Папство и крестовые походы

«Новый Константин», как напыщенно стал величать себя Балдуин Фландрский, поспешил доложить папе о геройских подвигах, которые крестоносцы совершили в честь римской церкви и для освобождения «святой земли», и даже пригласил Иннокентия III приехать в «Новый Рим»: пусть папа созовет там вселенский собор, заложит первый камень «окончательно объединенной христианской церкви», пусть он лично благословит христово воинство на дальнейшие ратные дела.

Иннокентий III снял отлучение с венецианцев. Новая империя была принята под его высокую руку: папа предписал всем христианам защищать ее, оказывать всяческое содействие Балдуину. Но в Константинополь Иннокентий не поехал. Он понимал, что хотя там и сидят «верные сыны» римской церкви, но добыть силою ключ от византийского Востока — Константинополь — еще не значит положить весь этот Восток к своим стопам. Действительно, Латинская империя родилась в крови и огне, однако, ее пределы пока что ограничивались одной столицей. Победа над греками в Константинополе была лишь началом длительной и нелегкой войны за византийские земли Именно поэтому «новый Константин» и стремился заслужить благоволение римского первосвященника: для дальнейших завоеваний в Византии нужны были силы, а поэтому имело смысл заручиться поддержкой апостольского престола.

Как были поделены византийские земли. Уже первые шаги завоевателей по овладению Грецией ознаменовались открытыми столкновениями между ними. Повторилась старая история: дело шло более или менее гладко, пока крестоносцев объединяли общие захватнические цели, но когда они вплотную подошли к разделу добычи, это единство тотчас заколебалось.

Летом 1204 г. Балдуин предпринял поход в Македонию и захватил Солунь, которую до этого стремился выговорить в свою пользу Бонифаций Монферратский.

Честолюбивый князь имел намерение стать властелином и в Константинополе. После водворения на престоле графа Фландрского Бонифаций женился на вдове Исаака Ангела — Маргарите Венгерской. Этот шаг также не мог не показаться подозрительным латинскому императору: не исключена была возможность, что Константинополь в один прекрасный день будет поставлен под удар Бонифация и венгров. Теперь, в ответ на захват Солуни Балдуином, Бонифаций, в свою очередь, выступил походом на Адрианополь, близ которого уже расположились отряды императора. Оба готовы были схватиться друг с другом. С большим трудом Дандоло, Виллардуэну и Луи Блуаскому удалось приостановить назревавший разрыв. В августе 1204 г. состоялась сделка Бонифация с Дандоло, по которой, между прочим, дож согласился на переход к маркизу Солуни.

Во избежание новых конфликтов вожди крестоносцев решили сделать то, что не было доведено до конца в марте 1204 г.: конкретно определить, какие земли кому достанутся после того, как они на деле перейдут под власть завоевателей. Такой дележ шкуры еще не убитого медведя был произведен в конце сентября 1204 г., причем венецианцы, по словам Маркса, «немилосердно надули» крестоносцев, «которые вместе со своими неотесанными князьями были всего лишь орудием в руках этих торгашей»[85].

После этого крестоносные феодалы вкупе с венецианцами начали систематически реализовывать свои, приобретенные таким оригинальным способом, территориальные права на земли Балканского полуострова, островной мир Греции, провинции Малой Азии. Ни о каком крестовом походе никто более не помышлял. Сеньоры и рыцари приступили к новым земельным захватам. Им уже наскучило довольствоваться пустыми, хотя и пышными титулами графов и герцогов Афинских, Адрианопольских, Никейских, Филиппопольских и прочих, — титулами, на раздачу которых не скупился Балдуин. Пока за этими титулами реально не стояло ничего, кроме надежд действительно получить поместья и города, соответствующие новым рангам. Впрочем, рыцари времени даром не теряли: они проигрывали и отыгрывали свои будущие имения и крепостных в кости, не сомневаясь, что теперь-то новые ленные владения будут ими получены.

Итак, с осени 1204 г. развернулись военные действия в Греции; несколько позже они перекинулись в Малую Азию. «Новый Константин» завоевал большую часть фракийских земель. Бонифиций подчинил своей власти Фессалию в Северной Греции, Аттику и Беотию — в Средней и часть Пелопоннеса — на юге полуострова. Ему же досталась и Солунь с прилегающей областью — предмет давних вожделений маркизов Монферратских. Так было образовано сравнительно обширное Солунское королевство, где стали хозяйничать ломбардские феодалы во главе с королем Бонифацием.

Другие сеньоры, покрупнее и помельче, также добыли свою долю в захваченных греческих землях. В Пелопоннесе было образовано княжество Ахейское (Ахейский или Морейский принципат), подвассальное Бонифацию: здесь утвердилась фамилия Виллардуэнов, и ахейские князья сделались наиболее сильными из феодалов Латинской империи. Остров Эвбею захватил также вассал Бонифация — Жак д’Авень (впрочем, этот остров вскоре перешел к венецианцам). Правда, далеко не все носители новых громких титулов устроились в отведенных им местах: многие рыцари так и остались только при своих званиях: земли, на которые они «имели право», никогда не были ими завоеваны (это относится к большей части владений в Малой Азии и на островах Эгейского моря).

Больше всех других получили в результате завоеваний и различных сделок предприимчивые венецианцы[86]. Представители Венеции уже при составлении проекта раздела византийских владений осенью 1204 г. воспользовались невежеством крестоносцев в географии и постарались обеспечить республике св. Марка максимальные выгоды. Венецианцы хорошо знали, какие земли, города и гавани Византии представляют наибольшую ценность. И хотя на практике венецианцам также удалось прибрать к своим рукам далеко не все из того, на что они метили, однако и те территории и права, которые им достались, по своему значению не имели себе равных. В самом Константинополе в распоряжении Венеции оказались главнейшие причалы на побережье Босфора и Золотого Рога; три из восьми кварталов города принадлежали венецианцам: территория их была обнесена стенами, и всем управлением здесь ведали специальные венецианские чиновники. Во Фракии Венеция полностью овладела Адрианополем; на берегу Мраморного моря (Пропонтиды) — большим количеством приморских пунктов (Редесто, Ираклия, Галлиполи и др.), которые не только гарантировали венецианцам безраздельное владычество в Пропонтиде, но и давали контроль над доступом в Черное море. Венеция протянула свои щупальцы и в Пелопоннес, захватив в его юго-западной части два портовых города — Корон и Модон[87]. Здесь были построены сильные приморские крепости; сенат республики назвал их «главными очами коммуны Венеции», так как из них можно было отлично следить за морским торгом Востока и Запада, сосредоточивавшимся в этой части Средиземноморья, и регулировать его в интересах венецианцев. Венецианская знать (нобили) и купцы завладели островами в Эгейском море (Андрос, Лемнос, Наксос, Парос, Кос и др.). Особенно важным приобретением Венеции был остров Крит, права на который Венеция еще в августе 1204 г. купила за тысячу марок серебром у Бонифация Монферратского. Крит славился своим плодородием; он имел очень удобные стоянки для судов, а главное — через него проходила морская дорога с Запада в Сирию и Палестину, в Египет и Константинополь. За Крит венецианцам, однако, пришлось воевать со своими торговыми соперниками — генуэзцами.

Кроме земель и гаваней, которые перешли к Венеции, венецианцы получили и энергично использовали возможность основывать свои фактории повсюду в городах Латинской империи. Некоторые ученые полагают, что фактически Латинская империя стала венецианской колонией, а другие признают даже, что в результате четвертого крестового похода образовались две империи — Латинская и Венецианская. Венецианские дожи, начиная с Энрико Дандоло, присвоили себе титул повелителей «четверти и полчетверти Византийской империи»; этот титул, впрочем, не соответствовал действительной величине венецианских владений, которая была меньше этой цифры.

Папство терпит неудачу. Каковы же были последствия всех этих приобретений латинских сеньоров и купцов с точки зрения политических интересов папства? Удалось ли осуществить главенство римской курии над восточной церковью? Иннокентий III, правда, делал вид, что его больше всего волнует участь Иерусалима: папа не переставал напоминать главарям латинских завоевателей о «гробе господнем», о том, что их основная задача — спасти его из рук «неверных», что крестовый поход должен быть продолжен. На самом деле отныне помыслы апостольского престола были прежде всего устремлены на то, чтобы подчинить восточную церковь римским первосвященникам Папа по существу так же мало был озабочен продолжением крестового похода, как и сами его участники-рыцари. На Западе отлично понимали, чего добивается апостольский престол, и кое-кто ставил в упрек Иннокентию III его охлаждение к делу спасения «святой земли» «Не перестают роптать, — писал в конце 1210 г. сам папа, чувствовавший, что его подлинные намерения не являются секретом для современников, — будто, по замыслу апостольского престола, войска латинян свернули в Константинополь, дабы покорить его». Мы знаем, что это действительно так и было. Знаем и другое, — то, что с середины 1204 г. одной из главных целей Иннокентия III стало распространение господства римско-католической церкви в бывших византийских областях, вошедших теперь в состав Латинской империи.

Иннокентий III не рискнул тотчас же прямо и открыто раскрыть свои карты, да он и не мог этого сделать. Папа утвердил Томмазо Морозини константинопольским патриархом, но опереться на него в деле обращения греков в католическую веру было довольно трудно; этот венецианский священник принял сан латинского патриарха не для того, чтобы служить Риму: венецианцы рассчитывали иметь в его лице удобное орудие для проведения собственных политических планов.

Вот почему Иннокентий III начал с того, что в 1205 г. направил в Латинскую империю своего легата — кардинала Бенедикта, поручив ему убедить греков в превосходстве католической веры и в необходимости ее принятия. Явившись в Грецию, Бенедикт рьяно взялся за дело. Он организовал множество религиозных диспутов с греческим духовенством. Диспуты эти носили отвлеченный, богословский характер, но, тем не менее, они собирали немало слушателей. Как правило, верх на этих диспутах с папским легатом одерживали греческие церковнослужители. Отчасти это объяснялось тем, что они были богословски образованнее; такие люди, как, например, афинский архиепископ Михаил Хониат, брат знаменитого историка (Никиты Хониата), основательнее знали церковную литературу, чем римско-католический прелат и его помощники: они, «варвары-латиняне, — писал Михаил Хониат, — не в состоянии понять древних авторов даже в переводе». Естественно, что греки могли выдвигать более убедительные доводы в тех вопросах, по которым велись споры. Но главной причиной их побед на диспутах была не столько сила аргументов, сколько то, что на стороне православных священников находились симпатии слушателей-греков: вследствие этого чисто богословская полемика невольно приобретала злободневный политический оттенок. Ведь греки, начиная с апреля 1204 г., на собственном опыте убедились в «преимуществах» католицизма, представители которого ознаменовали свои первые шаги в Византии такими богоугодными актами, как разорение городов (жестокому разграблению наряду с Константинополем подверглись, в частности, Афины), сел, кровавые насилия над местным населением. Все это в глазах греков более красноречиво характеризовало «достоинства» западной веры, чем схоластические рассуждения легата Бенедикта. Миссия папского посланца в целом провалилась. Лишь в некоторых местах католическим прелатам удавалось иногда добиться перехода к латинским богослужебным обрядам, но это случалось там, где на подмогу пастырским увещаниям приходил меч латинских рыцарей, т. е. подчинение греческой церкви и обращение греков осуществлялось не столько увещевательными, сколько принудительными мерами. К таким мерам в более широком масштабе Иннокентий III решил прибегнуть несколько позднее, в 1213 г., когда из Рима был направлен в Грецию новый уполномоченный апостольского престола, испанец, кардинал-епископ Пелагий. Так как с 1211 г. патриарший престол в Константинополе оставался свободным, то Пелагий получил обширные полномочия папского наместника в Латинской империи. Он-то и постарался в меру своих сил наглядными примерами убедить греков в превосходстве римско-католической религии. Аргументами в руках кардинала были, главным образом, цепи, в которые заковывали непокорных, и смертная казнь — для наиболее строптивых. По отношению к духовенству папский наместник практиковал также весьма крутые меры: монахи изгонялись из монастырей, а церкви закрывались (вход в них опечатывался). Со своей стороны, и латинские сеньоры доказывали своим греческим подданным блага католической религии: графы и герцоги, а также тамплиеры и госпитальеры (и притом с особым старанием) немилосердно грабили соседние с их поместьями греческие монастыри, захватывали принадлежавшие последним земли.

Такими средствами папа и его воинство пытались обратить схизматиков в «правую веру». Эти средства имели не больший успех, чем увещевательные диспуты. Греческое духовенство не хотело вступать в иерархическую систему римско-католической церкви, отвергало унию. Рядовые священники часто предпочитали сложить с себя сан или уйти в изгнание, чем отдаться под власть римской курии. В результате этого Иннокентию III приходилось (как в Константинополе, так и в других местах — в Солуни, Афинах, на Крите) ставить на церковные должности католических пастырей из латинян, к которым, однако, греческие миряне не питали ничего, кроме ненависти.

Греческие же священники, как отмечалось в одном богословском трактате того времени (его приписывают обычно некоему Панталеону, священнику Софийского храма в Константинополе), «всякими способами и скорее действиями, чем словами», старались причинить ущерб римской церкви[88].

Главная цель Иннокентия III — подчинение греческой церкви Риму — так и не была достигнута. Папа в конце концов согласился даже пойти на уступки схизматикам в вопросах обрядности: в 1215 г. Латеранский собор, по настоянию Иннокентия III, принял специальный канон, который проводил принцип довольно широкой терпимости в отношении культовых обычаев греко-православной церкви. Но и это не помогло. Греческое население Латинской империи, включая и духовенство, отказывалось признавать папу своим духовным главой; репрессии, как и поблажки курии, были бессильны изменить позицию греков в вопросе об унии.

Причина этого заключалась совсем не в том, что греки, как полагают некоторые историки, были чрезмерно привязаны к своей вере. Конечно, религия в Византийской империи, как и в других средневековых странах, была огромной силой, и трудно было бы отрицать, что вековые религиозные традиции играли свою роль. Однако существовал другой, гораздо более мощный, чем одни только традиции, источник, питавший то сопротивление, которое оказывали греки притязаниям Рима. Этим источником было колоссальное возмущение народных масс латинскими порядками в целом. Оснований для этого возмущения, охватившего и горожан, и крестьян, было более чем достаточно.

Греки и латиняне. Разграбив города и захватив поместья в Греции, каждый из сеньоров, пишет Виллардуэн, «стал творить зло на своей земле, одни — больше, другие — меньше». Латинские рыцари беззастенчиво грабили и бедняков-крестьян, и ремесленников, и зажиточных людей: в наживе ведь и заключалась главная цель завоевателей. Так вели себя и основатели Латинской империи, и их ближайшие потомки. Венецианский хронист Марино Санудо рассказывает, что при дворе ахейского князя Жоффруа II Виллардуэна «постоянно жили 80 рыцарей в золотых шпорах, которым князь давал все, что они требовали, помимо их регулярного жалованья. Поэтому к нему стекались рыцари из Франции, из Бургундии, и, кроме того, из Шампани. Некоторые прибывали сюда поразвлечься (?!), другие — оплатить свой долги, чтобы избежать кары за те преступления, которые они совершили на родине».

Для греческого населения тех областей Византийской империи, которые подпали под власть западных сеньоров, утверждение чужеземного владычества имело самые губительные последствия. Византийские крестьяне и раньше в основном были зависимыми людьми — париками, от притеснений же новых господ они стали страдать еще сильнее. Греческие землепашцы фактически были низведены франкскими сеньорами до рабского состояния. Об их положении можно судить на основании «Романских ассиз»: так называется сборник феодальных установлений, действовавших в одном из латинских княжеств — в Ахейском принципате. Из этой феодальной конституции французских сеньоров, завладевших ленами в Пелопоннесе, видно, например, что крепостных крестьян латинские рыцари рассматривали как обычное имущество, своего рода принадлежность поместья, наравне со скотом и различным инвентарем. Любой рыцарь мог убить крепостного, кому бы он ни принадлежал; в наказание за это он только должен был выдать сеньору убитого крестьянина другого серва в качестве замены. Полнейшее бесправие крепостного населения засвидетельствовано многими статьями «Романских ассиз»: одни из них устанавливают, что судить крестьянина может только его сеньор; в других говорится о том, что крепостной не имеет права жениться или выдать замуж свою дочь без соизволения сеньора (злоупотребления этим правом, столь распространенные в средние века, легко себе представить!); в третьих указывается, что только сеньор наследует имущество своих крепостных: он может просто отобрать у крестьянина все его достояние.

Неудивительно, что греки с первых же шагов завоевателей-крестоносцев в своей стране воспылали к ним лютой ненавистью: «греки начали испытывать к ним (латинским сеньорам. — М. З.) ненависть и затаили в сердцах своих злобу», — признает Виллардуэн.

С созданием Латинской империи, греческое население вступило на путь упорного и мужественного сопротивления крестоносным насильникам.

Правда, некоторые представители византийской знати со временем нашли общий язык с пришлыми феодалами. Эти «рабские души», по выражению Никиты Хониата, «из корыстолюбия стали врагами своей родины», изменниками, «которые ради обеспечения своей собственности поддались завоевателям вместо того, чтобы оставаться в вечной войне с латинянами». Это они еще в 1204 г. обратились с подобострастным письмом к Иннокентию III, где заявили, что без содействия латинян не смогут быть наполнены гумно и виноградные чаны, не сможет ни выпекаться хлеб, ни добываться рыба, ни выращиваться овощи...

Но греческое крестьянство и массы горожан сразу же поднялись на борьбу против захватчиков. Вызывающее поведение иноземных и иноверных сеньоров, грабежи и насилия, которые чинили латиняне, предавая поруганию и высокомерно осмеивая традиции и обычаи греков, — все это восстановило против них самые широкие слои местного населения.

В то время, когда основные силы крестоносцев во главе с императором Балдуином и королем Бонифацием отправились в Малую Азию для водворения там новых герцогов и графов и в балканских землях по городам были оставлены лишь небольшие гарнизоны, по всей Греции стихийно развернулась партизанская война против ненавистных пришельцев. В марте 1205 г. латинян изгнали из Адрианополя и других городов Фракии. Франкские гарнизоны повсюду подвергались беспощадному истреблению.

Греки и Болгария в борьбе против латинского владычества. Эта стихийная волна народного негодования получила поддержку извне. С одной стороны, после падения Константинополя в окраинных областях Византийской империи, уцелевших от франкского завоевания, образовались новые греческие государства. Это были: на западе Балканского полуострова — Эпирский деспотат (княжество), в Малой Азии — Никейская и Трапезунтская империи. Они стали очагами сопротивления и центрами новой государственной организации греков, наследниками Византии. С другой стороны, прямую помощь фракийским грекам оказало Второе Болгарское царство[89]. Правители молодого болгарского государства питали серьезные опасения насчет намерений латинских завоевателей на Балканах. Еще до захвата ими Константинополя болгарский царь Калоян (1197—1207) предлагал главарям крестоносцев союз против Византии, однако надменные латиняне, опьяненные победами, отвергали самую мысль о такого рода союзе. Они ответили заносчивым отказом и на вторичное предложение Калояна о союзе, сделанное уже после захвата Константинополя. Мало того: болгарским послам было заявлено, что они вообще не вправе разговаривать с латинянами как равные с равными, а должны держать себя с ними, как слуги с господами. Раздавались прямые угрозы — опустошить и обратить в развалины всю Мизию (Болгарию). Латинские сеньоры стремились подчинить своей власти все территории, когда-либо принадлежавшие Византии, включая и Болгарию. В их глазах болгарский царь являлся всего лишь одним из «мятежных» местных магнатов уничтоженной теперь Византии[90], и если византийские императоры не сумели с ним справиться, то теперь эту задачу надлежит выполнить им, воспреемникам Византии.

При таких обстоятельствах болгарское правительство стало охотно предоставлять убежище знатным беглецам из Византии, принимало их к себе на службу, а, когда во фракийских областях весной 1205 г. разразилось всеобщее восстание против латинского гнета, войска болгарского царя вторглись во Фракию. Крестоносцам пришлось срочно вернуться из Малой Азии, где они безуспешно старались овладеть назначенными им провинциями, и поспешить в свои балканские владения, уплывавшие из рук. 15 апреля 1205 г. болгары и крестоносцы скрестили оружие в сражении под Адрианополем: в этой битве закованные в броню крестоносцы потерпели жесточайшее поражение от легкой болгарской конницы, потеряв лучшие силы своего войска: пало несколько сот одних только рыцарей, и сам латинский император Балдуин попал в плен. Крестоносцы были ослаблены и совершенно деморализованы этим неожиданным для них разгромом.

Болгария не сумела полностью воспользоваться плодами победы: этому помешали междоусобицы среди правящей верхушки Второго Болгарского царства и последовавший вскоре распад союза с греками. Но Латинской империи был нанесен чувствительный удар: в 1205 г. восставшие греки в союзе с болгарским царем едва не положили конец латинскому владычеству на севере Балканского полуострова[91].

Провал планов унии. Иннокентий III и Русь. Греческое население так решительно отвергало унию с Римом потому, что новая, католическая церковь в глазах греков была церковью ненавистных поработителей. В лице католических прелатов греки возненавидели не столько притеснителей православной церкви, сколько помощников латинских господ; католицизм и уния были отвергнуты в конце концов как орудие латинских насильников. Много времени спустя, уже после восстановления Византийской империи, когда вновь возник вопрос об унии, греческий посланник, явившийся ко двору авиньонского папы Бенедикта XII, в следующих словах описал ему причины издавна враждебного отношения подданных константинопольского императора к унии: «Не столько различия в догматах отделяют от вас сердца греков, сколько ненависть к латинянам, вошедшая в их души из-за многих больших бедствий, которым греки в различные времена подвергались от латинян». Несомненно, византийский посол прежде всего имел в виду времена латинского владычества в Византии, недобрая память о которых сохранялась у греков в течение многих десятилетий.

Таким образом, теократические планы Иннокентия III в Византии потерпели крах: этот ловкий дипломат и хитроумный политик не принял во внимание главного — воли народных масс Латинской империи.

Однако первые успехи крестоносцев разожгли аппетиты Иннокентия III. Он попытался использовать обстановку, которая сложилась в результате захвата Константинополя для того, чтобы утвердить владычество католической церкви в странах, соседних с уничтоженной Византией или исторически связанных с ней. Некоторые результаты были достигнуты лишь в Болгарии. В ноябре 1204 г. Иннокентий III через своего легата пожаловал Калояну королевский титул, а болгарского архиепископа Василия Тырновского посвятил в примасы Болгарии. Папа рассчитывал превратить Болгарию в своего вассала, оторвав болгарскую церковь от греческой, но болгарское правительство, согласившись на унию, преследовало свои цели, и заключались они как раз в том, чтобы упрочить самостоятельность Болгарии (ведь Византия в свое время отказывалась признать Калояна царем). Эти цели и были достигнуты болгарским правительством, а уния с Римом продержалась всего около тридцати лет (до 1235 г.)[92].

Властолюбивый Иннокентий III возымел также намерение обратить в католицизм далекую Русь. В октябре 1207 г. Иннокентий III составил послание «ко всем духовным и мирянам русским», в котором выдвигалась требование подчинения русской церкви Риму. Папа ссылался на то, что греческая церковь якобы уже подчинилась апостольскому престолу: «Не бессмысленным ли кажется, чтобы часть не совпадала с целым и отдельно противостояла целому?» В письме Иннокентия III содержались и угрозы: папа напоминал об участи греков, которой Русь может своевременно избежать, перейдя в католицизм. Конечно, притязания папства были беспочвенны. Они не имели, да и не могли иметь сколько-нибудь серьезных последствий: практически папство не располагало реальными силами для осуществления своих столь далеко зашедших намерений. Да и само послание папы на Русь, скорее всего, не было отправлено: оно осталось лишь архивным документом[93].

Конец Латинской империи. Латинская империя, созданная в результате завоевания, была таким же хилым государством, как и Иерусалимское королевство. Во владениях латинян все время кипела острая борьба угнетенного местного населения против западных господ. Им пришлось возвести большое число крепостей, которые должны были служить франкским сеньорам надежным оплотом против греков. Одни из этих крепостей были воздвигнуты на месте старых греческих укреплений (Акрокоринф, Аргос, Каламата, Навплия, Петра), другие — построены самими завоевателями наново (в Мистре, Хлемуци, Каритайне и других местах)[94].

Крестоносцы беспрестанно воевали с соседями — Болгарией, Никейской и Трапезунтской империями, Эпирским деспотатом. Императорская казна поэтому постоянно опустошалась. Балдуин II, к примеру, почти все время пребывал в Европе, выклянчивая субсидии то у королей, то у папы. Этот император в погоне за средствами не брезговал ничем: он ободрал все металлические предметы и украшения со стен константинопольских храмов, дворцов, тюрем и пустился в торговлю реликвиями: французскому королю Людовику IX, падкому до всяких мощей, Балдуин II продал терновый венец Иисуса Христа из императорской часовни; затем он спустил по сходной цене пеленки сына божьего, копье, губку и цепь страстей господних, моисееву свирель и обломок черепа Иоанна Крестителя.

Но все эти ухищрения не помогали — денег не хватало.

Еще в 1222 г. князь Эпира овладел Солунским королевством. В дальнейшем среди греческих государств, враждебных Латинской империи, особенно большое значение приобрела Никейская империя. Она стала, по словам Маркса, «центром греческого патриотизма». Правители Никеи умело использовали озлобление своих подданных против латинян, которые, как писал никейский патриарх жителям Кипра в 1235 г., призывая их бежать от латинской тирании, «раздирают когтями, попирают ногами и разрушают все кругом».

В конце концов именно борьба народных масс против захватчиков привела к крушению и гибели Латинской империи. В 1261 г., в момент, когда франкские войска были выведены из Константинополя для оказания помощи Венеции на Черном море, население Константинополя впустило в город Никейского императора Михаила VIII Палеолога. Он еще раньше вступил в союз с Генуей против венецианцев. Генуэзцы поддержали своего союзника деньгами и кораблями: Михаил Палеолог овладел Константинополем. Франкам не удалось пробиться обратно в столицу Латинской империи. Остатки рыцарства были изгнаны из Константинополя, а затем вытеснены из многих византийских областей. Правда, некоторые районы в Центральной и Южной Греции остались за латинянами, но с Латинской империей было покончено. Она продержалась лишь 57 лет. В 1261 г. Византия снова вернулась к жизни как самостоятельное государство. Однако годы хозяйничания латинян не прошли для нее бесследно. Больше всего пострадал от владычества западных рыцарей Константинополь. Еще в 1253 г., когда здесь побывали братья знаменитого путешественника Марко Поло, Никколо и Маффео, они видели повсюду обрушенные стены, развалившиеся церкви, множество зданий, не отстроенных со времен латинского погрома 1204 г. Дома, вспоминали они, из тех, что уцелели, стояли изуродованные: медные крыши — сорваны, бронзовые и свинцовые украшения и изразцы — отбиты; в городе были настоящие пустыри. Эта безрадостная картина сохранялась и в XIV в. Арабский географ Абу-ль-Фида (1273—1331) рассказывал, что и в его время «внутри города были засеянные поля, огороды и множество разрушенных домов».

Византия уже никогда не смогла восстановить свои прежние силы. Удар, нанесенный ей четвертым крестовым походом и полувековым хозяйничанием крестоносных феодалов, превратил Византию лишь в тень некогда могущественного государства.

Глава шестая. Папство и дальнейшие крестовые походы

Крестовые походы детей. Четвертый крестовый поход был последним из предприятий этого рода, принесшим хотя и неожиданные, но для своего времени все же значительные результаты.

Дальнейшие крестовые походы по своим практическим последствиям оказались совершенно бесплодными.

После падения Константинополя в 1204 г. папство продолжало призывать католиков к отвоеванию Иерусалима. Однако только изредка эти призывы находили сочувственный отклик в народе, в те годы, когда страшные бедствия, которые несли массам феодальные порядки, становились особенно нестерпимыми. Тогда ужасы повседневной жизни до крайности обостряли в народе религиозные чувства, и создавалась благоприятная почва для восприятия массой лозунгов священной войны. Характер поистине патологического поветрия имели детские крестовые походы 1212 г. Они были словно запоздалым, и притом особенно уродливым по форме, отголоском того же искупительно-освободительного настроения, которое в конце XI в. вызывало поход Петра Пустынника.

В начале XIII в., сперва во Франции, а затем в Германии, крестьянство попало в неслыханно бедственное положение главным образом из-за феодальных усобиц и войн. Тогда-то по деревням и местечкам распространилась вздорная мысль, что невинные дети сумеют скорее добиться от всевышнего той милости, которая никак не давалась в жадные руки взрослых грешников. Эта идея несомненно возникла в массах под влиянием церкви. В сочинениях церковных писателей XI—XII вв. часто встречаются положения вроде того, что «господь избрал бедняков, богатых верою», или евангельское — «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу попасть в царствие небесное». Церковники прибегали к подобной аргументации, чтобы удерживать бедноту в покорности и смирении. Они-то и стали распространять мысль, что бог дарует победу безоружному крестьянскому воинству. В крестьянской массе эта проповедь получила довольно своеобразный отклик: ее непосредственным результатом и явились детские крестовые походы. В мае 1212 г. двенадцатилетний французский мальчик, пастух Этьен, придя в аббатство Сен-Дени в Париже, объявил себя божьим посланцем, призванным предводительствовать в войне детей за «святую землю». По-видимому, этот пастушок был просто психически ненормальным ребенком, которого католическая церковь использовала в своих целях — для того, чтобы отвести в религиозное русло возмущение против сеньоров, вполне возможное в тогдашних условиях.

Юродивый мальчик Этьен переходил из одной деревни в другую, совершал «чудеса», заранее подстроенные его духовными наставниками, и везде собирал вокруг себя толпы легковерных бедняков своим рассказом о божественном видении, которое явилось ему во сне: сам Иисус Христос указал ему истинный путь к спасению «гроба господня», сообщив, что Иерусалим будет освобожден от власти мусульман чудом, при помощи детей. Повсюду демонстрируя письмо, якобы врученное ему Христом, мальчик призывал своих сверстников к крестоносному подвигу. Вскоре у него появились многочисленные подражатели, мальчики его возраста, выступившие с аналогичной проповедью. Крестоносный экстаз, за которым, как и во времена Петра Пустынника, скрывались вновь ожившие надежды обездоленных землепашцев, подобно эпидемии, охватил огромные массы крестьянской детворы. Толпы малышей, большей частью не старше 12 лет, со знаменами и крестами, распевая церковные гимны, направлялись к «пророку» Этьену. Окруженный конными телохранителями, в роли вождя «непорочного воинства», он теперь уже разъезжал в повозке, украшенной коврами, внушая своим слушателям, что, по велению бога, море расступится перед ними, и они, перейдя по нему, как по суху (подобно библейскому Моисею), отвоюют «святую землю».

К детям примкнуло немало и взрослых из числа крестьян и городской бедноты, примкнули фанатики-монахи, а заодно — воры и прочий преступный сброд. Все они двинулись к сборному пункту — в город Вандом. К июню, т. е. за какой-нибудь месяц, здесь собралось до 30 тыс. детей. Толпы «безгрешных» воинов, ставших жертвой раздутого церковью крестоносного фанатизма, прошли через Тур и Лион и в скором времени достигли Марселя. Дети, тотчас бросившиеся к пристани, тщетно, разумеется, ожидали чуда: море не расступилось. Зато нашлись некие темные дельцы, изъявившие бескорыстную готовность за одно только «воздаяние божье» переправить юных крестоносцев за море. Злосчастные воины креста были посажены на корабли. Два корабля пошли ко дну близ Сардинии во время бури, остальные пять были приведены в Египет, где судовладельцы продали участников похода в рабство. Преступные торговцы детьми позднее были повешены, но совершенная ими прибыльная операция вызвала зависть у немецких работорговцев. В Германии также объявился некий рыцарь наживы, который принялся с успехом играть на религиозном возбуждении низов, пустив в дело своего десятилетнего сына Никласа. Отец обходил с ним главным образом нижнерейнские области; по наущению отца ребенок, подобно Этьену, уверял всех, что, согласно видению, он перейдет через море сухими ногами и утвердит в Иерусалиме царство божье, причем эта цель будет достигнута даже не путем завоевания «святой земли», — детям удастся обратить мусульман в христианскую веру.

Как и проповеди Этьена во Франции, выступления Никласа в Германии имели необычайный успех: к нему присоединилось, побуждаемые своими родственниками и близкими, до 20 тыс. мальчиков и девочек. Преодолевая все трудности, эта армия, выйдя из Кельна, направилась вдоль Рейна, перешла через Альпы (в горах две трети участников этого похода погибли от голода), и, миновав Женеву, в августе 1212 г. добралась до Генуи: затем дети двинулись дальше на юг. Дойдя до Рима, часть повернула обратно, другая — к Бриндизи: только вмешательство местных властей помешало работорговцам погрузить на корабли живой товар, сам, казалось, шедший к ним в руки.

Иннокентий III ни словом не осудил всей этой затеи: он ограничился тем, что согласился дать юным крестоносцам отсрочку для выполнения их обета (до совершеннолетия). Почти все, еще оставшиеся в живых дети, погибли на обратном пути от истощения и болезней.

Детские крестовые походы были одним из последних проявлений массового крестоносного исступления, а плоды его — гибель десятков тысяч детей — едва ли не самой страшной трагедией во всей истории крестовых походов.

Папство и организация новых крестовых походов. Папа воспользовался гибелью массы малолетних крестоносцев, чтобы с еще большей силой распалить крестоносный энтузиазм среди взрослых. В 1213 г. во все католические страны, вплоть до Ирландии и Норвегии, были направлены папские легаты, монахи — целый легион фанатических проповедников «священной войны». Папа распорядился вербовать воинство христово даже среди уголовников.

В 1215 г. в Риме был созван церковный собор (Латеранский), который вынес большое число постановлений о том, как нужно отныне вести дело организации крестовых походов и на какой основе впредь должно строиться их проведение. Сеньоры, равно как и города, каждый в соответствии со своим богатством, должны выставлять в поход определенное число воинов, обеспечивая их средствами в течение трех лет. На епископов возлагался контроль за теми, кто принес крестоносный обет: к невыполнявшим его следовало применять суровые церковные наказания.

Большое место в решениях Латеранского собора 1215 г. занимал вопрос о создании устойчивой финансовой базы для крестоносных предприятий. Становилось все более очевидным, что самообеспечение воинов, которые до сих пор, как правило, снаряжали и содержали себя на собственные деньги, недостаточно; чем дальше, тем больше давала себя знать слабость финансовой подготовки крестовых походов. Поэтому собор по инициативе Иннокентия III установил обязательный экстраординарный налог на нужды крестового похода — крестовую деньгу. Все церковнослужители, исключая тех, кто непосредственно участвует в походе, должны были уплачивать на его нужды 1/20 часть своего годового дохода на протяжении трех лет. От крестовой деньги не освобождалось и высшее духовенство: папа и кардиналы вносили даже двойную долю (по сравнению с остальными церковнослужителями), т. е. 1/10 своих доходов в качестве крестовой деньги.

Решения собора, далее, устанавливали определенный порядок организации проповеди крестовых походов. Ее должны были регулярно вести епископы и остальное духовенство. Кроме того, в каждую страну назначался главный проповедник, а под его начало ставились меньшие, но тоже специальные проповедники, из числа наиболее красноречивых клириков. На них возлагался первоначально сбор и распределение крестовой деньги между крестоносцами (несколько позже, с середины XIII в., сбор средств на крестовые походы стал поручаться особым, генеральным сборщикам, в роли которых обычно выступали папские уполномоченные — легаты — в данной стране).

Помимо всего этого, в постановлениях Латеранского собора предусматривалась серия вспомогательных мероприятий, которые должны были создавать — так, по крайней мере, полагали зачинщики этого дела — наиболее благоприятные условия для проведения крестового похода. С момента его объявления провозглашался четырехлетний «божий мир», на это время запрещались, в частности, рыцарские турниры; в период крестового похода воспрещалась всякая торговля с мусульманами, дабы корабли использовались только для транспортировки крестоносцев и нужных им материалов.

Примерно, с этого же времени и опять-таки по почину Иннокентия III начинают составляться специальные пособия для проповедников крестовых походов в виде сборников крестоносных посланий и булл римских пап, епископских проповедей и т. п. документов, из которых церковники могли бы черпать необходимые аргументы для своих призывов.

В церковных округах — диоцезах создаются даже своеобразные «бюро крестоносной пропаганды», как их называет один немецкий ученый: отсюда производилась рассылка на места всей этой агитационной литературы[95].

Так папство в лице Иннокентия III и его преемников сделало новую попытку оживить крестоносное движение с помощью системы искусственных организационно-пропагандистских и финансовых мероприятий. Особенно важное значение при этом папы придавали финансовой стороне дела — и не случайно: вскоре крестоносные подати станут одним из существенных источников пополнения папской казны.

Однако во всем остальном вся эта кипучая деятельность апостольского престола, направленная на то, чтобы поддержать и распространить вглубь и вширь дух крестовых походов, заложить более или менее прочные основы организации крестовых походов и обеспечить руководящую роль в них папства, не дала тех результатов, на которые рассчитывали римские первосвященники.

Папство и «Дранг нах Остен». Ближайший крестовый поход был назначен на 1217 г. Иннокентий III сам пожертвовал 30 тыс. марок серебром на содержание крестоносцев.

Крестоносный обет приняли три государя — Андраш II Венгерский, король Англии Иоанн Безземельный (папский вассал) и сицилийский король, будущий германский император Фридрих II, находившийся в тот момент под опекой Иннокентия III. Но на этот раз поистине гора родила мышь. После смерти Иннокентия III в 1216 г. (через несколько месяцев умер и Иоанн Безземельный) Фридрих II, поглощенный внутриполитическими заботами в своих европейских владениях, под разными предлогами стал уклоняться от крестоносного предприятия.

Что касается основной массы германского рыцарства и князей, то и те и другие к этому времени избрали себе новый объект для грабежа: богатые славянские земли по Лабе и Одре и в Восточной Прибалтике. И не кто иной, как Иннокентий III, еще в первые годы XIII в. взял на себя инициативу кровавого немецко-рыцарского «Дранг нах Остен». Апостольский престол легко нашел предлог для этого дела: славяне и прибалтийские племена коснеют в язычестве, а посему католической церкви надлежит руками своих верных сынов просветить их истинной верой. Под лозунгом христианизации славян, ливов, эстов, пруссов римско-католическая церковь с начала XIII в. направила хищных германских рыцарей в многочисленные крестовые походы против разрозненных тогда славянских и прибалтийских племен, для завоевания Ливонии. В 1202 г. Иннокентий III учредил даже особый немецкий военно-монашеский орден «Братьев христова воинства», или меченосцев[96] — по образцу тех, которые были созданы в Палестине. Разгромленный литовцами в 1236 г., этот орден слился затем с другой разбойничьей организацией немецких рыцарей — тевтонским орденом. Он возник в Палестине еще во время третьего крестового похода и, перебравшись в середине 20-х годов XIII в. в Европу, выступил главным носителем кровавой агрессии германских феодалов в Южной Прибалтике. Орденские рыцари пытались подчинить своему господству и Северо-Восточную Русь. В Ледовом побоище 5 апреля 1242 г. доблестные силы русских воинов под командованием Александра Невского положили предел этим завоевательным устремлениям немецких феодалов и апостольского престола[97].

Итак, в начале XIII в. германские рыцари отыскали новое поле для своих захватнических действий — территории Восточной Европы: прибалтийские земли «язычников» и Русь являлись в их глазах более соблазнительными, чем далекие Сирия и Палестина. Немецкие рыцари в основном оставили без ответа призывы папских проповедников спасать «гроб господень».

Иннокентий III и крестовый поход против альбигойцев. Во Франции также не проявлялось особого желания к дальнейшим заморским экспедициям. Многие французские рыцари в период подготовки нового крестового похода помогали Филиппу II Августу закреплять за короной недавно отобранные у Плантагенетов их владения во Франции; эти рыцари незадолго до того сражались против англичан и их союзников из Фландрии и Германии — при Ларош-о-Муане и Бувине (1214). Другие почти в то же время грабили Южную Францию: еще в 1209 г. неутомимый Иннокентий III организовал, опять-таки под знаменем крестового похода, дикое истребление южнофранцузских еретиков — альбигойцев. Пятидесятитысячный разбойничий сброд негодяев-рыцарей из Северной Франции под начальством Симона де Монфор, храброго и жестокого фанатика, участвовавшего в четвертом крестовом походе, по зову папы бросился на завоевание цветущих городов и плодородных земель Лангедока. Руками рыцарства апостольский престол стремился подавить здесь антицерковное и антифеодальное движение, развернувшееся, как это нередко случалось в средние века, в форме ереси. Кстати, папский престол получал и прямую выгоду от этого крестового похода, длившегося несколько лет: Симон де Монфор ежегодно отсылал Иннокентию III большую сумму денег, награбленных в Лангедоке. Стоит заметить также, что в этом крестовом походе рыцари и церковники, действовавшие по наставлениям апостольского престола, обнаружили исключительную жестокость. Монахи, следовавшие за крестоносцами, после каждой одержанной ими победы устраивали сожжение еретиков; когда в руки крестоносцев попал город Безье, рыцарской армии был отдан приказ папского легата Арнольда из монастыря Сито — перебить всех жителей города: «Бейте всех, — приказывал этот уполномоченный Иннокентия III, духовный вождь французских крестоносцев, — господь узнает своих верных», т. е. отличит убитых католиков от еретиков-альбигойцев. И крестоносцы выполнили этот циничный приказ аббата Арнольда: в Безье было убито более 20 тыс. ни в чем не повинных горожан, в том числе много женщин и детей. Примерно, то же самое повторилось и в других захваченных рыцарями городах и крепостях. В крепости Бром Симон де Монфор выколол глаза и отрубил носы всем ее защитникам. В городе Лаворе, неподалеку от Тулузы, горожан, как пишет современный поэт, очевидец событий, «собрали на лугу: до четырехсот человек было сожжено и поджарено, не считая Гиральды, которую крестоносцы бросили в колодец и засыпали камнями».

Католические церковники и папство в крестовом походе против альбигойцев выступили в зверском, палаческом обличье. Положение не меняется от того, что позднее Иннокентий III сам обвинил Симона де Монфор в «пролитии неповинной крови» и в «насилии против непричастных к ереси», а своих легатов упрекнул в том, что они «алчным образом захватили те места, население которых никак нельзя было заподозрить в еретичестве». Эти признания только усугубляют преступления апостольского престола — тем более, что ничто не помешало Иннокентию III в 1215 г. утвердить Симона де Монфор в звании государя южнофранцузских владений крестоносцев[98].

Грабительское предприятие рыцарей в Лангедоке поглотило все их внимание: недостаточно было награбить всяческое добро в Южной Франции и захватить там земли — нужно было и удержать завоеванное. Крестоносной рати Симона де Монфор пришлось вести долгую борьбу с южанами, оказывавшими упорное сопротивление кровожадному воинству римского папы.

Пятый крестовый поход. Таким образом, французским рыцарям, как и немецким, тоже было не до Иерусалима. Внутриполитические события поглотили внимание англичан, только что добившихся Великой хартии вольностей, и испанцев: не далее как в 1212 г. объединенные войска различных христианских государств Испании при участии крестоносцев некоторых других европейских стран нанесли сокрушительное поражение маврам в битве при Лас Навас де Толоса, явившейся поворотным пунктом в истории реконкисты.

В конце концов в поход на Восток выступил только венгерский король Андраш II, которому удалось сколотить довольно значительное войско: летом 1217 г. оно погрузилось на корабли в далматинском портовом городе Сплите. В этом, пятом, крестовом походе (1217—1221) приняли участие некоторые южногерманские князья со своими вассалами, австрийский герцог Леопольд VI, а также голландцы с графом Вильгельмом во главе.

В Сирии крестоносцев встретили довольно холодно, если не враждебно. Сирийским франкам не нужен был крестовый поход: они уже почти двадцать лет мирно торговали с Египтом, и война могла лишь повредить их торговым интересам. Венгерские и немецкие крестоносцы целый год без толку провели в Акре, откуда пытались совершать набеги в глубь страны (на Дамаск и другие места), однако из этого ничего не вышло А большая часть голландцев, отплывшая на 300 судах, задержалась в пути: они остановились в португальском городе Лиссабоне и вступили в войну с южноиспанскими эмирами. Только в апреле 1218 г. эти крестоносцы прибыли в Акру. К тому времени Андраш II убедился в безнадежности предприятия; невзирая на отлучение иерусалимского патриарха, он вернулся со своим войском домой. Остальные крестоносцы после длительных споров решили направить свои силы в Египет — главную цитадель мусульманского мира, нападение на которую планировалось еще при начале четвертого крестового похода. В 1219 г. им удалось штурмом взять Дамиетту, крепость, являвшуюся ключом к Египту. Однако этот успех оказался кратковременным. Между победителями, начались распри, и в 1221 г. Дамиетта была утрачена; крестоносное ополчение, потерпев полную неудачу, очистило Египет. Так закончился пятый крестовый поход. Он стоил немалых средств, а его плачевный исход нанес еще один удар влиянию папства. Характерно, что вскоре после этого (похода на Западе получили распространение сатирические песенки (сирвенты) трубадура Гийома Фигейры, полные гнева к папскому Риму: «Лукавый Рим, корень и вершина всякого зла», «твоя жадность всех нас вводит в заблуждение», «твой злой обман и глупость довели нас до Дамиетты», — говорилось в этих сирвентах. Курия настолько устрашилась ядовитых стрел антипапской поэзии Фигейры, что официально запретила его произведения.

Чем дальше, тем больше ослабевал на Западе былой крестоносный энтузиазм. Религиозные лозунги переставали играть сколько-нибудь существенную роль для участников крестовых походов. Они превращались в открыто мирские, захватнические феодальные экспедиции, диктовавшиеся политическими соображениями папства и других организаторов этих совсем не священных войн.

В XIII в. было совершено еще несколько крестоносных экспедиций: число их ученые определяют по-разному, иногда сливая некоторые из этих походов вместе, иногда же рассматривая их как отдельные предприятия. Чаще всего выделяют еще три крестовых похода: шестой, седьмой и восьмой.

Шестой крестовый поход и борьба папства с Империей. Шестой крестовый поход возглавил германский император Фридрих II Гогенштауфен, заявивший в середине 20-х годов притязания на иерусалимский трон. Фридрих II задумал реализовать свои планы, не вынимая меча из ножен: воспользовавшись междоусобной войной египетского султана с Дамаском, он вступил в переговоры с Египтом. Это вызвало неудовольствие папства: как раз в это время с новой силой разгорелась его борьба с Империей за главенство в феодальном мире.

80-летний Григорий IX, родственник Иннокентия III и убежденный приверженец теократии, отлучил Фридриха II от церкви, как злокозненного врага христовой веры. В пику Григорию IX отлученный император летом 1228 г. с порядочным отрядом отплыл из Бриндизи в Сирию; в его войске были главным образом немецкие и частично — французские, английские, а также итальянские рыцари.

Папа тогда вообще запретил этот крестовый поход. Он заявил, что Фридрих II — не крестоносец, а пират, «служитель Магомета», что он отправляется на Восток не для войны с исламом, а «для похищения королевства в святой земле». Конечно, такая позиция папства могла только уменьшить шансы крестоносной экспедиции и еще больше скомпрометировать идею крестового похода, и без того утратившую популярность на Западе. Крестовый поход в руках Григория IX сделался лишь козырем в политической борьбе папства с Империей. Фридрих II, метивший в иерусалимские короли, также преследовал чисто политические цели. Он видел в крестовом походе средство к созданию универсалистской империи Штауфенов. К религиозным вопросам этот правитель всегда проявлял полное равнодушие. Прибыв в Акру, Фридрих II снова вступил в переговоры с египетским султаном. После длительных дебатов, в феврале 1229 г. он заключил с султаном договор в Яффе сроком на 10 лет: по договору, Иерусалим (за исключением квартала, где находилась мечеть Омара) и ряд других городов в Палестине были уступлены императору; со своей стороны, Фридрих II гарантировал султану поддержку против всех его врагов. Помимо того, с Египтом были подписаны выгодные торговые соглашения.

Спустя месяц, Фридрих II вступил в Иерусалим и сам возложил на себя корону королей иерусалимских (духовенство отказалось короновать государя, отлученного от церкви).

Вконец разъяренный восточной политикой соперника (что толку от того, что «гроб господень» вырван из рук «неверных»?!), папа обвинил Фридриха II в измене христианству. По указанию патриарха иерусалимского, на «святой град» был наложен интердикт: во всех церквах освобожденного Иерусалима римский престол запретил богослужение — там ведь пребывал отлученный император!

Впрочем, потерпев затем поражение от Фридриха II в Италии, папа в 1230 г. снял отлучение с недавнего «служителя Магомета», а в следующем году утвердил договоры Фридриха II с мусульманами. Однако практический результат шестого крестового похода (1228—1229) — «мирное отвоевание» Иерусалима — оказался недолговечным. После отъезда Фридриха II в Европу, в его восточных владениях начались раздоры между феодалами. Многие местные сеньоры были недовольны утверждением в Иерусалиме Гогенштауфена и не желали подчиняться поставленным им властям. Вскоре Фридрих II опять вступил в затяжной конфликт с римской курией: последовало новое отлучение «освободителя Иерусалима». Григорий IX возобновил проповедь «священной войны». Крестовый поход должен был и на этот раз послужить орудием в борьбе папства против Фридриха II, а также средством пополнить папскую казну: папа требовал от «верных св. Петра» денежных пожертвований «на благо христианства», и папские проповедники, сильнее всего озабоченные финансовой стороной своей миссии, охотно отпускали грехи жертвователям золота и серебра, откупавшимся таким путем от личного участия в очередной экспедиции на Восток. Со своей стороны, Фридрих II стал противодействовать папе в организации крестового похода. Когда в 1239 г., по истечении десятилетнего мира с Египтом, незначительные отряды крестоносцев все же собрались в Лионе под началом короля Тибо Наваррского и герцога Гуго Бургундского, Григорий IX объявил, что Иерусалим не является более целью священной войны, что они должны прийти на помощь Латинской империи: политические соображения совсем вытеснили религиозную демагогию папства. Большая часть крестоносцев, вопреки намерениям папы, осенью 1239 г. отплыла в Сирию.

Побуждаемые исключительно жадностью к приобретениям и понеся ряд неудач, предводители крестоносцев, по настоянию храмовников, вступили в союз с Дамаском против Египта, но вместе с войсками своего союзника, обещавшего им ряд территориальных уступок в Палестине, были разгромлены при Аскалоне египтянами. После этого распри в лагере крестоносцев, особенно между тамплиерами и госпитальерами, вспыхнули с удвоенным ожесточением. Король Наваррский и прочие главари крестоносцев, ничего не добившись, вернулись восвояси.

Всем этим правительство Египта воспользовалось как нельзя лучше: в сентябре 1244 г. султан с 10-тысячной конницей подступил к Иерусалиму и захватил его, учинив поголовную резню христианского населения. На этот раз «гроб господень» прочно перешел в руки мусульман.

Папство а последние крестовые походы. Папство снова всполошилось. Лионский собор 1245 г., по требованию Иннокентия IV, вынес постановление о крестовом походе. Но и этого папу больше всего беспокоили светские дела курии — забота о распространении владычества апостольского престола. Иннокентий IV продолжал схватку с Фридрихом II. На Лионском соборе папа предал его анафеме и после этого провозгласил крестовый поход против Фридриха II и всего «змеиного отродья» Гогенштауфенов: тем, кто принес обет воевать за «гроб господень», папские уполномоченные заменяли этот обет обязательством идти в поход против нечестивого императора. Откровенная спекуляция римской курии лозунгом крестового похода, проводившаяся в корыстных целях папы, сопровождалась, как и раньше, бесконечными денежными поборами; при этом папские проповедники и всякого рода ловкие шарлатаны, разыгрывавшие роль поборников «священной войны», без зазрения совести клали в собственный карман суммы, собранные для освобождения Иерусалима. Сам папа использовал крестоносные пожертвования для борьбы с Империей. Если учесть, что и независимо от всего этого крестоносное движение шло на убыль, то станет ясно, почему пропаганда крестового похода Иннокентием IV не имела большого успеха.

Крестьянство давно поняло, что в «обетованной земле» его ждет лишь новая кабала или прямая гибель. Да и прежние внутренние стимулы к бегству за море у крепостных исчезли. Правда, феодальный гнет в XIII в. не стал легче. Но с улучшением сельскохозяйственной техники, с распространением трехполья, более широким применением удобрений губительное воздействие стихийных бедствий все же несколько уменьшилось. В Европе выросло много городов; в крайней нужде можно было укрыться за городскими стенами. Укреплявшаяся в интересах феодалов королевская власть сумела в той или иной мере усмирить феодальную вольницу, от которой когда-то так страдала деревня. В этих условиях крепостные не видели больше необходимости искать спасения за морем.

Крестьянская беднота, являвшаяся большой силой в первых крестовых походах, теперь все более отходит от крестоносного движения. Неудачи, постигшие крепостных крестьян в их попытках обрести на Востоке землю и свободу от феодального гнета, сильно подорвали иллюзии, которые деревня питала на этот счет. В XIII в. крепостные на Западе стали явно предпочитать другие, более верные пути для облегчения своего положения, прежде всего — бегство в быстро расширявшиеся города: оно давало реальную надежду на освобождение и не в призрачной «святой земле», а почти у себя дома. Все чаще крестьянство становилось на путь борьбы за свободу и землю у себя на родине.

С другой стороны, рыцарство не видело теперь прока в изнурительных походах на Восток. С укреплением королевской власти у благородных потомков «голяков» и «неимущих» нашлась работа дома: они часто шли служить в королевские войска: это было и почетно, и выгодно. Какой был смысл проливать кровь в рискованных заморских экспедициях, — тем более ради политических выгод папства? Английские бароны, присутствовавшие на Лионском соборе, отказались дать согласие на участие в крестовом походе, сославшись на то, что римская курия получает слишком много средств из Англии под видом крестовой деньги: ежегодно в папскую казну поступает от этого налога 60 тыс. марок, т. е. больше, чем весь доход английской короны. Это был прямой протест против организации папством новых крестовых походов. Английский король Генрих III тоже весьма недвусмысленно заявил папским посланцам, что крестоносные проповедники, слишком много раз обманывали его подданных, которые теперь уж не позволят себя провести. И такое отношение к папским проповедям наблюдалось не только в Англии. Повсюду вербовка новых крестоносцев и особенно денежные поборы в пользу крестового похода вызывали ропот и возмущение. Если в былые времена трубадуры воспевали крестовые походы и порицали колеблющихся отправляться на «священную войну», то теперь, напротив, эти поэты рыцарства осуждают и даже высмеивают тех, кто участвует в крестоносных кампаниях папства. Весьма красноречиво выразил отрицательное отношение к крестовым походам, нараставшее в XIII в. среди рыцарства, французский трубадур Раймон Жордан: в одном из своих стихотворений он заявил, что предпочитает одну ночь с возлюбленной всем прелестям рая, которые обещает участие в крестовом походе!

Большую роль в ослаблении крестоносного воодушевления и среди рыцарства сыграли неудачи крестовых походов. Многие из тех, кто раньше искренне верил в то, что походы на Восток осуществляются по «зову божьему», были охвачены сомнениями на этот счет. «Собирайте для Магомета, он, видимо, сильнее», — так отвечали часто сборщикам крестоносных налогов. Падение веры в «божественный» характер папских экспедиций переходило иногда в более серьезные формы: появились сомнения в истинности самой христианской религии. Один трубадур XIII в., сам, кстати, являвшийся тамплиером, в сочиненной им сатирической песенке-сирвенте заявлял, что ему кажется, «будто господь бог — если человек вообще способен проникнуть в его дела — помогает неверным во вред нам». Мало того, по мнению этого поэта-храмовника, «Иисус Христос не является врагом турок»: они, утверждает автор сирвенты, побеждают нас, ибо «бог, который раньше бодрствовал, теперь спит». Религиозные сомнения получили в XIII в. довольно широкое распространение. Основные идеи, на пропаганде которых папство вот уже более ста лет основывало свои крестоносные призывы и дела, подвергались резкой критике. В частности, в среде рыцарства начала высказываться мысль, что вряд ли является справедливым убивать «поганых» только за то, что они пребывают в язычестве: сомнения этого рода прямо выражал в одном из своих стихотворений немецкий трубадур Вольфрам фон Эшенбах. Небезынтересно, что папству пришлось встать на защиту «теоретических основ» своей крестоносной деятельности: в середине XIII в. кардинал Гумберт по поручению апостольского престола написал объемистое сочинение в трех частях («Opus tripartitum») с целью опровергнуть все доводы, выдвигавшиеся против крестовых походов. Папству в такой обстановке стало очень трудно возбуждать новые «священные войны». Когда Иннокентий IV все же добился своего — в 1248 г. был организован седьмой крестовый поход, — в нем приняло участие сравнительно немного рыцарей и баронов, в основном из Франции и частично из Англии; да и то французы выступили в значительной мере под давлением короля Людовика IX (1226—1270), который и возглавил поход.

Католическая церковь позднее назвала Людовика IX «святым», — ему приписывалось особое благочестие и приверженность к религиозным идеям. На самом деле это был весьма реалистически настроенный политический руководитель крепнущего французского королевства, Усердно вознося молитвы, Людовик IX отнюдь не упускал из виду «мирского»: он побуждал баронов и рыцарей облечься в одежду пилигримов и сам возглавил крестоносцев, чтобы посредством новых завоеваний на Востоке обеспечить Франции более твердые позиции на Средиземном море, с которым были связаны недавно, в 1229 г., присоединенные к королевскому домэну города Лангедока. Однако, как показали ближайшие события, расчеты «святого короля» в данном случае оказались построенными на песке: историческая обстановка к середине XIII в. не благоприятствовала успешному развертыванию крестоносного движения. Реалистическое чутье изменило Людовику IX, и фактически этот король, известный значительными централизаторскими преобразованиями во Франции, со своим крестовым походом выступил лишь орудием в руках папства, продолжавшего носиться с реакционными универсалистско-теократическими прожектами.

Седьмой крестовый поход (1248—1254) повторял направление пятого: его непосредственной целью также был Египет. Эта цель была определена Людовиком и его окружением во время долгого пребывания на Кипре, куда в сентябре 1248 г. генуэзцы первоначально доставили христово воинство[99]. Здесь же, на Кипре, король завязал дипломатические переговоры с татаро-монголами, которые в это время расширяли свои завоевания в Передней Азии. Людовик IX в декабре 1248 г. принимал послов хана Елдегая, а в январе 1249 г. направил в Монголию доминиканского монаха Андрэ Лонжюмо. Прикрываясь разговорами об обращении монголов в христианскую веру, король старался направить силы татаро-монголов против сарацин, а заодно и против христианской Никейской империи, угрожавшей латинянам[100].

В начале июня 1249 г. несколько тысяч рыцарей высадились в устье Нила и, распространив панику среди жителей Дамиетты, без боя заняли город, где взяли богатую добычу. Затем они осадили Мансуру и в начале 1250 г. взяли ее с помощью измены. Но мусульмане быстро заперли захватчиков в городе, а часть рыцарей, не успевших проникнуть в крепость, уничтожили; несколько сот воинов пало в сражении, среди них брат Людовика IX — граф Роберт Артуа.

Победа крестоносцев оказалась «пирровой»: они были крайне ослаблены. Вскоре египтяне потопили их флот, стоявший у Мансуры, и отрезали крестоносцев от Дамиетты, служившей им базой снабжения. Под угрозой голодной смерти рыцари отступили из Мансуры: они бежали по суше и по воде, преследуемые и истребляемые врагами. Большое число рыцарей и их слуг попали в плен, в том числе и сам Людовик IX с двумя братьями. Он был отпущен за огромный выкуп и на условии, что крестоносцы уйдут из Дамиетты. Остатки крестоносного воинства кое-как добрались до Акры.

Вопреки советам баронов вернуться домой (сами они большей частью так и поступили), Людовик IX решил продолжать крестовый поход. Во Францию были направлены послания с призывом весной следующего года отправиться на помощь королю против «неверных». Но графы, герцоги, бароны и рыцари оставили требования Людовика IX без внимания: с них было достаточно.

Призыв короля нашел отклик среди крепостных, — только отклик этот был совсем не тот, на который рассчитывал Людовик IX: проповедь крестового похода послужила поводом к мощному антифеодальному восстанию крестьян и городской бедноты во Франции. На простой народ особенно влияли фанатичные речи некоего старого проповедника, «учителя из Венгрии», как называют его хронисты. Этот «учитель из Венгрии», призывая к войне против «неверных», выдвинул, между прочим, такой тезис: бог, заявлял он, проявил немилость к тщеславным рыцарям, — значит, спасти Иерусалим надлежит беднякам. Масса восприняла этот тезис, не отличавшийся новизной, по-своему. Речи «учителя из Венгрии» и других народных проповедников, подчеркивавших немилость всевышнего к знати, обличавших жадность монахов и пр., возбудили крестьян не против дальних врагов веры, а против своих же сеньоров и их католических защитников. Из северофранцузских областей, где когда-то проповедовал Петр Амьенский, к Парижу, а оттуда — к Орлеану двинулись десятки тысяч крестоносцев. Но они теперь шли не на спасение «гроба господня», и их выступление было не пассивным бегством за море: многие области Франции были охвачены народным восстанием. Оно было направлено против феодального гнета и католической церкви, которая пожинала горькие плоды своей антинародной деятельности.

Восставшие крестоносцы называли себя «пастушками». Они шли на юг большими толпами, по пути убивая богачей, попов, монахов. Это восстание, — в нем участвовало до 100 тыс. человек, — было предвестником будущих жакерий[101]. Оно свидетельствовало, что пропаганда крестовых походов становится не только бесполезной с точки зрения классовых интересов феодальных верхов, но и опасной для светских сеньоров и для церкви.

Не получив подкреплений, Людовик IX весной 1254 г. покинул Акру и возвратился во Францию.

Начиная с 50-х годов XIII в., сирийско-палестинские колонии крестоносцев, раздираемые напряженной внутренней социально-политической борьбой, становились все более беспомощными перед лицом своих противников на Востоке. К числу последних с 40-х годов XIII в. присоединились монголы, еще накануне седьмого крестового похода опустошившие Антиохийское княжество, а в конце 50-х годов ненадолго овладевшие внутренними областями Сирии. Но главная опасность исходила из Египта, правители которого в 1260 г. сумели ослабить монгольскую угрозу в Сирии. Египет особенно окреп в правление мамлюкского султана Бибарса[102]. Могущественный султан, объединивший под своей властью Египет и Сирию, пошел по стопам Саладина: он решил покончить с франкскими колониями в Сирии и Палестине. В 1265 г. Бибарс захватил Кесарию и Арсуф, в 1268 г. — Яффу, а спустя два месяца, в мае того же года, овладел Антиохией, богатейшим из городов крестоносцев.

После этого в 1270 г. был предпринят последний — восьмой крестовый поход. Его снова возглавил союзник папства — Людовик IX.

Охотников плыть за море со «святым» королем оказалось совсем немного. Как писал Ф. И. Успенский, «европейцы изверились в дело крестовых походов и не хотели более делать бесполезных попыток». Поход был начат летом 1270 г. без какого-либо заранее обдуманного плана. Цель похода была определена лишь после того, как генуэзские корабли доставили воинов христовых из южнофранцузской гавани Эгморт в Кальяри (Сардиния). Здесь, в военном совете, решено было двинуться в Тунис. Этот поход был одним из проявлений все той же экспансионистской средиземноморской политики Французского королевства.

17 июля 1270 г. крестоносцы высадились на тунисском берегу. Они захватили карфагенскую крепость и стали ждать прибытия подкреплений: в Тунис направлялись войска Карла Анжуйского, короля Сицилии, брата Людовика IX. Правда, с Тунисом и другими мусульманскими странами северной Африки и Востока Карл Анжуйский поддерживал мирные, добрососедские отношения: левантийская торговля приносила его казне солидные доходы (ведь он был графом Прованса и господином южноитальянских и сицилийских городов). Но Карл Анжуйский все же принял участие в крестовом походе на Тунис, во-первых, для того, чтобы не дать буйным крестоносцам, собравшимся под знаменами «святого короля», причинить ущерб интересам Сицилийского королевства разграблением Туниса, а, во-вторых, он решил использовать «священную войну» для оказания нажима на Тунисского эмира, который отказывался давать ему традиционные платежи, ранее вносившиеся Штауфенам[103].

Тем временем на крестоносцев обрушились палящая африканская жара и болезни. В конце августа умер сам Людовик IX. Крестоносное предприятие полностью расстроилось.

Когда в Тунис прибыли отряды Карла Анжуйского, а также преемника Людовика IX — короля Филиппа Смелого и Тибо Наваррского, они дали несколько успешных сражений силам эмира, но этим дело и ограничилось: продолжение войны в Тунисе Карл Анжуйский считал бессмысленным. В конце октября был подписан мирный договор. По словам хрониста Гийома де Нанжи, этим договором Карл Анжуйский «сделал свое дело»: эмир должен был возобновить, притом в двойном размере, уплату дани сицилийскому королю и возместить христианским королям военные издержки, причем треть всей суммы — 70 тыс. унций золота — предназначалась Карлу Анжуйскому. Самым существенным условием договора было то, что он обеспечивал неприкосновенность в Тунисе купцов — подданных Сицилийского королевства; как говорилось в соответствующих параграфах соглашения, купцы, которые явятся во владения эмира, «будут находиться под охраной бога, и сами они, и их имущество, как при въезде в страну, так и в то время, когда они ведут свои дела». Аналогичные обязательства принимала и другая сторона. Этим договором, следовательно, создавались определенные гарантии для нормального развития сицилийско-тунисской торговли. К этому и свелись все результаты восьмого, последнего, крестового похода.

Папство и после этого взывало к «верным св. Петра» о «священной войне»: особенно бурную деятельность развернул Григорий X, поставивший вопрос о новом крестовом походе на Лионском соборе 1274 г. Однако его призывы повисли в воздухе: желающих воевать за «гроб господень» не оказалось. Неприязнь к крестовым походам стала так велика, что благочестивый итальянский хронист Салимбене даже смерть Григория X объяснял его ошибочной, «неугодной богу» крестоносной политикой: «Господь не захотел нового завоевания святого гроба, потому он и призвал к себе папу». Впрочем, и это, и последующие крестоносные выступления пап диктовались, прежде всего, финансовыми интересами курии: даже в XIV в., когда крестовые походы на Иерусалим отошли в прошлое, во всех католических странах папство взимало своего рода дань под видом десятины на крестовые походы.

Отдельные походы неорганизованных крестоносных шаек на Восток продолжались до конца XIII в. и в XIV в. Они носили характер бандитских налетов и не имели никаких сколько-нибудь серьезных последствий. Крестоносное движение прекратилось. Вместе с тем и последние франкские владения на Востоке одно за другим были разгромлены и уничтожены Египтом. В апреле 1289 г. войска султана Келауна взяли Триполи, а еще через два года пала Акра (май 1291 г.), которую египтяне превратили в развалины. Иерусалимское королевство перестало существовать. Так история покончила с феодальными крестовыми походами.

Глава седьмая. Значение крестовых походов

Вопрос о значении крестовых походов в оценке буржуазных историков. Каковы были последствия крестовых походов? Сказались ли эти, организовывавшиеся папством, военно-рыцарские предприятия в какой-нибудь степени благотворно на жизни народов Запада и Востока? Принесли ли они им что-нибудь ценное и полезное? В исторической литературе высказывались и высказываются различные мнения по этому поводу.