью вымученный стон.
Мукой исказили сь лица.
В их глазницах нет очей. Разверстый рот
Изрыгает брань, мольбы, угрозы.
С ужасом глядят они сквозь слезы
В черный Стикс, в пучину страшных вод.
Фридрих Ши ллер (пер. В. Жуковского)
Среди порождений извечной Ночи (Никты) была великая ее дочь Немесида (Божественное возмездие), карающая каждого, кто нарушает установленный богами порядок, за неумеренность желаний, чрезмерное счастье или богатство. Она могла принимать тысячи самых различных обликов. Обычно ее мыслили с крыльями – признаком быстроты наказания, с весами, определяющими меру вины, с уздечкой и мечом или плетью. На статуях Немесида изображалась с согнутой в локте рукой. Локоть был у греков единицей меры, и изображение, таким образом, указывало, что меру не следует превышать. Немесиде принадлежала колесница, запряженная грифонами – чудовищами с львиным туловищем и орлиными головами.
Сестры Немесиды эринии, называвшиеся также эвменидами (благосклонными) [67], семнами (досточтимыми), потниями (могущественными), относились к числу древнейших, доолимпийских божеств. Число их было первоначально неопределенным. Позднее их свели к трем и дали имена Алекто, Тисифона, Мегера, наделили обликом крылатых демонов со змеями в волосах, с бичами или орудиями пыток в руках. Их голоса напоминали и рев скота, и собачий лай. Обнаружив преступника, они его преследовали неотступно, как гончие псы.
Досточтимыми, благосклонными эринии выступают применительно к герою раннего поколения Эдипу, убившему, того не ведая, родного отца и женившемуся на родной матери. Они дают ему успокоение в своей священной роще. Здесь эринии осуществляют справедливость. Чаша мучений Эдипа переполнилась через край. Он уже сам ослепил себя за невольное преступление, а оказавшись в изгнании, страдал от эгоизма сыновей.
Как защитницы справедливости и правопорядка, эринии гневно прерывают пророчества коней Ахилла, вещающих о его скорой гибели, ибо не лошадиное это дело заниматься вещанием. Когда Солнце выходит за свою колею и грозит миру гибелью, эринии заставляют его вернуться на свое место.
Они карают за неумеренность, заносчивость, персонифицированную в абстрактном понятии «гордыни», когда человек берет на себя чересчур много: он чрезмерно богат, не в меру счастлив, слишком много знает. Рожденные этикой родового общества, эринии в своих деяниях выражают присущие ему уравнительные тенденции. В позднюю эпоху, когда распространяется рабство и возникает государство, эринии загоняются в подземный мир, превращаются в его обитательниц и исполнительниц назначенных душам мук. На земле им больше нет места.
К эриниям были близки керы, демонические существа, дети богини Никты, снующие среди битвы, волокущие и приканчивающие раненых, увлекающие окровавленные трупы. Так же как эринии, керы связаны с судьбой. Именно их, согласно Гомеру, Зевс взвешивает на золотых весах, определяя судьбу троянцев и их противников данайцев (ахейцев) [68].
Призрак друга Ахилла Патрокла, явившийся к нему во сне, объясняет, что он был поглощен своей собственной керой, которая получила его в миг рождения. Таким образом, кера мыслится демоническим существом, которому вручается нарождающаяся жизнь, и Зевс, взвешивая кер, по их тяжести определяет, кому суждена жизнь и кому смерть.
У трагических поэтов на смену керам как «множеству» приходит демон смерти Танат (дословно: смерть), исполняющий волю божеств судьбы [70].
Геката
К поколению древнейших, доолимпийских богов относилась и загадочная Геката. В предложенной Гесиодом генеалогии она – дочь титана Перса и титаниды Астерии и, таким образом, не связана с олимпийским кругом богов, но пользуется привилегиями древней богини [71].
В первоначальном восприятии Геката – богиня, доброжелательная к людям. Она – подательница материнского благополучия, помогает рождению и воспитанию детей, множит стада и улов рыбаков и вместе с тем дает участникам народных сходок красноречие, атлетам – успех в состязаниях, воинам – победу, путникам – легкую дорогу. Полномочия ее, таким образом, распространялись когда-то на все те области человеческой деятельности, которые впоследствии ей пришлось уступить Аполлону, Артемиде, Гермесу.
По мере распространения культов этих богов Геката утрачивает свой привлекательный облик и притягательные черты. Она покидает верхний мир и, поселившись по воле Зевса на берегах Ахеронта, сближается с Персефоной и неразрывно связывается с царством теней. Теперь это зловещая змееволосая и трехликая богиня, появляющаяся на поверхности земли лишь при лунном, а не солнечном свете, с двумя пылающими факелами в руках, в сопровождении черных, как ночь, собак и чудовищ подземного мира, среди которых ее постоянной спутницей считали ослоногую Эмпусу, способную менять облик, устрашая запоздалых путников. Именно такой представлена Геката на памятниках изобразительного искусства начиная с V в. до н. э.
Как повелительница населяющей царство Аида нечисти, Геката становится колдуньей и покровительницей волшебства, совершающегося под покровом ночи. Миф превращает ее в дочь Гелиоса и устанавливает тем самым родство с Киркой [72], Пасифаей и Медеей, которая пользуется особым покровительством богини.
Почитать ее теперь начинают на перекрестках дорог, где, выкопав глубокой ночью яму, приносят в жертву щенков, или в мрачных пещерах, не доступных для солнечного света [73].
Военные братства
Эта пляска – порожденье бреда.
Взгляд Селены отражает медь.
Бьют в щиты кудрявые куреты,
Чтоб прогнать крадущуюся смерть.
Ей в пещеру не найти дорогу,
И запляшет, старая, сама.
А младенец, если станет богом,
Перельет гудящий этот рокот
В гулкие небесные грома.
Реликтами доолимпийской религии древнейших обитателей восточной части Средиземноморья, наряду с множествами нимф, нереид, демонов, соединяющих животные и человеческие черты, являются группы юношей, совершающих пляски с оружием и часто охраняющих новорожденных царевичей и будущих богов. Они, так же как нимфы, обладали родовыми именами, характерными для того или иного города или региона. В Милете это молпы («поющие»), на Кипре – анаки («защитники»), в Элевсине – керики («отвращающие») и эвмолпиды («сладкопоющие»), в Фивах – спарты («посеянные»), на Крите и на Самофракии – дактили («юноши-пальчики»), на Лемносе – кабиры.
Наибольшей известностью среди этих групп пользовались куреты и корибанты, первоначально свита малоазийских богинь-матерей, которая с распространением олимпийской религии была связана с могущественными богами Зевсом и Аполлоном. Согласно мифам, куретам на Крите поручают воспитание и охрану Зевса, которому угрожает его родитель Крон. Чтобы заглушить детский плач Зевса, куреты устраивают шумную пляску с воинственными выкриками и ударами копий о медные щиты [74]. Сказания о куретах сохраняют также легенды Пелопоннеса, Этолии, островов Самофракии и Кипра. Сообщается, что их видели в далекой Испании, куда их, видимо, занесли крито-микенские колонисты. При этом им приписывались не только сопровождение и охрана богов, но покровительство охоте, скотоводству, пчеловодству и обработке металлов.
Все это позволяет видеть в куретах демонов-множеств отдаленного времени, предшествующего появлению веры в олимпийских богов. Когда же эта вера в индивидуальных богов стала вытеснять древние представления о коллективах духов, покровительствующих людям и их хозяйственной деятельности, куреты были низведены до положения свиты великого бога или богини.
Особняком стоит рассказ о куретах Этолии, выставляющий куретов как особое племя, с которым ведут борьбу этолийцы во главе с Мелеагром и одерживают над ним победу. Вряд ли на основании этой легенды можно говорить об особом народе куретов. Но она определенно указывает на то, что куреты принадлежали догреческому религиозному миру и были богами-демонами древнейшего населения Балканского полуострова и Эгеиды. Об архаическом характере этих персонажей свидетельствует также то, что им приписывалось принесение детей в жертву Крону. Мы имеем дело с древнейшим религиозно-мифологическим реликтом, значение которого, может быть, станет понятно после раскрытия тайны минойского письма.
Уже в древности с куретами отождествляли корибантов. О их глубочайшей древности говорит предание, что корибанты, поднявшись из земли в виде деревьев, первыми увидели солнце. Аполлон, в котором явственны черты солнечного божества, относился к младшему поколению корибантов. В некоторых мифах Аполлон даже сын Корибанта. Рассказывали о герое города Мегары Коребе, связанном также с городом Аргосом. Дочь аргосского царя родила от Аполлона сына, но в страхе перед гневом отца выбросила младенца, которого растерзали собаки царских пастухов. В гневе на мегарцев Аполлон наслал на город чудовище, которое похищало у матерей младенцев, мстя за гибель сына Аполлона. Могучий герой Кореб убил чудовище, но гнев богов на мегарцев не прекратился. Зевс послал на город чуму. Не в силах с ней справиться, Кореб отправился в Дельфы, чтобы узнать о причине гнева богов. Жрица-пифия не дала ему ответа, но запретила возвращаться в Аргос, направляя его в Мегары, где Кореб воздвиг великолепное святилище Аполлона. В благодарность за это мегарцы похоронили героя на агоре своего города, и еще во II в. греческий путешественник по заповедным местам видел этот героон [75] и на нем древнейшую в Элладе каменную скульптурную группу с изображением схватки Кореба с чудовищем, посланным Аполлоном на Аргос. Таким образом, герой Кореб, имя которого указывает на какую-то связь с корибантами, был охранителем младенцев, но покровителем его был не Зевс, а Аполлон.
Коллективным множеством богов, мужских и женских, были кабиры, о которых имеется масса сведений в источниках, но их характер вызывает много споров. Кабиры считались детьми Гефеста и нимфы Кабиро – дочери Протея. Исходя из отцовства Гефеста, некоторые ученые объясняют негреческое слово «кабиры» как «медные, бронзовые». Однако, скорее всего, оно восходит к семитскому слову в значении «великие боги». Под этим эпитетом кабиры известны и греческим знатокам древности. Лемнос, родина Гефеста, был одним из главных мест почитания кабиров. Связь с металлом и его обработкой, а также грохотом металлических щитов и доспехов объясняет, почему кабиров нередко отождествляли с куретами и корибантами, полагая, что и они присутствовали при рождении Зевса.
Кабиры рассматривались как боги-спасители, оберегавшие людей от бурь и иных бедствий, но в то же время считались громовыми божествами, карающими за прегрешения и проступки. Клятва кабирами считалась самой страшной как у эллинов, так и у других народов, к которым перешел культ кабиров [76].
В то же время кабиры входили в окружение великой матери Реи и рассматривались как божества подземного мира. Скорее всего, теоним восходит к семитскому слову со значением «великий воин». Не исключено, что культ кабиров сближался с мистериями орфиков, допуская к участию в нем лишь посвященных. Он также был распространен и на некоторых других островах Эгейского моря [77], а также в Фивах – городе, основанном, по преданию, финикийцем Кадмом. От имени Кадм происходит этрусское Кадмил (лат. Камилл), юный жрец (термин, превратившийся впоследствии в личное имя).
Боги Олимпа
Вступая по следам Гомера и других греческих поэтов в созданный их воображением Олимп, мы сталкиваемся с богами, образы которых разительно отличаются от всего того, что входит в наше понятие «бог». Богам Олимпа не чуждо ничто человеческое. Они никого и ничему не учат и не наставляют, ибо у них нет твердых нравственных понятий, подобных тем, которые выражены в священных книгах современных религий. Напротив, их поведение – самый яркий пример «семи смертных грехов». И не случайно само понятие «грех» отсутствует в их языке. Боги лишены авторитета, без которого немыслима ни одна религиозная система. Они бессмертны, но не всемогущи, ибо над ними, как над людьми, стоит судьба.
Местом вечного обитания богов считался Олимп на границе между Фессалией и Македонией. Но это же название относилось еще к 16 горам в Малой Азии, на островах Эгеиды и в южной части Балканского полуострова. Имеются основания думать, что резиденция богов перемещалась от одного Олимпа к другому по мере того, как Балканская Греция начинала играть все большую роль в судьбах эллинов. Помимо того, Олимпы как бы пунктиром обозначают путь эллинского этноса из Малой Азии на Балканы.
Кроме Олимпа каждый из небожителей имел, согласно мифам, свой удел, свою малую земную родину, вполне конкретную местность, остров, гору. Впоследствии, когда местом почитания богов становились не пещеры и священные рощи, а искусственные сооружения – храмы, именно они мыслились земными дворцами богов и богинь, наряду с особым, принадлежащим каждому богу помещением в небесных чертогах. Родиной Зевса называли гору Иду на острове Крит, местом рождения Аполлона и Артемиды – каменистый островок Делос. Гефест, родившийся на Олимпе, получил вторую родину на острове Лемнос, куда он был сброшен матерью. Нетрудно понять, что стоит за этими представлениями: место первоначального почитания бесчисленных божков до их превращения в великих богов и богинь и перенесения на Олимп. С богами были соединены определенные растения, птицы, пресмыкающиеся, млекопитающие. Орел, вестник Зевса, постоянно находившийся у его ног на Олимпе, очевидно, приобрел это положение потому, что еще до Зевса воспринимался как владыка неба. Священными животными Афины были змея и сова, у многих народов рассматривавшиеся как носители мудрости. Трагически окончившееся ухаживание Аполлона за прекрасной Дафной – свидетельство роли, которую играло лавровое дерево в культе Аполлона. Равным образом с Зевсом был связан патриарх лесов дуб, с Дионисом – виноградная лоза и плющ, с Персефоной – тополь, с Аполлоном – мышь, разносчица моровой язвы, отсюда его прозвище «Мышиный». Все это информация о том времени, когда сверхъестественные силы еще не мыслились в человеческом облике. Выделение растительной или животной основы в образах олимпийцев раскрывает их сущность далеко не полностью. Каждый бог или богиня – сложный комплекс представлений, сложившийся в ходе многовекового развития греческого народа и его столкновений с другими народами на территории Балканского полуострова и за его пределами. Греки прекрасно это понимали, приписывая происхождение образов и имен своих богов то первоначальному населению Балканского полуострова, то выходцам из Египта и Передней Азии. Открытие в XIX-XX вв. огромного количества памятников древневосточной литературы и искусства, значительно более древних, чем древнейшие греческие изложения мифов, позволило просветить до самой глубины олимпийских богов и обнаружить в них черты вавилонских, хеттских, финикийских богов. Особенно очевидны следы восточного происхождения в такой богине, как Афродита. Не случайно ее земным «уделом» стал заселенный финикийцами остров Кипр, географически близкий к сирийско-палестинскому побережью, где почитались Астарта с Адонисом, Атаргатис и другие богини любви. Такие черты Афродиты, как страстность, изнеженность, бесспорно, восходят к ее восточным предшественницам.
Чуждым богом для греков, современников Гомера, был и Аполлон. Недаром, согласно мифам, в конфликте между ахейцами и троянцами он выступал на стороне последних. Восточное происхождение Аполлона явствует из сходства его культовых статуэток с изображениями бога-воителя в сирийско-палестинском регионе. Но в образ этого пришельца с востока, бесспорно, вошли черты местного племенного бога-волка. Гермес был первоначально божеством догреческого населения Балканского полуострова и западного побережья Малой Азии – пеласгов. Помимо влияния других, более древних религий на формировании образов олимпийских богов сказались также особенности общественно-политической истории Греции. Зависимость облика того или иного бога от общественно-экономического бытия наиболее очевидна на примерах таких богов, как Аполлон и Дионис. Аполлон в гомеровской религии – страж созданного богами порядка в природе и человеческом коллективе, охранитель достигнутого аристократией господствующего положения в обществе, покровитель меры во всем, в том числе и в искусстве.
Напротив, Дионис – бог вина, освобождающего от скованности и общепринятых правил, бог буйного веселья, дарующий радость тем, кто был ее лишен, и прежде всего людям физического труда, бог крестьянства гористой Греции, где землями, пригодными для землепашества, обладали одни аристократы, а на мелких неудобных участках можно было разводить оливы и виноград, бог-страдалец, рожденный смертной женщиной и испытавший уже в младенчестве муки и погибший в муках, чтобы возродиться в человеке. Родственные отношения между богами, обрисовываемые мифом, могли объясняться не только их общим происхождением и совместным вхождением в греческий пантеон, но и близостью социальных функций. Аполлон и Артемида, считавшиеся единоутробными близнецами, объединены присущей аристократии воинственностью. Война и охота (в период утраты последней хозяйственного значения) были привилегией аристократов.
Об олимпийских богах мы узнаем от эпических поэтов, создателей «гомеровских» и иных гимнов, историков, драматургов, систематизаторов мифов (мифографов): образы богов и богинь переплавляются в горниле творческих талантов и приобретают черты господствовавших в разные эпохи древнего мира философских представлений. Зевс Гомера – это далеко не то же самое, что Зевс Гесиода, Пиндара, Геродота, не говоря уже о Зевсе Платона, сознательно стремившегося к философской модернизации образов олимпийцев. Таким образом, неизменность и разграниченность функций богов не более чем условность.
Образы олимпийских богов зыбки и неуловимы, как Протей. Они живут вместе со своими почитателями, обогащаясь их фантазией и интеллектом. Живут и умирают, вопреки вере в их бессмертие. Появившийся в I в. н. э. миф о гибели великого Пана поразительным образом донес до нас предчувствие неизбежности крушения Олимпа как средоточия духовных ценностей средиземноморской цивилизации. Олимпийские боги на заре своей истории справились с титанами и гигантами, упрятав их в земные недра; они устояли в соперничестве с богами восточного происхождения, потеснившись и уделив им место на Олимпе. Но в век зарождения христианства им угрожала совершенно иная система отношений человека и бога. Боги Олимпа привыкли властвовать над людьми, вмешиваться в их жизнь и пользоваться их дарами, приносимыми перед храмами и домашними алтарями.
Христианство открыло для себя и для всего человечества новый Олимп не где-то в небесных сферах, а в глубине каждой души, преобразовав ее в огнедышащий вулкан веры. Бога стали носить в себе. Это был один Бог на всех, лишенный олимпийской красоты и разнообразия, умерший на кресте позорной рабской смертью, но возродившийся, сильный человеческими страстями и слабостями. И он, бросив вызов империи и ее бездушным владыкам, объединил смертных в их ненависти ко всему, что было связано с ней, в том числе и к Олимпу, который был забросан комьями грязи, злобы и презрения. И покинули боги Олимп так тихо, что этого никто не заметил. И даже место, где они обитали, было забыто. Храмы обезобразили, превратив в церкви, в ярости разбили великолепные статуи, сбили резцом посвятительные надписи. Если и вспоминали их имена, то только для того, чтобы предать анафеме как демонов. Гибли древние библиотеки – последние прибежища муз. Горели рукописи, погружая обитаемый мир во мрак невежества и нетерпимости, предвещая, что пламя дойдет и до людей.
Но богиня памяти Мнемосина, мать муз, бессмертна, потому что жила она не на Олимпе, а среди людей, и не позволила она забыть Гомера, Гесиода, Эсхила, Пиндара. И настало время, когда из их полуизъеденных мышами манускриптов открылась запретная красота греческих преданий о богах. Ее восприняло общество, официально провозглашенным идеалом которого было страдание, воздержание плоти во имя Духа Святого. Возрожденные в сознании образованных европейцев, олимпийские боги стали духами радости, красоты, полноты чувств. Они были очищены от культа, не имели храмов и жрецов, не требовали материальных жертв, но им воздвигали невидимые храмы, жертвовали лучшие порывы души. Яркостью красок и совершенством форм на картинах художников XV-XVI вв. олимпийские боги открывали новый мир, оказавшийся хорошо забытым античным миром. Так олимпийские боги вернулись в современный мир и продолжают в нем жить, ни в чем не препятствуя людям и обогащая их красотой, доблестью, душевной свободой, любовью к жизни.
Олимп
С тех пор как люди вообразили, что, кроме духов, живущих по соседству – в очаге, деревьях, реках и могилах предков, над ними властвуют могущественные боги, они стали подыскивать для богов достойное обиталище. Египтяне, населявшие плоскую, как ладонь, долину Нила, так и не нашли для своих богов общего жилища и говорили о месте их обитания очень неопределенно. Жителям горных стран было в этом отношении легче. Они предоставляли богам самую высокую гору. Так поступили древние индийцы, поместившие своих богов на крутохолмую гору Меру, не доступную для смертных даже в мыслях.
Греки отдали своим богам Олимп, названный Гомером «многовершинным». Можно было бы понимать этот эпитет в том смысле, что Олимп мыслился состоящим из двух или нескольких вершин. Но на современной фотографии Олимп производит впечатление нагромождения скал, и, очевидно, такая же картина представала и древним наблюдателям. Возможно, разгадку эпитета «многовершинный» дает наличие в разных частях Балканского полуострова, в Малой Азии и на острове Лесбосе шестнадцати гор, имеющих название Олимп.
Первоначально Олимп (неизвестно какой) занимали змееподобный титан Офион и его супруга океанида Эвринома. Место это полюбилось Крону и Рее, и они его заняли, выдворив Офиона и Эвриному, нашедших убежище в океане. Крона и Рею изгнал с Олимпа Зевс.
Жилось богам беззаботно и весело. Врата Олимпа охраняли девственные богини времени оры. Ни зверь, ни человек не могли туда забрести. Собираясь вместе, боги и богини беспечно пировали, наслаждаясь амброзией, возвращавшей силы и дающей бессмертие. Жажду они утоляли благовонным нектаром. Нектар и амброзию разносил богам и богиням юный красавец Ганимед. Не было на Олимпе недостатка и в развлечениях. Чтобы усладить слух и зрение небожителей, белоногие хариты, богини вечной радости, взявшись за руки, вели хороводы. Иногда за кифару брался сам Аполлон, и ему согласно подпевали все девять муз.
Если надоедали музыка, песни и танцы, можно было с высоты Олимпа взглянуть на землю. Самым увлекательным зрелищем была для богов война, разгоравшаяся то здесь, то там. У обитателей Олимпа были свои любимцы. Одни сочувствовали грекам, другие троянцам. Иногда, видя, что подопечных теснят, то один, то другой бог покидал место наблюдения и, спустившись на землю, вступал в бой. Входя в раж, сражающиеся не видели разницы между смертными и небожителями. И порой приходилось богам пускаться в бегство, зажимая ладонями льющуюся потоками бесцветную благоуханную кровь.
Впоследствии, когда люди античного мира узнали больше о вселенной, под Олимпом они стали понимать не одну гору, а все небо. Считалось, что Олимп охватывает землю, подобно своду, и по нему странствуют Солнце, Луна и Звезды. Когда Солнце находилось в зените, говорили, что оно – на вершине Олимпа. Думали, что вечером, когда оно проходит через западные ворота, Олимп, т. е. небо, закрывается, а утром его открывает богиня зари Эос.
Посейдон
Быстролетящих и меднокопытых коней златогривых
Впряг в колесницу, одетый в доспехи свои золотые,
Гикнул, и кони помчались, как вихрь, над волнами морскими.
Чудища, всплыв из пучин, в нем охотно владыку признали .
Гомер (пер. В. Жуковского)
Каждого, кто во времена расцвета греческих городов-государств посещал храм Зевса в Додоне, встречала надпись: «Зевс был, Зевс есть, Зевс будет». Между тем, согласно рассказу Гесиода, Зевс был богом третьего поколения, и до него миром правили другие боги. Но даже если считать предшественников Зевса ненастоящими богами, то и в поколении сыновей Крона Зевс не был первым. Первым был Посейдон, как это явствует из самих мифов и из недавно прочтенных памятников греческой письменности II тыс. до н. э.
Во времена Троянской войны и более ранней войны «Семерых против Фив» главным богом был По-се-да-о, в котором мы без труда узнаем Посейдона [78]. Следовательно, не Зевс, а Посейдон был первым небесным супругом Земли и ее владыкой. О связи с Землей свидетельствуют и эпитеты Фитальмий (Производящий), Эпогисей и Гееох (Землеколебатель). И если первый из них практически рано ушел в прошлое, то и в новой ипостаси Посейдона продолжали называть Землеколебателем.
Бог этот почитался предками греков и других индоевропейских народов, когда они жили в степях и море было для них враждебной стихией. От той отдаленной эпохи Посейдон сохранил особую близость к коню, четвероногому другу кочевника. Возможно, Посейдон первоначально мыслился в образе коня, на что указывает и один из его эпитетов – Гипний (Конный). В древнейшем своем облике Посейдон связан с демоном плодородия, которого почитатели как на Балканском полуострове, так и в Малой Азии представляли себе в облике белого коня. Впоследствии, когда он уже стал богом морей, ему приносили в жертву белых коней.
В легенде о преследовании Посейдоном Деметры, морской владыка овладел ею, приняв облик жеребца, когда она, увидев табун лошадей, превратилась в кобылицу. Он считался отцом белого небесного коня Пегаса, унаследовавшего дар высекать из земли источники. Посейдона называли родителем и других фантастических существ, имеющих конский облик, – от пасущихся на лугах кентавров до коня Арейона, рожденного от связи Посейдона с Деметрой.
Как бог-конь Посейдон считался покровителем бега коней. В его честь на Истмийском перешейке и в Немее (Пелопоннес) устраивались общегреческие конные состязания – знаменитые Истмийские и немейские игры [79]. Перед их началом, сдерживая нетерпеливых коней, возницы призывали Посейдона и молили его об успехе.
Оттеснение Посейдона в море и вооружение его трезубцем может быть прослежено по ряду мифов, прежде всего по мифу о соперничестве между Посейдоном и Афиной за обладание Аттикой. Афина выиграла спор, поскольку дала Аттике оливковое дерево, а Посейдон смог лишь выбить бесполезный соленый источник. Состязание бессмысленно, если Посейдон был уже к тому времени владыкой соленых вод. Если это был источник пресной воды, что вполне естественно для владыки земли и неба с его подземными водами и дождями, то, вероятно, существовал другой вариант мифа, в котором Посейдон давал Аттике столь необходимую ей пресную воду, как это было в Арголиде.
Но оставим «археологию» Олимпа и остановимся на том Посейдоне, который известен Гомеру как «синекудрый» и властвует над одними солеными водами. Ему мало дела до Олимпа, и обитает он на дне моря в великолепном дворце вместе с супругой Амфитритой, также, под стать ему, синеокой и вечношумящей. Амфитрита известна Гесиоду как одна из пятидесяти дочерей Нерея, однако по другой версии она океанида, дочь Океана и Тефиды, что по рангу более соответствует высокому положению Посейдона, которому не к лицу иметь тестем какого- то старца и целую кучу бедных родственниц.
Увидел Посейдон Амфитриту плещущейся вместе с подругами у острова Наксоса и долго любовался ею, пока не решил объясниться. Стыдливая морская дева, уйдя на глубину, поплыла к Атланту, стерегущему вход в Океан. Долго искал беглянку посланный за нею дельфин, а отыскав, доставил на спине к своему владыке. И стала Амфитрита для бога морей тем же, что Гера для Зевса и Персефона для Аида.
Превратившись в бога морей, Посейдон оттесняет его прежних владык – морских старцев. Протею доверяется пасти принадлежащие Посейдону несметные стада тюленей. Главк одним из вариантов мифа превращен в сына нового повелителя морей, нереиды вместе с тритонами составили его торжественную свиту, а тот Тритон, который успел отделиться от собратьев и обосноваться в Капаидском озере в Беотии, был отнесен к числу сыновей Посейдона и получил во владение озеро Тритониду в Ливии.
В рассказах Гомера о Посейдоне как владыке морей сохранились следы его былого господствующего положения как бога Неба и супруга Земли. Он считает себя равным Зевсу:
Посейдон участвует в мятеже против Зевса, не признает решения олимпийцев о возвращении на родину скитальца Одиссея и губит других героев, угодных олимпийским богам.
Как и Зевс, Посейдон имеет наряду с законной супругой множество возлюбленных – морских и земных дев и считается божественным отцом целого ряда героев, не уступая в этом брату. Среди них герой Афин Тесей, фессалийский герой Пелий и его брат-близнец Нелей, ставший героем Элиды и отцом мудрого Нестора, жестокий царь бебриков Амик, царь лестригонов Ламос, отец Паламеда Навплий, коринфские герои Скирон, превращенный афинской мифологической традицией в разбойника, и Беллерофонт, которого, впрочем, часто считали внуком, а не сыном Посейдона. Обилие порожденных им существ со звериными чертами и просто чудовищ и их необузданность дополняют архаический облик Посейдона. Наиболее известны среди первых – кони Арейон, Пегас и его брат Хрисаор, также мыслившийся крылатым, – отец трехглавого Гериона и, согласно некоторым мифографам, Ехидны, среди чудовищ и великанов – охотник Орион, киклоп Полифем.
Зевс
Одолев титанов, гигантов и Тифона, оттеснив брата Посейдона, Зевс [81] обрел власть над землей и небом. Ему подчинились боги и люди, признав «дарователем жизни», защитником и спасителем, основателем городов, помощником воинов [82]. Но он не всемогущ, ибо выше его судьба, и ему приходилось узнавать ее приговоры, обращаясь к жребию или помощи других богов. Так, по совету Геи он проглатывает свою первую супругу, мудрую Метиду, опасаясь, что от нее родится сын, превосходящий его по силе и уму. Полюбившуюся ему Фетиду Зевс отдал в жены смертному герою Пелею, поскольку ей было предначертано родить сына, более могущественного, чем отец.
Когда женой Зевса становится Фемида, в мире устанавливается неизменный порядок, поддерживаемый их дочерьми орами, богинями времен года. Хариты, шесть дочерей Зевса от океаниды Эвриномы, вносят в мир радость и изящество. Своим сестрам, рожденным, как и он, от брачного союза Крона и Реи, Зевс дает различные поручения. Старшей, Гестии, доверяет охранять неугасимый огонь во всяком очаге, который не должен никогда гаснуть. Деметре вручает плодородие полей и садов. Младшую из сестер, Геру, он берет в жены, поручив ей покровительство супружеству и семье. Распределяет он обязанности и среди своего рожденного от богинь потомства, и об устройстве жизни на Олимпе проявляет заботу. Узрев однажды с высоты красоту Ганимеда, юного сына троянского царя Троса, он то ли посылает за ним своего орла [83], то ли сам принимает облик этой царственной птицы, чтобы унести Ганимеда на Олимп, где тот становится виночерпием, Тросу же в возмещение за утрату дарит упряжку бессмертных коней.
Казалось бы, Зевс предусмотрел все, чтобы установленный им порядок был вечен и незыблем. Но то и дело появляются недовольные и соперники. Зевсу приходится постоянно прибегать к старому и испытанному оружию всех небесных властителей мира – громам и молниям, карая ими непокорных. Немало забот доставляет владыке Олимпа род человеческий, постоянно нарушающий его установления. Людей, чрезмерно расплодившихся и занявших всю землю, уже не усмирить молниями, и Зевс прибегает к более суровым мерам – к массовым истреблениям.
Зевс и Европа
Если верить мифам, могущественному Зевсу не сидится на Олимпе. И он постоянно спускается на землю, чтобы встретиться с приглянувшимися ему нимфами и смертными женами. Честолюбивые земные правители, желая пользоваться уважением своих подданных, сочинили множество историй, будто их бабушек и прабабушек тайно посещал сам Зевс [84]. Наиболее известная из этих историй сделала возлюбленной Зевса прекрасную финикиянку Европу [85].
Однажды, когда Европа, дочь царя Сидона Агенора, гуляла со своими подругами на берегу моря, играя и собирая цветы, неведомо откуда появился ослепительно белый бык с рогами, загнутыми в виде полумесяца. Кажется, его привлекли забавы девушек, и он сам готов с ними поиграть. Мирно помахивая хвостом, он подходит к Европе и подставляет ей свою широкую спину. Ничего не подозревая, дева усаживается на спину мирного животного. Но бык внезапно становится бешеным. Его ласковые, любопытные глаза наливаются кровью, и он стремительно бросается в волны. Европе не остается ничего другого, как крепко держаться за рога.
В открытом море, с появлением дельфинов и других морских тварей, поднявшихся со дна, чтобы приветствовать и сопровождать быка, у Европы не осталось ни малейшего сомнения, что облик ее похитителя принял бог. Но какой?
В отцовском доме она видела множество гостей из заморских стран, посещавших Сидон по торговым делам, и научилась различать по одеждам ассирийца от египтянина, египтянина от ливийца, ливийца от обитателя богатого острова Кефтиу (Крита). «Очевидно, и боги одеваются так, как их почитатели? – думала девушка. – И не потому ли этот хитрый бог принял облик быка, чтобы отец, узнав от подруг, кто меня похитил, не догадался, где искать?»
Она с силой схватила клок шерсти, надеясь, что под ним скрывается какая-нибудь из знакомых ей одежд. Но шерсть была плотной, и в ладони осталось лишь несколько волосков, золотившихся на солнце. Бык повернул голову, и Европа не уловила в его огромных, светлых от морской синевы глазах ярости. Они стали почти человеческими и напомнили ей глаза юноши-простолюдина, приходившего на берег моря и издали молча смотревшего на нее долгим взглядом.
Вдали показался гористый берег. Бык стал плыть быстрее, словно чувствуя за спиной погоню. Но море опустело. Морские твари отстали, не в силах плыть с быком наравне.
«Нет, это не Египет, – думала девушка. – Отец рассказывал, что берег у места впадения Нила в море плоский, как ладонь, поросший во многих местах камышом. Значит, это остров? Но какой? Мало ли в море, простирающемся до столпов Мелькарта, островов, к которым захотел бы пристать бык?»
Бык выбрался на берег и, дав Европе спуститься, отряхнулся. Ослепленная градом холодных брызг, девушка стала вытирать лицо ладонями, когда же отняла их, то увидела, что на месте быка стоит юноша с узкой, осиной талией и широкими плечами. На голове у него диадема, которую носят только на Кефтиу.
«Бог Кефтиу!» – сообразила она в то мгновение, когда юноша подхватил ее и с быстротой молнии повлек в видневшееся в скалах черное отверстие пещеры.
Поделиться книгой: