Война за империю

Шанов сел на кровати, окинул взглядом комнату. Да, новое жилище куда комфортнее предыдущего. День начался. Начался непозволительно поздно, но сегодняшнее утро было отдано специально под переезд и обустройство на новом месте, на службе его ждали только к трем часам.

Подъем, осторожный, без рывков и молодецкой удали. Затем несколько шагов по комнате, от одной стены к другой. Шанов выслеживал собственное самочувствие, как охотник добычу, но все было как обычно, то есть вполне нормально. Скверные симптомы, навещавшие его уже дважды, никак себя не проявляли. Зато, будто перехватывая эстафету, отозвались давние раны, на разные голоса напоминая о себе хозяину. Особенно рука.

— Советская власть, ГОЭЛРО и гири — вот, что спасет нас, — пробормотал Шанов привычную шутку, начиная утреннюю гимнастику. Глубокая, но осторожная разминка и разогрев мышц надежно заглушили привычное нытье старых увечий. Перехватывая поудобнее двухпудовку, спортсмен мимолетно сделал зарубку на память — повесить турник и поискать борцовский мешок, благо, размеры новой квартиры позволяют.

Спорт не подвел. Взбодрившийся и раскрасневшийся, чувствуя, как горячая кровь вымывает из тела остатки боли, Шанов пошел в туалетную комнату.

Наталья не без основания считала, что если ей в чем-то и повезло, так это с жилищем.

Дом был типичной новостройкой рубежа десятилетий, так называемой 'второй архитектурной волны', когда первый жилищный аврал слегка спал, и от чисто коммунального строительства начали постепенно отходить в сторону смешанного. Типовая шестиэтажная восьмигранная башня-карандаш с двором-колодцем, была построена по американской методике так называемых 'модулей'. Каждый отдельный 'модуль' был рассчитан на две семьи и состоял из общего коридора, четырех сдвоенных комнаток и общих санузла с кухней. Самое главное, их строили быстро и достаточно много, даже сейчас, несмотря на военное время. По слухам, в скором времени ожидался переход к еще более простому и массовому 'третьему проекту' — четырехэтажным 'моноблокам' с полностью отдельными квартирами, но все это было делом будущего.

Наталья всеми силами старалась превратить маленькое жилье в уютный и милый приют, украшая его цветами, небольшими вышивками и прочими милыми женскому сердцу мелочами.

Утро прыгало по комнате солнечными зайчиками, стучалось в окно воробьиным чириканием и шумом проснувшегося города. Сегодня у женщины был выходной день. Сын Аркадий сам проснулся, собрался и ушел в школу, можно было поспать подольше. Но ее разбудили, причем очень необычным образом.

За стеной лилась вода, кто-то шумно умывался, плескаясь и негромко напевая.

Взоры всех людей, кто живёт трудом своим,

Приковал СССР. Шепчут: 'И мы победим!'

Коммунизма идеи зовут за собой

И китайца, и немца. 'Буржуев долой!'

Большевик Сталин правит твёрдой рукой.

'Пятилетку в три года!' — вот лозунг какой.

Несмотря на разруху, совершим мы рывок.

И крестьянин вчерашний встаёт за станок.

Даёшь Магнитку, даёшь Волховстрой!

Впереди только высь, нам не ведом покой.

Даёшь Волго-Дон, даёшь Сталинград!

И каждый своей сопричастности рад.

Даёшь Уралмаш, даёшь ДнепроГЭС!

До самого неба запустим экспресс.

Голос был довольно приятный, мужественный баритон, но вот на ухо певцу наступил большой, косолапый медведь. Кроме того, у него было плохо с переходом к высоким нотам и, стараясь вытянуть особо душевную строку, певец иногда срывался на фальцет. Умывался он довольно долго, затем шум воды смолк. Босые ноги или легкие тапочки бодро прошлепали по коридору, снова стукнула дверь. Наталье вспомнился ночной поход, неожиданная встреча и новый сосед. Ой, как невежливо получилось, даже имя не спросила… Надо идти знакомиться. И завтракать.

Они столкнулись в коридорчике, одновременно открыв двери комнат. Он с некоторым изумлением взглянул на нее, слегка приподняв бровь.

— Доброе утро. Извините, я, наверное, побеспокоил вас. Думал, что никого нет дома, будний день. И я слышал, как кто-то уходил утром.

— Это был сын. Он третьеклассник, — пояснила женщина. — А у меня сегодня выходной…

— А-а-а, — понимающе кивнул он. — Тогда давайте знакомиться. Я — тов… Шанов. Боемир Ефимович Шанов.

— Наталья. Коновалова.

— Приятно познакомиться. Теперь извините, дела утренние. Совершенно не ждут.

— Да, да, конечно…

Держа на весу авоську с продуктами, сосед прошествовал на кухню, она последовала за ним.

Кухни во 'втором проекте' были на удивление большими. Нашлось место для титана, питающего теплой водой санузел и кухонную раковину, а также для довольно большого стола, нескольких шкафчиков и новинки прогресса — двухконфорочной газовой плиты. Такие стали ставить в жилые дома лишь год назад. Планировалось в ближайшее время охватить газификацией большую часть жилого фонда, но война властно вмешалась в гражданскую жизнь.

Аркадий позаботился о маме и здесь, на столе стоял заботливо прикрытый салфеткой стакан еще теплого чая, на маленьком блюдечке — бутерброд с маслом.

— У вас хороший и заботливый сын, — заметил Шанов, зажигая газовый огонь. Мужчина деловито доставал на свет чугунную сковородку без ручки, несколько яиц, кусок сала, завернутый в газету. Скоро мелко порубленные кусочки сала зашкворчали на сковороде. Шанов методично разбивал яйца ножом, больше похожим на уменьшенный мясницкий тесак.

— Хотите присоединиться? — неожиданно спросил он, в пол-оборота к ней.

— Нет, спасибо.

— Приятного аппетита.

Плавно завязался разговор ни о чем. О погоде, о способах приготовления яиц и прочих пустяках — беседа из тех, которыми занимают время вежливые, но не слишком хорошо знакомые люди.

Шанов продолжил кулинарное колдовство, посыпая яичницу странными порошками из глиняных горшочков, на вид очень старых и экзотических. Потом с аппетитом начал ее уплетать. Наталья пила чай, исподволь оценивая нового соседа. Он был немного ниже среднего роста, но с жилистой фигурой спортсмена. Женский взгляд Натальи отметил белую рубашку с очень короткими рукавами и темно-коричневые штаны на завязках, такие носили лет двадцать назад. И то, и другое достаточно старое, почти ветхое. Похоже, Шанову не было совершенно никакого дела ни до моды, ни до женского внимания… последняя мысль отозвалась в ее сердце едва заметным уколом. Шанов был бы похож на оборванца, если бы не идеальная чистота одежды и следы тщательной починки, сделанной мужской рукой — на это указывали ровные, но слишком крупные стежки.

Коротко стриженые волосы, но не чисто военный 'ежик'. Цвет неопределенный, с серым отливом, похож на преждевременную равномерную седину. Немного позади левого уха среди волос пролегла голая полоска длинного неровного шрама, идущего почти по всему затылку. Лицо ничем не примечательное, узкое, скуластое. Высокий лоб, глубоко прорезанный тремя вертикальными морщинами, тонкие, бледные, но хорошо очерченные губы. Выделялся взгляд — с легким прищуром на левый глаз, очень цепкий и внимательный. Возраст определить было сложно, Шанову равно можно было дать и лет тридцать, и все пятьдесят. Не то преждевременно состарившийся, не то хорошо сохранившийся. Медицинский опыт Натальи склонялся к первому.

Еще у Шанова была очень странная манера общения. Он говорил неизменно ровно, проявляя эмоции с крайней скупостью. Улыбался редко, самыми краешками губ, при неподвижном лице. Скорее даже не улыбался, а обозначал видимость улыбки. И время от времени неожиданно делал паузы на одну-две секунды, словно оценивая на внутренних весах — о чем стоит сказать, а о чем умолчать. О себе не говорил вообще, ограничившись определением 'небольшой служащий'. Впрочем, даже если бы он не оговорился в самом начале разговора, оборвав себя на слове 'товарищ', у Шанова прямо-таки на лбу было написано: 'военный'. Это читалось в выправке, прямой как доска осанке, в несуетливом властном достоинстве, облегающем Шанова будто невидимый плащ. Наталья была наблюдательна, многолетнюю привычку командовать и подчиняться она вычисляла с первого взгляда. Еще сосед очень характерно ел, не жадно, но быстро, низко наклонившись над сковородкой, как бы закрывая ее собой от ветра и дождя

— У вас было ранение правой руки? — спросила Наталья, проверяя догадку

Он аккуратно положил вилку и прямо посмотрел на женщину. Она никак не могла понять, какого цвета у него глаза, не то карие, не то угольно черные, они словно переливались оттенками темного, в зависимости от настроения и света.

— С чего вы взяли? — довольно резко спросил он в ответ. Плечи слегка напряглись, голова чуть опустилась.

— Немного неестественно держите кисть, движения скованные, — против воли она привычно взяла тон профессионального медика. — Я врач, хирург-травматолог. Помимо прочего специализируюсь на огнестрельных ранениях и минно-взрывных травмах. У вас было повреждение правого предплечья и лучезапястного сустава, тяжелое, скорее всего с раздроблением. Довольно давно. Лечили очень хорошо, но такое всегда оставляет след.

Шанов слегка расслабился.

— Да, у меня было… была тяжелая… травма. Лет… да, около десяти лет назад. Иногда болит и мешает, особенно в такую погоду.

Его вилка проскребла по дну сковородки, собирая остатки завтрака.

— Ну что же, можно сказать, что мы познакомились. К сожалению, мне пора.

Особого сожаления в его голосе не слышалось. Шанов резко встал, размашистым движением прихватил сковородку. Посуду он мыл так же, как и ел — быстро, но без спешки, аккуратными точными движениями. Закончив, не оборачиваясь, ушел. Наталья допила чай, обдумывая то, что узнала о соседе за это короткое утро.

Наверняка военный. Судя по манере общения — офицер, причем достаточно высокого полета, но не 'кабинетный'. На руках нет характерного следа въевшихся горюче-смазочных, значит не из мехвойск. Был ранен. Занимается физкультурными упражнениями или много времени проводит за тяжелой работой. И определенно связан с какими-то немалыми секретами, ей и ранее приходилось общаться с людьми, опутанными разнообразными подписками, но у Шанова постоянный самоконтроль и взвешивание всякого слова превосходили всякую меру. Обычные 'труженики войны' ведут себя несколько по-иному, без параноидального самоконтроля.

Очень, очень интересный человек, буквально сотканный из контрастов.

И как-то немного, самую малость грустно становилось оттого, что он ушел, не обернувшись и не сказав хотя бы 'до свидания' …

* * *

В то время как полковник Шанов знакомился с новой соседкой, несколькими тысячами километров южнее и западнее происходили значительно более масштабные события. И в отличие от знакомства мужчины и женщины, касающегося лишь их самих, баталия в Средиземном море обещала повлиять на весь мир, значительно изменив баланс сил в конфликте континентального социализма и островного империализма.

Захват немцами Мальты, уже после окончания собственно европейских сражений, стал лебединой песнью парашютно-десантных войск германской Социальной Республики. Хотя десантный корпус полег почти в полном составе, итог окупал все потери, позволяя если не запереть Средиземноморье для англичан, то, по крайней мере, очень сильно осложнить им жизнь. Этот остров был словно самим богом предназначен для размещения авиации, и одно время даже казалось, что теперь английские транспорты станут ходить в Метрополию длинным маршрутом, огибая Африку, вместо пути через Суэцкий канал и Гибралтарский пролив. Однако немцы не приняли во внимание, что быстро взятое может быть так же быстро потеряно. А так же слишком рано списали со счетов британский флот.

Операция готовилась столь стремительно и в обстановке такой секретности, что даже не имела собственного названия, все планировалось буквально по ходу и, что называется 'на живую нитку'. Адмирал Эндрю Браун Каннингем собрал сливки Средиземноморского флота и бросил их в классический десант. Выжимая все возможное из ходовых установок, к Мальте двинулись линкоры 'Худ', 'Вэлиент' и 'Резолюшн', авианосец 'Арк Ройал', два крейсера и полтора десятка эсминцев. За ними шли быстроходные транспорты 'Бреконшир' с самоходными тендерами, под завязку забитыми пехотой почти без тяжелого вооружения, но с боевым духом, как у шотландских горцев при Балаклаве.

Если бы немецкая разведка оказалась чуть расторопнее; если бы захватчики немного выше оценивали способности англичан к творческой импровизации; если бы аэродромные площадки были введены в работу хотя бы на два-три дня раньше; если бы основной радар оказался установлен более удачно относительно окружающих гор и давал сигналы с меньшим опозданием… Этих 'если бы' оказалось много, но все они имели одну причину — эйфория от предыдущего грандиозного успеха.

Немцы опоздали, и стальная армада соединения Каннингема обрушилась на Мальту.

Формально у захватчиков был сильный авиационный кулак, способный сорвать атаку англичан. Но переброшенные на остров истребители и пикировщики не имели опыта слаженных, последовательных налетов на сильные флотские группировки при жесточайшем цейтноте. Одно дело — громить торговые караваны, ломая сопротивление эскорта при собственном численном превосходстве. Другое — пытаться затормозить бронированного Левиафана, возникшего буквально из воздуха, идущего напролом. В тот час, когда Шанов и Наталья вели неспешную, добрососедскую беседу за завтраком, английские линкоры уже выбрасывали тонны стали и взрывчатки на известняковые скалы острова, а тендеры с пехотой подходили к берегу.

Немцам не хватило часа, может быть двух, чтобы вовремя сориентироваться и организовать воздушный 'конвейер' с последовательными налетами, идущими волна за волной. И эти часы стоили им Мальты.

Глава 7

Солнечный диск светился последними лучами, неспешно прячась за горизонт. Быстро темнело. Спальня погружалась во мрак.

Рузвельт сидел недвижимо в своем кресле, в пол-оборота к окну, устремив взгляд куда-то в бесконечность. Лишь пижама слегка приподнималась на груди при вдохе. Анна Элеонора Рузвельт также не спешила отходить ко сну. Это была давняя-давняя традиция — после серьезных дел и совещаний муж всегда делился соображениями. Он не должен был делать этого, никогда и ни при каких обстоятельствах. Государственным секретам следовало оставаться запертыми в стенах кабинетов, и никак не обговариваться в супружеской спальне. Но Франклин Рузвельт не обращал внимания на эти правила. Он игнорировал их ради единственного человека, который оставался рядом во всех жизненных испытаниях. В пользу той, кто дала ему разумных советов больше, чем многие государственные мужи.

Впрочем, строго говоря, Элеонора крайне редко что-либо действительно советовала напрямую. Обычно она просто очень внимательно слушала и временами задавала вопросы, но как-то так получалось, что ее краткие и проницательные замечания раскрывали проблемы с совершено иной стороны, подсказывали неожиданные решения. Наконец, неспешный разговор в конце рабочего дня сам по себе успокаивал и облегчал душу.

Молчание затягивалось. Наконец, вице-президент глубоко, очень глубоко вздохнул и слегка потянулся. Черты лица еще больше заострились, кожа в неверном свете лампы приобрела бледно-восковой оттенок.

— Не волнуйся, я еще вполне крепкий старик, — неожиданно тепло улыбнулся Рузвельт жене, перехватив ее обеспокоенный взгляд.

— Ты плохо выглядишь… Слишком много работы, — произнесла она, с заботой в голосе.

Рузвельт развернул на месте каталку. Скрип колес утонул в мягком ворсе ковра. Вице-президент подъехал к кровати, но укладываться не спешил. Несколько мгновений Франклин с хитроватым прищуром смотрел на жену.

— Как тебе последние новости?

Это уже было открытым приглашением к беседе.

— Последние события, несомненно… познавательны и любопытны, — ответила Элеонора.

Самым главным и самым сложным было направить мысль мужа в нужное русло, но не тормозить его мысль. Легкой заинтересованности оказывалось вполне достаточно.

— Еще бы, — фыркнул, уже не сдерживаясь, Рузвельт, — Пожалуй, никогда еще мне не было так интересно жить! Черт возьми, я добропорядочный христианин и дорожу бессмертной душой. Но иногда кажется, что предложи Враг рода человеческого еще лет двадцать жизни и я мог бы…

Мгновенная тень промелькнула по его лицу, голос слегка дрогнул на последних словах. Тема здоровья вице-президента была болезненной и запретной. Оно и раньше было далеко от безупречного, теперь же Франклин буквально чувствовал, как смерть с каждым прожитым месяцем подкрадывается все ближе и ближе. По словам врачей, спокойный образ жизни и отход от всяческих дел могли бы дать ему лет пять, может, немного больше. Но вице-президент, как и раньше, вставал засветло и работал, работал, работал. Чувствуя, как жизнь покидает его с каждым часом, с каждым подписанным документом, с каждым совещанием, закончившимся за полночь…

Элеонора села на постели и нежно накрыла его ладонь своей.

— Нет, дорогая, все в порядке.

Он солгал, и они оба это знали, но не показали виду. Как обычно. Но это 'обычно' в последнее время происходило слишком часто.

— Все хорошо, все в порядке, — повторил он снова, и было неясно, утешал ли Франклин ее или убеждал себя. — Мне еще рано скрипеть костями на тот свет. Слишком интересные события произойдут в ближайшее время. Я не могу отказать себе в удовольствии присутствовать. И обязательно — деятельно поучаствовать.

Он посмотрел в потолок задумчивым взором, скользнул взглядом по стенкам комнаты обтянутым синими обоями — предмет раздора в семье. Элеонора считала, что синий не полезен, отягощая сон, а самому Франклину такой цвет нравился. Свой кабинет он так же указал обставить в соответствующем тоне, после чего выражение 'синий кабинет' стало нарицательным, описывая в целом официальную оппозицию президенту Ходсону.

— Советский посол имел личную беду с нашим достопочтенным президентом, — задумчиво вымолвил Рузвельт. — Конечно, Василевскому не хватает лоска потомственного дипломата, сказываются происхождение и военная служба. Но он был весьма убедителен и изощрен в формулировках. Все по делу, ничего лишнего, и можно даже публиковать его слова в газетах, придраться не к чему.

Он немного помолчал и подытожил:

— Да, советская дипломатия определенно набралась лоска и стиля… Но на содержание эта мишура никак не влияет. Учитывая нездоровую страсть большевиков к порядку, дисциплине и регламентации, можно сказать, что устами своих посредников с нами говорил Дядюшка Джозеф. И он весьма настойчиво интересовался, что намерена делать Америка, если коммунисты решат, по выражению одного молодого человека, побрить британского льва, и процедура затянется.

Элеонор сложила руки на груди совершенно мужским движением и спросила:

— Их так волнует наша позиция?

— Два субъекта, два вектора движения, — задумчиво и непонятно отозвался вице-президент.

Элеонора поправила подушки, устроилась поудобнее.

— Дорогой, ты не мог бы спуститься на землю?

— А, да, — Рузвельт и в самом деле будто очнулся от грез. — Видишь ли… в любой запутанной игре всегда есть точка равновесия. Момент, когда можно приложить совсем незначительное усилие, чтобы необратимо изменить мир и историю. И всегда есть субъект, который может это усилие применить. Сейчас наступил как раз такой момент, точнее их будет два, один за другим. И субъекта тоже два.

— И мы — номер один? Америка?

— Да. Мы как магнит для всей мировой и европейской политики — находимся на расстоянии, но оказываем влияние на любое решение. Слово филадельфийской швеи сейчас стоит очень дорого… Даже заявление о нейтралитете будет выступлением в пользу одной из сторон. И судя по всему, Ходсон уже принял решение. Он позволит коммунистам взяться за бритву…

Рузвельт безрадостно усмехнулся.

— Все упирается в торговлю. Ходсон и его коллеги рассуждают практично. Англия — соперник. Коммунисты — ответственные и платежеспособные покупатели. Английские манипуляции ведут к затягиванию военных действий и сокращению торговли с континентом. Коммунисты готовы покупать и дальше. Соответственно, нужно дать красным возможность как можно быстрее разобраться с блокадой и вернуть былые торговые обороты. Главное, чтобы Шетцинг и Сталин не затягивали и решили английскую проблему как можно скорее. На этом еще можно будет даже заработать, потому что крушение Англии так или иначе взломает ее колониальные рынки, защищенные протекционизмом.

— Звучит действительно весьма… практично.

— Да — еще более мрачно усмехнулся вице-президент. — Ходсон умен, дальновиден, просто хитер, наконец. Но он и его команда ограничены в дальновидности, как и все изоляционисты. Они живут днем сегодняшним, не видя будущего. Америка бежит впереди своих проблем, но стоит нам споткнуться хоть на мгновение, и проблемы догонят нас. Изоляционисты обещают процветание, и действительно могут его обеспечить. Но процветание окажется сугубо временным, пока евразийские коммунисты нуждаются в наших товарах и технологиях. Эта нужда со временем неизбежно начнет иссякать, сойдет к минимуму, если красные сумеют сформировать объединенный европейский рынок и пришьют к нему Китай. А это вполне возможно, последние пять лет японцы в Поднебесной только отступают.

Он умолк, смежив веки. Краешек солнца мигнул и исчез за горизонтом, вечерняя прохлада струилась в приоткрытое окно. Элеонора протянула руку к тумбочке, щелкнула переключателем ночного светильника, неяркий свет вспыхнул под голубым абажуром. Одинокая букашка, непонятно откуда взявшаяся в декабре, жужжа крылышками, забилась у светильника, отбрасывая на стены причудливые тени.

— И что же будет, если им это удастся? — вопросил вице-президент в пространство. — Тем более, если они повергнут и поделят Британию и хотя бы часть английских колоний? Тогда коммунисты станут понемногу закрывать рынки и переходить к собственному протекционизму. А затем начнут экспансию в нашу традиционную сферу интересов. И Америка станет на порог нового конфликта, по сравнению с которым Мировая война — всего лишь разведка боем. Да, это заботы далекого грядущего, возможно даже следующего поколения… Но решать их необходимо сегодня.

Вице-президент умолк, печально качая головой. Элеонора выждала пару минут и спросила:

— Таким образом, действия первого субъекта предопределены?