Одноглазые валеты

Около полудня она проснулась и сделала себе завтрак, который не могла съесть. Ичико проводила ее до такси, сама бы она не дошла. Уже в пути она пыталась попросить водителя остановиться, выпустить ее, но будто потеряла дар речи. Словно опять оказалась в католической школе, и ее посылают к директору, самой старой и самой страшной монашке во всем мире.

Она поднялась по лестнице и вошла в кабинет Ханны. Ног она не чувствовала. Она села посередине широкого серого дивана. Сегодня Ханна была в джинсах, мужской белой рубашке и кардигане, в котором поблескивали золотистые нити. Вероника не могла отвести взгляд от золотых переливов.

– У тебя было время подумать? – спросила ее Ханна.

Вероника пожала плечами.

– Я была занята. Не очень много времени трачу на размышления.

– Ладно, начнем с этого. Расскажи мне, чем ты занимаешься.

Сама того не осознавая, Вероника начала рассказывать про Хартманна. Ханна спрашивала ее о деталях. Как он выглядел без одежды? Каким именно был привкус во рту после этого? Казалось, будто ей просто любопытно. Каково ей было, когда его пенис был внутри ее?

– Не знаю, – ответила Вероника. – Ничего особенного не чувствовала.

– В смысле? Он был внутри тебя, а ты этого не чувствовала? Тебе пришлось спрашивать, вошел ли он уже?

Вероника засмеялась, а потом заплакала. Она не поняла, как это произошло. Будто она – это кто-то другой.

– Я не хотела, чтобы он был там, – сказала она. Кто это говорил? – Я не хотела, чтобы он был во мне. Мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое. – Все ее тело трясло от всхлипываний. – Это просто нелепо, – сказала она. – Почему я плачу? Что со мной?

Ханна придвинулась к ней поближе и обняла ее. От нее пахло мылом «Дайал». Вероника зарылась лицом в золотистые нити ее свитера, чувствуя мягкость ее груди. Она дала волю слезам и плакала, пока их уже не осталось, пока не почувствовала себя выжатой губкой.

Стоя в очереди, Вероника нервно притопывала ногой. Один из длинноволосых парней позади нее тихим монотонным голосом напевал песню о стрельбе. «Ты же знаешь, я не смог найти свой наркотик», – пел он, кажется, сам того не осознавая.

Веронике нужен был метадон, очень нужен. «И что они только в него добавляют?» – подумала она и остановилась, прежде чем смех снова перешел в кое-что другое.

Она достала из сумки сложенный листок бумаги, на котором был написан номер Ханны.

Вероника зашла внутрь вместе с порывом холодного воздуха и на мгновение остановилась, растирая руки.

– Тут для тебя цветы, – сказала Мелани. Она следила за телефонами, одновременно поглядывая в учебник русского языка. Мелани была новенькой. Она по-прежнему верила в программу Фортунато, в то, что они не гейши, не проститутки, что мужчинам действительно важно, сколько языков они знают и могут ли обсудить с ними критическую теорию постмодернизма. Когда ее смена на телефоне закончится, она отправится на кулинарные курсы или уроки красноречия. Потом, той же ночью, она раздвинет ноги для мужчины, которому есть дело только до цвета ее волос и размера сисек.

– Опять Джерри? – спросила Вероника. Она бросила пальто на диван и сама на него повалилась.

– Не понимаю, что ты имеешь против него. Он милый.

– Я ничего не имею против. Но и за тоже. Он никто.

– Никто с кучей денег, который считает, что мир вращается вокруг тебя. В общем, я записала тебе его на сегодня, с десяти часов.

– На сегодня? – Казалось, стены вокруг нее сжимаются. У нее перехватило дыхание. – Я не могу.

– У тебя встреча, которую ты не занесла в компьютер? – Ичико приобрела для них «Макинтош», и за лето они все компьютеризировали. Девушки сами следили за обновлением своего расписания, и если одна из них лажала, то доставалось всем.

– Нет, я… я болею.

– Он уже оплатил и все такое.

– Перезвони ему. Сделаешь? Мне надо наверх. – Она поковыляла к своей комнате и, не раздеваясь, залезла в кровать, согнулась пополам, прижав подушку к животу. Из окна ей было видно, как на улицу опускается ночь и мимо проезжают машины с включенными фарами. Лиз, ее пухлая серая кошка, забралась к ней на бок и стала мять лапками одеяло, громко мурча.

– Заткнись, прошу тебя, – сказала Вероника.

Лиз была еще одним напоминанием о Фортунато. Она была ее кошкой, хотя Вероника не особо о ней заботилась. Но у Фортунато и Лиз установилась особая связь. Она ходила за ним по квартире, мяукая, а затем забиралась к нему на колени, как только он садился.

Когда Фортунато уехал в Японию, кошка стала единственным, что у Вероники осталось от него. Наконец Лиз устроилась и начала тихо посапывать. Вероника не могла расслабиться и вскоре вся задрожала. Но это была не та дрожь, которая одолевала ее, когда Веронике требовалась доза. Та часть разума молчала. Это было что-то другое. Она задумалась – вдруг это из-за метадона, какая-нибудь странная аллергия? Чем дольше это продолжалось, тем больше она теряла связь с реальностью. Она не могла унять дрожь. Она что, умирает?

Она сняла трубку и набрала номер Ханны.

– Это Вероника, – сказала она. – Что-то со мной не так.

– Я знаю, – ответила Ханна. – Почему бы тебе не прийти?

– Прийти?

– Ко мне домой.

– Не знаю, смогу ли я. Я так странно себя чувствую.

– Конечно, сможешь. Поднимайся.

Вероника встала. Все было нормально.

– Ты стоишь?

– Да, – сказала Вероника.

– Хорошо. Записывай адрес.

Несколько минут спустя Вероника ехала в такси. Она посмотрела на свои ноги, на свою шерстяную, безнадежно помятую юбку-колокол. Она вытащила зеркальце из сумочки и взглянула на свою размазанную подводку и покрасневшие глаза.

– Я не виновата, – громко сказала она, и от этих слов слезы едва не хлынули новым потоком.

Она понимала, что находится на краю чего-то. У нее не было сил, чтобы сопротивляться, но она ощущала эту пропасть где-то внутри себя.

Ханна жила на третьем этаже дома по Парк-авеню Саус; модернизация явно обошла здание стороной. Лестница стерлась посередине, а площадки ничем не покрыты – только голый бетон. Ханна встретила ее у входа в квартиру.

– У тебя получилось, – сказала она. Казалось, их встреча принесла ей радость и облегчение.

Вероника смогла лишь кивнуть. В квартире было две комнаты и кухня. Почти никакой мебели, только коврики-татами и подушки и дорогая стереосистема с огромными колонками, которые стояли посреди комнаты. На стенах висели японские перьевые рисунки в дешевых рамках. Их восточная скромность напомнила ей о квартире, в которой они жили с Фортунато.

– Садись где хочешь, – сказала Ханна. – Я принесу тебе чай.

Из динамиков слышалась инструментальная музыка, что-то из нью-эйдж[24]. Сейчас на фоне множества барабанов играла странно настроенная акустическая гитара. Как и во всей комнате, как и в самой Ханне, в музыке чувствовалась безмятежность, которой не хватало Веронике. Ханна принесла чай в маленьких, низких чашках без ручки. Чай был зеленым и немного сладким.

Скрестив ноги, Ханна присела на диван рядом с ней.

– У тебя такой вид, будто ты не спала.

– У меня внутри все связалось узлом. Может, из-за метадона.

– Метадон ни при чем. Это из-за чувств, которые три года пытались вырваться наружу.

– Здесь холодно?

Ханна коснулась ее руки. Дрожь стала сильнее.

– Нет, – сказала Ханна. – Это не метадон и не холод. Это просто ты. – Затем она медленно наклонилась к Веронике и поцеловала ее в губы.

Поцелуй был нежным, но не сестринским; теплым, но не требовательным.

Вероника затряслась и обхватила себя руками, чувствуя, будто она пытается выплыть и не утонуть.

– Ты сбиваешь меня с толку…

– Ты уже сбита с толку. Когда ты в последний раз занималась любовью, наслаждаясь этим? Когда ты в последний раз лежала рядом с кем-то, чувствуя себя спокойно? Когда ты в последний раз задумывалась о том, что заслуживаешь счастья? Тебе необязательно отвечать. Я и так уже знаю.

Она встала и взяла Веронику за руку. Вероника пошла за ней – не в спальню, как она думала, а в ванную. Ханна открыла кран и раздела ее, осторожно, не прикасаясь к ней больше, чем следует. Комнату начал окутывать пар.

– Залезай, – сказала Ханна, и Вероника забралась в ванну. Горячая вода обожгла ее, лицо покраснело.

– Твое тело все еще очень красиво, – сказала ей Ханна. – Ты осторожна с иглой. – Вероника кивнула. Горячая вода уняла ее дрожь и помогла успокоиться. Она чувствовала себя одурманенной. Может, что-то было в чае?

Ханна сняла одежду и положила очки на край раковины. В талии она была слегка крупной, и ее живот выдался вперед, когда она сняла джинсы. Вокруг талии и под грудью остались красные полосы от белья. И все же Веронике она показалась красивой: бледные соски, скромный треугольник волос между ног. Вероника неосознанно потянулась вперед, чтобы коснуться тела Ханны, но затем остановилась, устыдившись и смутившись.

Ханна добавила в воду масла. Оно вспенилось и окрасило воздух ярким зеленым запахом полевых цветов. Затем она наклонилась перед ванной и снова поцеловала Веронику. Рот Вероники приоткрылся против ее воли, и она почувствовала привкус мятного чая в дыхании Ханны.

– Что ты со мной делаешь? – прошептала она.

– Соблазняю тебя, – ответила Ханна. – Если тебе что-то не понравится, если мои действия испугают тебя, просто скажи. – Она положила обе руки на щеки Вероники, затем медленно провела ими по ее шее и плечам. Вероника отклонилась назад, закрыла глаза, ее дыхание стало прерывистым. Тонкие нежные руки Ханны скользнули к ее груди.

– О, – вздохнула Вероника. Она таяла. Все ее тело превращалось в жидкость. Она уже не могла понять, где оно заканчивается и где начинается вода. Теперь, когда Ханна поцеловала ее, она наклонилась вперед и обняла ее обеими руками.

Когда Ханна уже помогала ей лечь в постель, вся энергия Вероники была исчерпана. У нее не осталось сил, не осталось разумных мыслей, только ощущения. Ханна была медленна, нежна и храбра. Она знала, куда прикоснуться и с какой силой. Первый оргазм с ней был самым сильным, который Вероника когда-либо ощущала. Она не чувствовала его так давно, что едва распознала. За ним последовали другие. Все они слились в сплошное удовольствие.

А после настал сон.

Ее разбудили солнечные лучи. Она открыла глаза и увидела темно-зеленые простыни. Она вспомнила все остальное и быстро поднялась, прижимая простыню к своему телу. Ханна лежала на боку, наблюдая.

– Что ты со мной сделала? Что было в том чае?

– Ничего, – ответила Ханна. – Если ты хочешь знать, что случилось, то мы занимались любовью.

– Это все слишком непонятно. Мне надо идти. – Она осмотрела комнату в поисках своих вещей, не желая вставать с кровати обнаженной на глазах у Ханны.

– Подожди, – сказала Ханна. В ней было какое-то спокойствие, которое Веронике показалось неизбежным. – Я знаю, что с тобой не так. Я – алкоголик. Я пила десять лет, а сейчас воздерживаюсь уже шесть. Я была замужем за человеком, которого ненавидела, а ненавидела его просто потому, что не хотела заниматься с ним сексом. Это не его вина, просто такова моя сущность. Никто не мог объяснить мне, в чем причина.

– Как это связано со мной? Хочешь сказать, я другой ориентации? – На полу рядом с ней лежало полотенце. Она обмоталась им и глянула в сторону ванной. Ее вещи были аккуратно сложены на полу.

– Может, и нет. – Ханна повысила голос достаточно, чтобы Вероника ее услышала. – Хотя мне кажется, что да. Но это неважно. Ты ненавидишь себя за то, что делаешь со своим телом. Это делает тебя беззащитной. А беззащитность – это сама суть любой зависимости.

Вероника застегнула свою помятую шелковую блузку и разгладила складки на юбке.

– Мне пора идти.

– Я оставила для тебя время на три часа. Если захочешь еще поговорить.

– Просто поговорить? Или ты трахаешься со всеми своими пациентами?

Последовало короткое обиженное молчание.

– Ты первая. Видимо, я должна думать, что пренебрегла врачебной этикой, но я так не считаю.

Вероника открыла дверь.

– Я подумаю об этом, – сказала она. Затем она застегнула пояс на пальто и побежала вниз по лестнице.

Когда она вернулась, Джерри уже ждал ее.

– Мелани говорит, ты заболела, – сказал он. – Я хотел спросить, не нужно ли тебе чего.

– Нет, Джерри. Это очень мило и все такое, но нет.

– Где ты была? Ходила на другую встречу?

Вероника покачала головой.

– Я была у врача, вот и все.

Джерри осмотрел ее с ног до головы. Вероятно, решил не ругаться с ней. Он присел на диван и взглянул на цветы, которые прислал ей днем раньше, – они по-прежнему стояли на столе у телефона, открытка даже не распечатана.

– Я зря трачу время, так ведь?

– Джерри. Что я должна на это ответить? Тебе не стоило влюбляться в проститутку. Я имею в виду, о чем ты вообще думал? Что я доступна по программе «Сними и выкупи»? – Она присела рядом с ним, коснулась его лица. – Ты милый парень, Джерри. Женщины, наверное, с ума по тебе сходят. Настоящие женщины. Вот чего ты заслуживаешь. А не какую-то пуэрториканку, которая наполовину наркоманка и наполовину шлюха. – Шлюха, подумала она. Она действительно это сказала.

– Мне нужна именно ты, – сказал Джерри, потупив взгляд.

– Ты даже меня не знаешь. Ты не представляешь. Пытаешься пойти напрямик и понять двадцать лет моей жизни за одну ночь. Но ничто не происходит так быстро. Дай себе немного времени.

– Мы можем сегодня увидеться?

– Нет. Не сегодня. – Она замолчала, собираясь с мыслями. – Никогда. Больше никогда.

– Почему? Я люблю тебя.

– Ты даже не знаешь, что такое любовь. Ты не знаешь, о чем говоришь. Вся эта романтика из фильмов, которые ты смотришь, не имеет ничего общего с реальной жизнью. Я не могу терпеть это. Я не хочу быть единственным, на чем держится этот твой выдуманный мир. Я не настолько сильна.

Она встала.