Грегори, застёгивая пальто, которое вдруг показалось ему страшно тяжёлым, точно сшитым из свинцовых листов, сделал глубокий вдох и опять ощутил слабый запах гнили.

— Мои намерения? Никаких намерений у меня нет. И хочу обратить ваше внимание на то, что я не высказывал ни подозрений, ни обвинений в ваш адрес — ни единым словом.

Кивнув на прощание, Грегори вышел в тёмную прихожую. В полумраке бледным пятном мелькнуло женское лицо и тотчас исчезло — хлопнула кухонная дверь. Грегори отыскал выход, ещё раз взглянул на светящийся циферблат часов и пошёл вниз по лестнице. Из подъезда он повернул во двор, где стоял длинный серый автомобиль. Медленно обошёл вокруг него, но при слабом свете, падающем из флигеля, ничего подозрительного не обнаружил. Дверцы машины были заперты, внутри темно, и только на никелированном бампере в такт шагам Грегори перемещалась цепочка огоньков — крохотных отражений окон дома. Грегори приложил руку к капоту, он был холодный. Правда, это ни о чём не говорило, а до радиатора добраться было трудно. Чтобы просунуть ладонь между хромированными пластинами, похожими на мясистые губы какого-то морского чудовища, пришлось нагнуться. Внезапно раздался лёгкий шум; Грегори вздрогнул и выпрямился. В окне второго этажа он увидел Сисса. И сразу же решил, что можно и не осматривать машину: поведение Сисса подтверждает подозрения. Но тут же у него возникло такое чувство, точно его поймали на чём-то постыдном, и чувство это не проходило, росло, так как, наблюдая за Сиссом, он понял, что тот и не собирался следить за ним. Учёный просто стоял у открытого окна, а потом медленно и неловко уселся с ногами на подоконник и усталым жестом подпёр голову рукой. Поза эта до такой степени не сочеталась с тем образом Сисса, который сложился у Грегори, что он растерянно, на цыпочках начал отступать в тень и нечаянно задел ногой кусок жести. Жесть загремела. Сисс взглянул во двор. Грегори точно кипятком окатило, он замер и стоял, не зная, куда деваться. Правда, он надеялся, что учёный его не заметит, но тот упорно продолжал смотреть вниз, и Грегори, хоть и не видел выражения его лица, почти физически ощущал на себе презрительный взгляд.

Не смея даже думать о дальнейшем обследовании машины, он втянул голову в плечи и как оплёванный поплёлся со двора.

Но уже около метро он успокоился настолько, что почувствовал в себе способность трезво оценить этот неприятный инцидент во дворе — неприятный в том смысле, что вывел его из равновесия. Грегори был почти уверен, что во второй половине дня видел в городе машину Сисса. Кто сидел за рулём, он не заметил, но отлично помнил характерную вмятину на заднем крыле, очевидно, след недавнего столкновения. Занятый своими мыслями, Грегори тогда не обратил внимания на эту встречу, но теперь, после заявления Сисса, что он ездил к врачу в метро, она приобретала значение. Уверенность в том, что Сисс солгал, помогла бы ему — это он чётко сознавал — преодолеть неуверенность и уважение, испытываемое к учёному. Более того, она убила бы чувство жалости, охватившее его во время этого неудачного визита. А сейчас он опять ничего не знал: даже убеждение в том, что он видел эту машину, держалось на зыбком «вроде бы», лишавшем его всякого веса. Единственное утешение — то, что он открыл несоответствие между словами и поступками Сисса: выпроваживая его, доктор ссылался на необходимость работать, а сам рассиживал на подоконнике. Но в то же время Грегори хорошо помнил позу Сисса, его поникшую фигуру и опущенную голову, и то, как он с чувством смертельной усталости привалился к раме. А что, если эта усталость была вызвана их словесным поединком и он, следователь, из-за дурацкого благородства не воспользовался ею, не использовал минутной слабости противника, ушёл, может быть, как раз тогда, когда решающие слова готовы были сорваться с уст?

Загнав себя этими мыслями в лабиринт любых возможностей, Грегори, бессильно злой, хотел теперь только одного: поскорей добраться до дома и занести все «данные» в свой толстый блокнот.

Когда он вышел из метро, было без нескольких минут одиннадцать. У поворота перед самым домом мистера и миссис Феншо в нише стены был пост слепого нищего, подкарауливавшего здесь вместе со своим облезлым, страшным псом прохожих. У слепца была губная гармошка, в которую он дул только тогда, когда кто-нибудь проходил мимо; при этом он даже не пытался притвориться, будто наигрывает какую-то мелодию; звуки гармошки служили просто сигналом. О том, что этот человек стар, можно было догадаться скорее по его одежде, чем по физиономии, заросшей густой щетиной неопределённого цвета. В любое время суток, выходя ли чуть свет из дому, возвращаясь ли поздней ночью, Грегори видел его на том же самом месте — как вечный, непреходящий укор. Нищий был неизменной деталью уличного пейзажа, точно так же, как ниша старой стены, в которой он сидел, и Грегори даже в голову не приходило, что, молча мирясь с его присутствием, он соучаствует в нарушении закона. Ведь Грегори был полицейским, а закон запрещал нищенство.

И хотя Грегори никогда не думал об этом человеке, одетом в жуткие лохмотья и к тому же, наверно, омерзительно грязном, но тем не менее тот занимал какое-то место в его памяти и даже вызывал какие-то эмоции, так как перед нишей Грегори всегда ускорял шаг. Нищим он не подавал, но вовсе не потому, что делать это запрещали его принципы или характер службы. Он и сам не знал почему; похоже, тут в игру вступало нечто вроде стыда. Но в этот раз, уже миновав пост старого побирушки, Грегори (при свете далёкого фонаря он заметил только сидящую на страже собаку, ей он частенько сочувствовал) неожиданно для себя повернул назад и, держа двумя пальцами выловленную из кармана монету, подошёл к тёмной норе. И тут случилось одно из тех мелких происшествий, о которых никогда никому не рассказывают, а если вспоминают, то лишь с чувством жгучего стыда. Грегори, уверенный, что нищий протянет руку, несколько раз ткнул монетой в темноту, но натыкался только на отвратительные засаленные лохмотья; старик отнюдь не торопился принять подаяние, неуклюже и медлительно он поднёс к губам гармошку и принялся извлекать из неё какие-то ужасающие немелодичные звуки. Охваченный омерзением, уже не пытаясь отыскать кармана в отрепьях, укрывавших скрюченное тело, Грегори вслепую опустил монету и сделал первый шаг, как вдруг что-то зазвенело у его ноги и в слабом свете фонаря блеснул катившийся за ним медяк, тот самый, который он сунул нищему. Грегори машинально нагнулся, поднял его и швырнул в тёмную расщелину стены. Раздался хриплый, сдавленный стон. Близкий к отчаянию, Грегори двинулся размашистым шагом, словно убегая. Гадкое это происшествие, занявшее никак не более минуты, привело его в совершенно дурацкое, лихорадочное возбуждение, от которого он отошёл только у самого дома, заметив в своём окошке свет. Без обычных предосторожностей он взбежал по лестнице на второй этаж и с бьющимся сердцем остановился возле своей комнаты. С минуту, прислушиваясь, постоял у двери — было тихо. Взглянул на часы — они показывали четверть двенадцатого — и открыл дверь. У застеклённого выхода на терассу за его столом сидел Шеппард. При виде Грегори он оторвался от книги и произнёс:

— Добрый вечер, лейтенант. Очень хорошо, что вы наконец пришли.

5

Грегори был так поражён, что даже не ответил, не снял шляпы, а остолбенело продолжал стоять в дверях. Вид у него, должно быть, был довольно глупый, потому что инспектор чуть заметно улыбнулся.

— Может, вы всё-таки закроете дверь, — наконец предложил он, поскольку создалась угроза, что немая сцена затянется надолго.

Грегори опомнился, повесил пальто, пожал инспектору руку и выжидающе уставился на него.

— Я пришёл поинтересоваться результатами вашего визита к Сиссу, — сообщил Шеппард, снова усевшись в кресло и положив руки на книжку, которую перед этим читал. Говорил он, как обычно, спокойно, но в слове «результаты» Грегори уловил иронический оттенок и потому, отвечая, старался изображать наивную открытость:

— О сэр, достаточно вам было бы сказать, и я бы позвонил, нет, разумеется, это вовсе не значит, что я не рад вашему визиту, но специально приезжать… — торопливо говорил он.

Шеппард, однако, не пожелал включиться в предложенную игру. Коротким жестом он прервал поток красноречия.

— Не стоит играть в бирюльки, лейтенант. Правильно, я пришёл не только для того, чтобы выслушать ваш рассказ. Я считаю, что вы совершили ошибку, и весьма серьёзную, разыграв эту комедию с телефонным звонком. Да, да, со звонком к Сиссу. Вы поручили Грегсону сообщить о якобы найденном теле, чтобы посмотреть, как будет реагировать Сисс. И я рискну высказать предположение, что узнать вам ничего не удалось, блеф не дал результата. Я ведь не ошибся? Да?

Последние слова он произнёс довольно суровым тоном.

Грегори нахмурился, настроение у него сразу упало. Потирая озябшие руки, он уселся верхом на стул и буркнул:

— Да.

Красноречие его сразу угасло. А главный инспектор, протянув ему портсигар и сам взяв сигарету, продолжал:

— Это известный приём, кстати сказать, литературный, на чертовски коротких ногах. Вы не узнали ничего или почти ничего, а Сисс уже знает или, в крайнем случае, узнает завтра, что, впрочем, одно и то же, о ваших подозрениях, и, мало того, он узнает, что вы подстроили ему не совсем лояльную ловушку. Тем самым, если принять вашу точку зрения, что он является преступником или соучастником преступления, вы оказали ему услугу — предостерегли. А в том, что такой осмотрительный человек, как наш преступник, получив предостережение, удесятерит осмотрительность, вы, надеюсь, не сомневаетесь?

Грегори молчал, растирая замёрзшие пальцы. Шеппард продолжал выговаривать, всё так же сдержанно и ровно, хотя глубокая складка между бровями свидетельствовала о том, что спокойствие его только внешнее.

— То, что вы не поставили меня в известность о своих планах, — ваше дело; я по мере сил стараюсь не стеснять инициативу офицеров, ведущих у меня следствие. Но то, что вы не поговорили со мной о своих подозрениях в отношении Сисса, это просто-напросто глупо, потому что я мог бы многое рассказать вам о нём — не как начальник, а как человек, давно с ним знакомый. Надеюсь, меня-то вы уже перестали подозревать?

Грегори мгновенно залился краской.

— Да, вы правы, — с трудом выдавил он, глядя в лицо инспектору. — Вёл я себя, как последний идиот. Единственное моё оправдание — то, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу поверить в чудо, даже если бы это грозило мне утратой рассудка.

— В этом деле каждому из нас приходится быть Фомой неверующим — такова уж печальная привилегия нашей профессии. — Голос Шеппарда смягчился, как будто краска стыда, залившая щёки Грегори, доставила ему удовлетворение. — Ну, да я пришёл к вам не устраивать нагоняй, а постараться помочь. А потому — за дело. Как прошло у Сисса?

С неожиданной лёгкостью Грегори начал рассказывать о визите, со всеми подробностями, не скрывая ни одного своего промаха. Примерно на середине повествования, красочно описывая сцену напряжённого молчания, после которой они с доктором расхохотались, он уловил за стеной приглушённый звук и внутренне сжался. Мистер Феншо начинал ночную акустическую мистерию.

Грегори продолжал рассказывать, с жаром, многословно, а по спине у него ползли мурашки; несомненно, рано или поздно инспектор обратит внимание на эти противоестественные в своей загадочности и бессмысленности звуки, спросит, что они значат, и тогда ему, несмотря на упорное сопротивление, всё-таки придётся втянуться в орбиту этих таинственных нелепостей. Впрочем, Грегори не раздумывал над тем, к чему это приведёт, просто он насторожённо прислушивался к расходившемуся мистеру Феншо, как прислушиваются к ноющему зубу. Прозвучала серия щелчков, за ними последовали мягкие влажные хлопки. Грегори старался говорить как можно громче, энергичней, только бы инспектор не обратил внимания на эти шумы. Поэтому, закончив рассказ, он не замолчал, а, пытаясь заглушить мистера Феншо, принялся — чего при других обстоятельствах ни за что не стал бы делать — всесторонне анализировать «статистическую гипотезу» Сисса.

— Не представляю, как он наткнулся на эту историю с раком, но существование «острова» низкой заболеваемости — непреложный факт. Конечно, можно было бы провести исследования в более широком масштабе, скажем, по всей Европе, чтобы проверить, нет ли где-нибудь ещё таких же «островков», как в графстве Норфолк. Это бы подкрепило гипотезу. Правда, я не говорил с ним на эту тему, да и с другой стороны — он прав: это не наше дело. Полиция, проверяющая научную гипотезу, действительно выглядела бы комично. Что же касается выводов, Сисс слишком умён, чтобы ошеломлять меня фантастическими предположениями, напротив, он сам их высмеял. А что же иное нам остаётся? Я думал над всем этим и вот к чему пришёл: первый вариант, наиболее осторожный, основывается на том, что мы имеем дело с видоизменившимся возбудителем рака, скажем с неким неизвестным вирусом. Тогда ход рассуждений может идти следующим образом: рак проявляется в организме как хаос, организм же — это отрицание хаоса, это гармония, упорядоченность жизненных процессов в живом теле. И вот этот фактор хаоса, каковым является рак, вирус рака, в определённых условиях видоизменяется; он отнюдь не погибает, он продолжает жить, но уже не вызывает болезни, хотя и таится в телах людей. В конце концов, он перерождается до такой степени, что становится полной своей противоположностью и из фактора хаоса превращается в фактор некоего нового порядка — посмертного, то есть, преодолевая хаос разложения, который приносит смерть, пытается продолжить жизненные процессы в мёртвом организме. В результате его жизнедеятельности трупы переворачиваются, шевелятся, уходят, и это является следствием необычного симбиоза живого, то есть этого переродившегося вируса, с мёртвым, с трупом. Правда, рассудок восстаёт против такого толкования, да и само оно является вовсе не безупречным. Ведь этот фактор порядка вызывает отнюдь не просто какие-то, а весьма сложные скоординированные движения. Что это за вирус, заставляющий мертвеца подняться, найти одежду и тайком уйти, чтобы никто его не заметил?

Грегори остановился, словно выжидая, как прореагирует Шеппард, но тут раздалась частая мелкая дробь, как будто в комнате мистера Феншо пошёл странный горизонтальный дождь, и крупные упругие капли забарабанили по стене. Грегори снова понесло, он заговорил ещё быстрей и громче:

— Вирус рака — это весьма правдоподобно, но нельзя же, принципиально нельзя, объяснять неправдоподобное правдоподобным, тут уж, скорее, больше подходит что-нибудь из разряда фантастики, и потому, естественно, Сисс как бы невзначай подсунул мне «летающие тарелки», то есть версию, объясняющую все эти события «внеземным» вмешательством. И вот в этом, втором, варианте проблема приобретает космический размах; мы имеем дело с первым, так сказать, контактом Земли и землян с существами из космоса. Например: некие существа, разумные, но значительно отличающиеся от нас, у которых все процессы жизнедеятельности протекают совершенно иначе, желая ближе познакомиться с людьми, используют вот такой метод: посылают на Землю, незаметно для нас, что-то вроде своих «инструментов» для исследования людей. «Инструменты», конечно же микроскопические, невидимым облаком опускаются с «летающих тарелок». Однако они не атакуют живые организмы, они предназначены, «адресованы» мёртвым. Почему? Ну, скажем, чтобы не причинять вреда живым (это, кстати, свидетельствовало бы о гуманности звёздных «пришельцев»). Каким образом механик может быстрее и лучше всего познакомиться с конструкцией и действием механизма? Включив его и наблюдая, как он работает. Вот и эти «инструменты» действуют по такому же принципу: они на некоторое время «включают» покойников, заставляют их работать, и пришельцы получают необходимую информацию. Но даже и при таком допущении явление нельзя понять и объяснить до конца, и вот почему. Во-первых, «фактор» действует разумно, целенаправленно, так что это не инструмент в нашем понимании, вроде молотка, а скорее уж нечто сродни дрессированным бактериям — дрессированным, натасканным, как наши охотничьи собаки; во-вторых, налицо непонятная связь «фактора» с раком. Если бы от меня потребовали объяснить эту связь, я предложил бы что-нибудь в таком духе: в районе низкой заболеваемости люди здоровы не потому, что там нет вирусов рака, а потому, что у них выработался иммунитет; можно предположить, что иммунитет к раку пропорционален восприимчивости к «космическому фактору» — таким образом и статистика будет сыта, и наше объяснение цело…

Грегори остановился. И в его комнате, и в комнате мистера Феншо царила тишина. Шеппард, который до сих пор молча слушал и лишь изредка поглядывал на молодого детектива, словно удивляясь не столько его словам, сколько горячности, спокойно заметил:

— И во всё это вы, конечно, не верите…

— Ни настолечко вот… — ответил Грегори. Внезапно его охватила противная слабость. Всё ему стало безразлично: пусть мистер Феншо упражняется, пусть молчит; опять, как после разговора с Сиссом, страшно захотелось остаться одному.

Инспектор продолжал:

— Вы, очевидно, много читали, много знаете. Язык у вас явно не «полицейский». Это правильно, надо знать язык врага. Во всяком случае, Сисс был бы вами доволен. Вы ведь всё ещё подозреваете его, да? А каковы, повашему, его мотивы?

— Понимаете, это не совсем так. Если бы я подозревал его, это значило бы, что я атакую, а я — я в обороне, в отчаянной, глухой обороне. Как загнанная в угол крыса. Я защищаюсь от «чудес» в этом деле. И потом, сэр… Если развивать гипотезы подобного рода, можно договориться, в конце концов, до чего угодно: например, что «фактор X» оказывает своё действие периодически, через определённые промежутки времени, что последний раз снижение заболеваемости раком было около двух тысяч лет назад, но не в Англии, а в Малой Азии, и в связи с этим там произошла целая серия «воскрешений», помните, Лазарь и ещё кое-кто… Попробуйте хоть на секунду принять подобное объяснение, и получится, что земля разверзается, твердь становится хлябью, люди могут появляться и исчезать, а полиции остаётся как можно скорее сбросить мундиры и разбежаться… да и не только полиции. Нам нужен преступник, а если эта серия действительно закончилась, то чем дальше, тем туманней и таинственней будут казаться все эти события, и нам останутся только несколько гипсовых слепков да противоречивые показания не слишком интеллигентных могильщиков и смотрителей моргов. Что можно будет предпринять, имея на руках такие данные? Единственное, что нам остаётся, — сконцентрировать внимание на появлении трупов. Теперь я полностью уверился в вашей правоте: мой блеф ничего не дал, Сисс не был удивлён сообщением и… Погодите, погодите!..

Грегори вскочил со стула, глаза у него горели.

— После звонка Сисс сказал нечто конкретное! Он не только ожидал, что труп объявится, но даже может вычислить по своей формуле, когда начнут появляться остальные, то есть когда исчерпается у них, как он выразился, запас «энергии движения»… Значит, надо сделать всё, чтобы хоть раз труп появился при свидетелях!

— Позвольте мне, — попросил Шеппард, который давно уже пытался прервать монолог своего подчинённого.

Но Грегори как будто не замечал этого, казалось, он вообще забыл о присутствии главного инспектора. Стремительно и безостановочно бегал он по комнате.

— Вы цепляетесь за альтернативу: либо Сисс, либо «фактор». И теряете второй член — «фактор», так что остаётся только вульгарная мистификация, чудовищная забава с мертвецами. А если альтернатива неверна? Если это не Сисс и не «фактор»? А если это сделал какой-то учёный, изобретший, синтезировавший «фактор» и для эксперимента впрыснувший его покойникам?

— И вы верите этому? — воскликнул Грегори, подбегая к столу. Он стоял и, тяжело дыша, смотрел на спокойного, почти довольного собой инспектора. — Если вы в это верите, то… то… Чепуха! Никто ничего не изобретал! Это же открытие, достойное Нобелевской премии. О нём узнал бы весь мир! Это во-первых. А во-вторых, Сисс…

Грегори замолчал. Настала полная, абсолютная тишина, и в ней пронзительно, отчётливо прозвучал скрип — размеренный, повторившийся несколько раз; он раздавался не за стеной, а здесь, в комнате. С этим явлением Грегори уже не однажды сталкивался, случалось это примерно раз в два-три месяца, причём по ночам, когда он лежал в постели. В первый раз серия поскрипываний, приближающихся к кровати, даже разбудила его. Решив, что кто-то босиком крадётся к нему, он вскочил, зажёг ночник, но в комнате никого не было. Второй раз это случилось поздней ночью, почти под утро, когда, измученный бессонницей, в которую вогнали его акустические упражнения мистера Феншо, он лежал в тупой полудрёме на грани между сном и бодрствованием. И опять он включил свет, и опять никого не было. После этого он перестал обращать внимание на скрип, объяснив его тем, что дом старый, паркет рассыхается неравномерно, а слышно его только ночью, когда становится совсем тихо. Однако сейчас в комнате горел свет, мебель, такая же старая, как и паркет, безмолвствовала. А паркет опять легонько скрипнул — около камина. Потом снова, но уже ближе, где-то в центре комнаты, дважды скрипнуло — перед и позади Грегори. И опять всё стихло. Грегори, оцепенев, стоял с поднятыми руками, и тут из соседней комнаты, но так слабо, как будто совсем издалека, донёсся не то плач, не то смех, немощный, старческий, приглушённый (одеялом, что ли?), сразу же перешедший в бессильное покашливание. И опять тишина.

— Во-вторых, Сисс сам себе противоре…

Грегори тщетно пытался поймать ускользнувшую мысль, пауза слишком затянулась, чтобы можно было притворяться, будто ничего не случилось. Он беспомощно потряс головой и сел на стул.

— Понимаю, — сказал Шеппард, чуть наклонившись в кресле и внимательно глядя на Грегори. — Вы подозреваете Сисса, поскольку считаете, что вынуждены его подозревать. Очевидно, вы пытались установить, где находился Сисс в те ночи, когда исчезали трупы? Если хотя бы на одну из этих ночей у него есть достаточно убедительное алиби, от подозрений придётся отказаться или принять версию о соучастии, о чудотворстве per procuram [8]. Итак?

«Не заметил? Не может быть! — мгновенно промелькнуло у Грегори в голове. — Хотя он, наверно, туговат на ухо. Возраст как-никак». Он попытался сосредоточиться, понять, что говорит Шеппард; слова ещё звучали в ушах, но смысл их ускользал.

— Ну да, естественно, — бормотал он. И, придя наконец в себя, начал более решительно:Сисс ведь такой анахорет, что о достоверном алиби говорить трудно. Надо было бы допросить его, а я… Да, следствие я завалил. Завалил… Даже женщину, которая ведёт у него хозяйство, не допросил…

— Женщину? — с изумлением переспросил Шеппард. Лицо у него было такое, что казалось, он вот-вот расхохочется. — Да это же его сестра! Нет. Грегори, я бы не сказал, что вы многого добились! Уж коли вы не решились допросить его, так допросили хотя бы меня. В ту ночь. когда исчез труп в Льюисе — помните, между тремя и пятью пополуночи, — Сисс был у меня.

— У вас? — прошептал Грегори.

— Да. Я уже тогда, пока ещё, так сказать, приватно, привлёк его к сотрудничеству, попросив ознакомиться с материалами дела. Он пришёл ко мне домой и ушёл после двенадцати, точно сказать не могу, но что-то между пятью минутами и половиной первого; если даже предположить, что он вышел от меня ровно в полночь, то ему пришлось бы мчаться в Льюис на максимальной скорости, и то сомневаюсь, добрался бы он туда к трём часам. Скорее, уж где-нибудь около четырёх. Но не это главное. Знаете, лейтенант, бывает физически невероятное — например, подбросить монету так, чтобы она девяносто девять раз из ста упала орлом, — и психологически невероятное, которое уже граничит с невозможным. Я давно знаю Сисса, это невыносимый человек, эгоцентрик, весь составленный из острых углов, при всём великолепии интеллекта — хам, абсолютно лишённый чувства такта, вернее, не принимающий во внимание то обстоятельство, что люди придерживаются определённых условностей не столько по причине воспитанности, сколько ради удобства. Относительно него у меня нет никаких иллюзий, но я просто не могу представить его прячущимся в морге, сидящим на корточках под крышкой гроба, подклеивающим мертвецу пластырем отвалившуюся челюсть, выдавливающим в снегу следы, разгибающим окостеневшие конечности — только для того, чтобы потрясти мертвецом наподобие куклы и до смерти перепугать констебля; всё это совершенно не похоже на Сисса, которого знаю я. Прошу отметить, я не утверждаю, будто он не способен на преступление, я только считаю, что он не смог бы совершить его в столь чудовищно-тривиальной аранжировке. Один из двух Сиссов не существует: либо тот, который разыграл этот кладбищенский трагифарс, либо тот, с которым знаком я. Иначе говоря, чтобы так срежиссировать этот кошмар, он должен был бы в обыденной жизни играть роль человека, диаметрально противоположного тому, каким является на самом деле, или, выражаясь осторожней, каким он оказался, совершив всё то, в чём вы его подозреваете. Вы думаете, такое изощрённое и последовательное притворство возможно?

— Я уже говорил вам: всё возможно, всё, что избавит меня от необходимости поверить в чудо, — хрипло проговорил Грегори. Он опять потирал руки, точно они снова замёрзли. — Я не могу позволить себе роскоши копаться в психологических тонкостях. Мне нужен преступник — любой ценой. Может, Сисс сумасшедший — в определённом смысле этого слова, может, мономаньяк, может, у него раздвоение личности, может, у него есть соучастник, или он своей гипотезой прикрывает действительного преступника — вариантов сколько угодно, вот и пусть этим занимаются специалисты.

— А не могли бы вы ответить мне на один вопрос? — спокойно прервал его Шеппард. — При этом я хочу подчеркнуть, что вовсе не собираюсь навязывать вам своё мнение, не делаю никаких предположений и, более того, заявляю, что в этом деле совершенно не ориентируюсь.

— Ну и какой же вопрос? — резко, почти грубо бросил Грегори, чувствуя, что бледнеет.

— Почему вы не допускаете иного объяснения, почему вы считаете, что это преступление?

— Но я же говорил, говорил неоднократно! Потому что альтернативой является чудо!

— Вы так думаете? — Шеппард произнёс это как-то очень грустно. Он встал, одёрнул пиджак. — Что ж, пусть будет по-вашему. Алиби Сисса, о котором мы говорили, надо будет всё-таки проверить. Как вы считаете, лейтенант? Я имею в виду случай в Льюисе. Он был у меня только до полуночи. Моё пальто, кажется, здесь? Благодарю вас, похоже, меняется погода, что-то мой ревматизм разгулялся, не могу поднять руку. Ещё раз благодарю вас! О, уже первый час. Да, засиделся я. До свидания! Ага, вот ещё что, не могли бы вы в свободное время, так, для разминки, выяснить и сообщить мне, кто это скрипел, пока мы тут с вами беседовали? Здесь-то, надеюсь, никаких чудес нет? Не надо изображать удивление, вы прекрасно всё слышали. По-моему, даже очень хорошо слышали. Мне нужно дойти до лестницы, а там через гостиную с зеркалами, правильно? Нет, не провожайте меня. Входная дверь закрыта, но ключ, как я заметил, торчит в замке. Вы её запрёте потом, воров в этом районе нет. Спокойной ночи, лейтенант, и советую вам быть хладнокровнее и рассудительнее.

Шеппард вышел, и Грегори, ничего не соображая, поплёлся за ним. Инспектор уверенно прошёл анфиладу комнат и сбежал по лестнице к выходу. Медленно, цепляясь, точно пьяный, за перила, Грегори спускался следом. Дверь бесшумно захлопнулась. Лейтенант добрёл до неё, машинально два раза повернул ключ и вернулся наверх. Голова раскалывалась, глаза жгло, не раздеваясь, он повалился на кровать. Было тихо-тихо, в окнах брезжили далёкие огни, еле слышно тикал будильник, а Грегори лежал, забыв о времени.

Вдруг ему почудилось, что свет лампы стал тускнеть. «Видно, я здорово устал, — подумал он. — Надо бы раздеться и поспать, а то ведь завтра буду клевать носом…» Подумал и даже не шелохнулся. Что-то вроде струйки или облачка дыма проплыло над пустым креслом, в котором до того сидел Шеппард; однако и это не вызвало у него удивления, он продолжал неподвижно лежать, прислушиваясь к своему дыханию. И тут раздался стук.

Три отчётливых удара заставили его повернуть голову к двери. Но он всё равно не встал. Стук повторился. Грегори хотел сказать «войдите» и не смог: в горле была сухость, как с похмелья. Тогда он поднялся и пошёл к двери. И, уже взявшись за ручку, замер; его внезапно (это было как ослепительная вспышка света) осенило, кто стоит в коридоре. Он распахнул дверь и с замиранием сердца выглянул в темноту. Пусто. Вытянув руки, чтобы не натолкнуться на того, подкарауливающего, притаившегося, Грегори выскочил в широкую полосу света, падающего из комнаты, и — никого не увидел.

Сопровождаемый гулким эхом, Грегори всё шёл и шёл через комнаты. «Какой огромный дом», — подумал он и тут увидел на повороте в коридор чей-то силуэт. Грегори бросился к нему; раздался торопливый топот — человек убегал. Внезапно перед носом Грегори захлопнулась дверь, он ворвался в комнату и остановился, едва не налетев на кровать, застеленную голубым покрывалом. Растерянный, он уже собрался ретироваться, так как узнал спальню мистера Феншо. Над самым столом, почти касаясь его, висела лампа с абажуром алебастрового стекла; стол был придвинут к кровати, в глубине стоял шкаф с резными дверцами, а возле стены, разделяющей их комнаты, два манекена — обычные манекены, какие можно увидеть в любом портновском салоне. На них не было одежды, и свет лампы матово поблёскивал на удлинённых кремово-жёлтых туловищах. У обоих манекенов были красивые парики из настоящих волос — фигуры у них были женские, — и один, глядя на Грегори с вежливой безжизненной улыбкой, размеренно постукивал пальцем по стене. Грегори остолбенел.

И в ту же секунду он заметил мистера Феншо; тот сидел на полу за манекенами и с тихим хихиканьем, похожим на непрерывное слабое покашливание, дёргал за нитки, идущие к рукам и туловищам манекенов, управляя ими наподобие марионеток.

— Не пугайтесь, мистер Грегори! — воскликнул он. — Вас этот стук, наверно, разбудил? Очень сожалею, но я могу заниматься этим только ночью. Знаете, я ведь вызываю духов.

— Но для этого же нужен круглый столик, — недоумённо заметил Грегори, обводя взглядом комнату.

— Столики уже отошли, теперь это делается так, — сообщил мистер Феншо и снова дёрнул за нитки.

Грегори молчал. Окно за спиной мистера Феншо было занавешено доходящей до самого пола шторой с жёлтой бахромой; в одном месте она чуть выдавалась вперёд, точно скрывала крупный продолговатый предмет.

Грегори моментально повернулся к мистеру Феншо и, задав какой-то совершенно идиотский вопрос, что-то вроде: «А какая фирма изготовила манекены?» — принялся расхваливать мастерство, с каким тот управляется с ними, а сам боком, медленно продвигался к окну и наконец коснулся шторы плечом. Ткань подалась, но тут же он ощутил упругое сопротивление. Так! Значит, там прячется человек! Грегори глубоко вздохнул и с секунду стоял, напрягшись всем телом, потом принялся ходить по комнате и болтать всякую чепуху. С какой-то противоестественной откровенностью он исповедовался мистеру Феншо в своих ночных страхах и сразу же — чтобы усыпить подозрения того, за шторой, — начал рассказывать, как идёт следствие. Он приостанавливался то возле манекенов, то у окна и, словно забыв о присутствии хозяина, обращался к тому, прячущемуся. Эта рискованная игра позволяла ему поверить в своё превосходство; он намеренно обострял ситуацию, пересыпая рассказ двусмысленными намёками, и швырял их прямо в неподвижную выпуклость жёлтой шторы — торжествуя и одновременно чувствуя, как зябко сжимается сердце. Хохоча во всё горло, быстро обводил взглядом комнату — словно неумело играл детектива, а не был им на самом деле. А в голове всё время бился крик: «Ну выходи! Выходи! Я же вижу тебя!» Он говорил всё торопливей и бессвязней, поспешно выбрасывая комканые, незаконченные фразы. И вдруг, когда стоял спиной к прячущемуся — так близко, что даже чувствовал тепло его тела, уловил в глазах мистера Феншо выражение ужаса и сострадания. Что-то сдавило его, задыхаясь, он попытался вырваться, взмахнул руками; холодное узкое лезвие вошло в грудь, и всё вокруг застыло, как на фотографии. Он медленно опускался на пол, сосредоточенно думая: «Ага, вот как это бывает! Всё останавливается! А почему я не чувствую боли?» И, готовясь к последнему напряжению агонии, ещё брезжившим краешком угасающего сознания заставил себя открыть глаза. Между широко раздвинутыми жёлтыми шторами, на которые он смотрел снизу, стоял седой мужчина. Чуть наклонившись, он внимательно разглядывал Грегори. «Ничего не вижу, — с отчаянием подумал лейтенант, хотя ещё всё видел, — так и не узнаю, который из них двоих…» Комната превратилась в огромный гудящий колокол, и вдруг он понял, что его убил человек, которого он хотел победить, что человек этот одержал над ним верх. И тут сон кончился — в тёмной комнате, пропахшей холодным, застоявшимся табачным дымом, надрывался телефон; замолкал и снова начинал звонить. Пробуждение было таким же тяжёлым, как и кошмар; медленно приходя в себя, Грегори вспомнил, что телефонный звонок давно уже мешает спать.

— Грегори слушает, — прохрипел он в трубку, вцепившись в стол: комната ходила ходуном.

— Это Грегсон. Я уже с полчаса тебе трезвоню. Слушай, старик, из Биверс-хоум пришёл рапорт, там нашли труп того типа, который исчез три недели назад.

— Что? — испуганно крикнул Грегори. — Где? Какой труп?

— Старик, ты что, ещё не проснулся? Я говорю о трупе того моряка по фамилии Алони, который пропал из прозекторской. Его нашли на складе железного лома, в ужасном состоянии, видно, он там давно уже валяется.

— В Биверли? — шёпотом спросил Грегори; в голове у него гудело, как с похмелья.

— Да нет, в Биверс-хоум, проснись же наконец! Это километров десять к северу. Там ещё у лорда Олтрингхума конный завод.

— Кто нашёл?

— Рабочие, вчера вечером, но из полиции сообщили только сегодня. На складе, возле барака. Среди ржавого железа, там его целые горы. Поедешь?

— Нет, не могу, — неожиданно для себя сказал Грегори и уже спокойней добавил: — Скверно себя чувствую. Похоже, простудился. Пусть едет Коллз, вызови его, ладно? И врач. Соренсен, наверно, не сможет, то есть не захочет. Тогда пошли Кинга. Устрой всё сам, Грегсон, ладно? Коллз справится. Да, пусть возьмут фотографа. А я вправду не могу.

Почувствовав, что говорит лишнее, Грегори остановился. Какое-то время Грегсон молчал.

— Дело твоё, — наконец произнёс он. — Конечно, оставайся дома, раз заболел. Я просто думал, что для тебя это важно…

— Конечно важно! Мне страшно интересно, что там нашли. Сейчас же начинаю лечиться — аспирин там и всё такое, думаю, что собью температуру. В Ярд приду что-нибудь… около часа. Передай Коллзу, я буду его ждать.

Положив трубку, Грегори подошёл к окну. Светало. Он знал, что заснуть уже не удастся. Отворив дверь на террасу, он стоял, обвеваемый холодным, влажным воздухом, и глядел на бесцветное небо нового дня.

6

Когда Грегори подошёл к «Ритцу», было почти четыре. Бросив взгляд на часы, висящие над трамвайной остановкой, он остановился возле стеклянного киоска, в котором медленно проползали подсвеченные кадры из нового фильма, и рассеянно поглазел на длинноногих красоток в изорванном белье, гангстеров в полумасках и разбивающиеся машины, окутанные тучами пыли. К ресторану подкатывали длинные американские лимузины. Из чёрного «паккарда» высаживалась пара заокеанских туристов: она — старая, ужасающе размалёванная, в собольей пелерине, застёгнутой бриллиантовой брошью; он — молодой, стройный, в элегантном сером костюме. Держа сумочку, американец терпеливо ждал, пока его дама выйдет из авто. На противоположной стороне улицы над кинотеатром вспыхнула неоновая реклама, и сразу же на стёклах задрожали синеватые отблески. Часы показывали ровно четыре; Грегори направился ко входу. День прошёл так, как он и ожидал. Коллз привёз протокол осмотра тела и показания рабочих, нашедших его, — и то, и другое абсолютно бесполезные. Идея устройства «ловушек» для возвращающихся трупов не стоила и выеденного яйца. Где взять столько людей, чтобы держать под наблюдением территорию в двести квадратных миль?

Швейцар в роскошной ливрее распахнул дверь. Его перчатки явно были и новее, и дороже перчаток Грегори. Лейтенанту было немножко не по себе, он никак не мог представить, как пройдёт встреча. Сисс позвонил около двенадцати и предложил вместе пообедать. Был он необычно любезен и, казалось, начисто забыл о том, что произошло вчера вечером. Ни словом не обмолвился он и о постыдном блефе с телефонным звонком. «Второй акт», — подумал Грегори, обводя взглядом огромный зал. Он нашёл Сисса и, ускользнув от приближавшегося официанта в чёрном фраке, подошёл к его столику. Правда, он удивился, обнаружив рядом с Сиссом двух незнакомцев. Они представились, и Грегори уселся; чувствовал он себя несколько скованно. Их столик стоял между двумя пальмами в фаянсовых кадках на возвышении, с которого прекрасно просматривался весь ресторан — женщины в элегантных туалетах, колонны в псевдомавританском стиле и подсвеченные разноцветными прожекторами фонтаны. Сисс протянул карту, Грегори, наморщив лоб, делал вид, что читает её. У него было ощущение, точно его опять обвели вокруг пальца.

Предположение, что Сисс жаждет откровенного разговора, рухнуло. «Ишь, болван, хочет мне пыль в глаза пустить своими знакомствами», — подумал Грегори, с подчёркнутым безразличием глядя на сотрапезников. Это были Армур Блак и доктор Мак Катт. Блака он знал — по книжкам, по фотографиям в газетах. Писатель, достигший к пятидесяти годам вершин успеха. После долгих лет безвестности несколько повестей, изданных одна за другой, принесли ему славу. Выглядел он великолепно; периодически появляющиеся в газетах фотографии, на которых он был представлен то с теннисной ракеткой, то со спиннингом, явно относились не к прошлому. У него были большие холёные руки, массивная голова, иссиня-чёрные волосы, мясистый нос и тяжёлые тёмные веки, гораздо темнее лица. Когда он их опускал, лицо сразу казалось постаревшим. А глаза он прикрывал часто и порой надолго, оставляя при этом собеседника как бы в одиночестве. Второй знакомый Сисса выглядел моложе — этакий мужчина-мальчик, худой, с близко посаженными голубыми глазами и мощным выступающим кадыком, словно бы переламывающим шею пополам. Воротник рубашки был ему явно велик. Вёл он себя весьма эксцентрично: то впивался остекленевшим взглядом в стоящую перед ним рюмку, то горбился, а то, словно вдруг опомнившись, выпрямлялся и минуту-другую сидел точно проглотил палку. Приоткрыв рот, он рассматривал зал, внезапно поворачивался к Грегори, упорно сверлил его взглядом и внезапно, как шаловливое дитя, расплывался в улыбке. Было в нём нечто общее с Сиссом, наверно, поэтому Грегори решил, что он тоже учёный. Но если Сисс напоминал длинноногую птицу, то Мак Катт больше смахивал на грызуна.

Дальнейшему развитию зоологических аналогий помешал спор между Блаком и Сиссом.

— Нет, только не «Шато Марго»! — категорически заявил писатель, потрясая картой вин. — Это вино — губитель аппетита. Убивает вкусовые ощущения, подавляет выделение желудочного сока. Да и вообще, — он с отвращением взглянул на карту, — здесь же ничего нет! Ничего! Впрочем, это не моё дело. Я привык жертвовать собой.

— Но позволь… — Сисс был изрядно сконфужен.

Появился старший официант, напомнивший Грегори одного известного дирижёра. Пока подавали закуски, Блак всё ворчал. Сисс начал было говорить о каком-то новом романе, но слова его повисли в воздухе. Блак не удостоил его ответом; не прекращая жевать, он только взглянул на Сисса, и в его взгляде была такая укоризна, словно доктор совершил Бог весть какую бестактность. «Однако крепко его держит знаменитый приятель», — не без злорадства подумал Грегори. Обед протекал в молчании. Между супом и мясом Мак Катт, закуривая сигарету, по нечаянности бросил спичку в вино и теперь пытался её выловить. За неимением других развлечений Грегори следил за его тщетными попытками. Обед подходил к концу, когда Блак наконец заявил:

— Я подобрел. Но на твоём месте, Харви, я бы всё-таки испытывал угрызения совести. Эта утка — что они с ней делали в последние годы её жизни?! В погребении замученных всегда есть нечто, отбивающее аппетит.

— Ну, Армур… — пробормотал Сисс, не зная, что ответить. Он попытался рассмеяться, однако это ему не удалось. Блак медленно покачивал головой.

— Нет, я ничего не говорю. И всё-таки эта наша встреча — стервятники, слетевшиеся с четырёх сторон света. А яблоки! Какая жестокость — набивать беззащитное существо каменными яблоками! Кстати, ты, кажется, занимаешься статистикой сверхъестественных явлений на кладбищах?

— Могу тебе её дать. Но уверяю, в ней нет ничего сверхъестественного. Сам увидишь.

— Ничего сверхъестественного? Но это же ужасно! Нет, тогда я её и в руки не возьму. Ни за что!

Грегори внутренне ликовал, видя, какие муки испытывает Сисс, как он пытается и не может попасть в тон писателю.

— Почему, это интересно, — добродушно заметил Мак Катт. — Как проблема очень интересно.

— Как проблема? Наслышаны. Плагиат Евангелия, не больше. Что ещё?