При дворе Тишайшего

 Ефрем послушно пошел к ней и за руку было взял, да она, видно, поняла, что ее чести конец настал, да как размахнется ножом… и всадила его себе в грудь по самую рукоятку; тут же на пол, словно подрезанный колос, свалилась.

 — Убийцы! — успела только прошептать она. — Ефрем… любила тебя!

 Угасшим взором глянула она в последний раз на оцепеневшего стремянного и вскоре скончалась.

 — Так вот как! — хрипло прошептал боярин. — Ты был моим супротивником! — и он устремил на своего молодого холопа ужасный взгляд.

 Опять испугался Ефрем и повалился боярину в ноги, каясь и говоря, что умершая со злобы наклепала на него.

 Задумался князь; злая усмешка скривила его губы, и, повернув к Ефрему свое бледное лицо, он проговорил:

 — Ну, будь по–твоему: поверю твоим словам; только ты поклянись над ее телом, что всю правду сказал. Не поклянешься — значит, полюбовником ее был, и смерть тебя лютая ждет.

 Затрепетал Ефрем; он пуще всего ложных клятв боялся.

 — Князь, — пытался было он умолить боярина.

 — Ну, что? Клянешься? — усмехнулся князь. — Или позвать людей для казни супротивника моего?

 Знал Ефрем всю лютость, всю беспощадность оскорбленного самолюбия князя; уж если он велел ему дать клятву, то потому, что надеялся, что эта пытка души будет еще тяжелее временной телесной пытки.

 — Ну, что ж? — нетерпеливо топнул ногой молодой Пронский и толкнул распростертого пред ним Ефрема.

 «Потом покаюсь, в монастырь пойду!» — подумал стремянный и произнес вслух требуемую от него клятву над не остывшим еще трупом любимой и любившей его женщины и пред образом Спасителя.

 — Говори! — приказал Пронский, когда слова клятвы были уже произнесены Ефремом. — Что без позволения, мол, бояр Пронских я, холоп Ефрем, ни в монастырь идти, ни священнику на духу каяться не волен… Ну, говори, что ли! — замахнулся на него боярин ножом, вынутым им из груди убитой. — Или убью тебя, как собаку, без покаяния!

 Его лицо было до того страшно, что потерявший от испуга сознание Ефрем едва слышно повторял эти роковые слова:

 — И что я буду вечно проклят, коли солгал. И еще буду проклят, коли в бегуны уйду.

 — Буду вечно проклят, коли солгал, и еще буду проклят, коли в бегуны уйду, — повторил Ефрем.

 — А теперь ступай! — приказал князь и направился к двери.

 — Как же… как же тело–то? Похоронить бы… по христианскому обычаю, — робко заикнулся Ефрем.

 — Собаке — собачья смерть! — коротко сказал молодой безбожник. — Не смей трогать!.. Велю людям в реку бросить!

 — И вот с той самой поры погибла душа мой! — закончил свой рассказ старый ключник. — Продал я душу свою дьяволу. Алексей Борисович и до самой своей смерти не мог забыть и простить, что его соперником был холоп, и сыну заповедал моей душе покоя не давать… Женил меня, жену отнял силком, сына в ратные люди сдал, а невестка вскоре девочку Аринку родила и померла… Теперь и ее князь Пронский, исконный враг мой, отнять хочет… И за что? За что? Как ни томилась, ни мучилась душа моя, а я все же служил князьям верой и правдой; много на моих глазах людей они изувечили, много душ загубили, а я слово сказать не посмел, клятву свою боялся нарушить.

 — А ты бы, дедушка, все–таки сбежал! — посоветовал Васька.

 — Куда бежать–то? Нешто от клятвы убежишь? Разве есть такое место на земле, где отрешат тебя от нее.

 — А монастырь?

 — Так я ж поклялся, что без воли боярской не могу отлучиться ни в монастырь, ни к священнику, а бояре меня не пускают; вот теперь — безмолвный раб их! Куда я пойду с таким грехом на своей подлой душе.

 — В пустынь пошел бы, по святым местам, что ли. Оно и не монастырь, а душеспасительное и как бы без нарушения клятвы.

 — Эх, Васька, Васька! Думал иной раз — убегу в пустынь, молчальником сделаюсь, да вдруг, точно живая, встанет предо мной загубленная посадская жена и таково печально говорит мне: «Казнись, Ефрем, кайся!.. Тяжко мне на дне реки лежать без погребения христианского».

 — Значит, князь утопил тело ее?

 — Утопил! Дворня сказывала, велел головой к лошадиному хвосту привязать и так к реке волочить тело белое. И поволокли, сердешную. А потом привязали камень да в воду. Я по ночам часто хаживал на то место, где ее кинули, искал, искал, погребсти хотел, да где уж!.. Должно быть, на дне лежит или течением тело унесло… Лют был князь Алексей, и сыночек не уступает ему в лютости… А что, чай, время ему от Черкасского вернуться? — с тревогой спросил Ефрем.

 — Должно, поздно. Да ему у Черкасского долго сидеть придется… два сапога пара, чай, судачат, как наказать ворога, ранившего князя.

 — Пронеси, Господи, беду! — перекрестился Ефрем. — Может, за Черкасского делом и Аришку забудет, а мы тем временем что–либо и оборудуем.

 — Да ты писульку от княжны польской добудь, а я уж передам боярыне Хитрово, как ни на есть. А теперь пора расходиться, чай, все в доме повечеряли? Князь не велел его дожидаться.

 — Схожу Аринушку проведать.

 — Сходи.

 Ефрем и Васька вышли из каморочки и разошлись в разные стороны.

XIII

ХОДАТАЙ ЗА КНЯЖНУ

 Покои боярыни Хитрово были рядом с покоями царевен, и хотя дворцы царевен были построены не новейшими заезжими итальянцами да немцами, а все еще в древнерусском стиле, со множеством теремочков, башенок, лесенок и окошечек, тем не менее предоставляли довольно уюта и простора.

 Покои же боярыни отличались особым убранством, указывавшим и на то, что боярыня была далеко не противницею новшеств. На дубовых стенах висели картины иноземных художников на сюжеты из греческой мифологии, а также на эпизоды из рыцарской жизни. В одном из оконных простенков висели часы с башенным боем. На столе лежал музыкальный инструмент — маленькая арфа, на которой боярыню обучал живший в Москве итальянец. Но арфа вся покрылась пылью, что свидетельствовало о полном невнимании к ней в последнее время ее хозяйки. Зато новенькая джианури — грузинская скрипка с красной широкой лентой на ручке — лежала на скамейке и точно заявляла своим нарядным видом, что ею занимаются, что она — любимая фаворитка боярыни. И правда, боярыня часто брала джианури в руки и, точно лаская ее, неумелыми пальцами перебирала струны, потом бережно клала ее на место и, задумавшись, подолгу смотрела на скрипку. Боярыня училась играть на этом инструменте, и учить ее взялся князь Леон Джавахов.

 Вскоре после праздников, в послеобеденное время, боярыня сидела у себя в комнате, в голубом парчовом летнике и без кики на голове; ее волосы были выложены короной на темени, что еще больше красило ее лицо. Она сидела у оконца с задумчивой улыбкой на устах, устремив свои голубые глаза на пасмурное, хмурое небо. На улице завывала вьюга и крепчал крещенский мороз, а в комнате было тепло, уютно, приветно.

 — Должно, не придет уж! — вздохнула боярыня, вглядываясь сквозь стекло в темневшую улицу.

 Но вдруг дверь скрипнула, и боярыня, встрепенувшись от неожиданности, оглянулась. Однако вместо ожидаемого гостя в комнату вошла нянюшка боярыни, сморщенная старушка, полуглухая и полуслепая.

 — Что тебе, нянюшка? — удивилась боярыня и пошла навстречу старушке, которая редко беспокоила свою ненаглядную красавицу посещениями. — Из–за чего пришла?

 — Ась? — подставила старушка ухо к самым губам боярыни, но, видно сообразив, о чем та ее спросила, сказала: — По делу, красавица моя, по делу.

 — Какие у тебя дела, нянюшка? — улыбнулась боярыня.

 Старушка, или не расслышав, или не желая отвечать, молча порылась в своем необъятном кармане, вытащила оттуда смятую бумажку и подала ее боярыне.

 Та, не переставая улыбаться, развернула бумажку и стала читать написанные неразборчивым почерком то польские, то русские слова вперемежку. Прочитав раз, прочитав два, она наконец уяснила себе все: по–польски она выучилась давно и теперь должна была вникнуть только в смысл записки.

 — Нянюшка, откуда у тебя это? — спросила она старуху.

 — Откуда у меня это, тебе не след знать, — ответила старушка, тряся головой, — твое дело — помочь обиженной!

 — Нянюшка, да я не знаю, кто она, о ком здесь писано! — сказала боярыня на самое ухо старушка.

 — Про то я тебе поведаю, коли слово дашь не выдавать ни ее, ни меня, а то ирод–то твой дознается и погубит нас всех. Я–то хоть и стара, а все–таки своей смертью помереть мне охота.

 — Да о ком ты, нянюшка? — перебила ее боярыня.

 — А не выдашь?

 — Не выдам.

 — Клянись на образ Николая Чудотворца! — потребовала недоверчивая старуха.

 Боярыня исполнила ее просьбу и поклялась на образ Николая Чудотворца.

 — Так–то крепче! — одобрительно кивнула головой нянька. — А то станет ластиться, речи льстивые говорить, а сердце–то женское жалостливое, все и выболтает…

 — Да говори, няня, кто обиженная эта?

 — Обиженная эта пленница? — тянула старуха. — Да польская княжна…

 — Да как звать–то ее?

 — А звать ее? Постой, запамятовала я что–то. Хорошо, что добрые люди мне записали. — Она полезла в карман, долго в нем рылась и вытащила бумажку. — На, читай!

 — Княжна… Ванда Ключинская! — прочитала боярыня.

 — Что, не слыхивала о такой? — спросила старуха.

 — Не–ет! — нетвердо произнесла Елена Дмитриевна.

 Однако ей казалось, что это имя она уже слыхала где–то; но оно лишь неясно звучало в ее ушах и какой–то болью отозвалось в ее сердце.

 — А злодея, заточившего сердешную, не знаешь? — раздался над ее ухом шепот старой няни. — Нет? А ведь ты его ласкала, миловала, суженым звала!..

 — Няня! Да это не может быть, поклеп это, — неуверенно возразила боярыня.

 Старая нянька рассердилась и застучала по полу костылем.

 — Я, я клеплю на ирода твоего? — закричала она на свою воспитанницу. — Да провалиться мне на сем месте, коли лжет язык мой…

 — Да не ты, нянюшка, не ты! — старалась успокоить ее боярыня. — Тебе налгали; знают, что ты его не любишь…

 — Не люблю, — твердо возразила старуха, — да и любить–то его не за что. Злодей ведь он! Весь род их злодейский. И за что ты его избрала — не пойму, хоть убей.

 — Не понять тебе, нянюшка, поистине не понять меня. Силу я люблю, могущество, богатырство, а до сей поры не встречала я человека могучее князя Бориса… Разве вот… Боярыня смолкла и отвела от пытливого взора няньки свое вспыхнувшее лицо.

 — Ну, ну, договаривай, договаривай… Кому поведаешь горе свое и радость, как не старой няньке? Не выдам, не бойся, тайну твою…

 — Ах, няня! — обняла ее Елена Дмитриевна. — Я не знаю, что со мною! Томится сердце мое! То сладко защемит, то заноет, как от лихой боли… ночи стала не спать, голова в огне, ноги — как лед, и тяжко–тяжко грудь давит! Няня, боязно мне что–то!

 — Иль новая зазнобушка? — прошептала нянька, гладя своей костлявой рукой шелковистые волосы боярыни.

 Та в ответ только крепче прижалась к старухе.

 — Полно, полно! Разве впервые с тобой это приключается? Горячая ты у меня, вся в бабушку; вспыхнешь полымем, да скоро и остынешь; недолго тебя лихоманка–то любовная треплет! — рассмеялась старуха.

 — Ох, няня, не то теперь, совсем не то.

 — А что же такое? Ну, сказывай, коли так?

 Елена Дмитриевна подняла голову, встала и, заложив за спину руки, прошлась по комнате.

 — Сказать — и впрямь легче, может, станет? — остановилась она пред старухой. — Люб мне, нянюшка, один молодец…

 — Знаю, что молодец, — смеясь, махнула нянька костылем. — Ой, проказница, известно, не красную девицу полюбила. А кто же этот молодец, Аленушка?

 Боярыня молчала.

 — Аленушка, а Аленушка? Не хочешь сказывать — не надо! — обидчиво произнесла нянюшка и засуетилась, чтобы идти.

 — Полно, няня, не серчай, не сокрыть от тебя хотела я свою тоску; все поведала тебе, а имя… на что тебе имя?

 — Нешто опять разбойника какого полюбила?

 — Нет! — весело тряхнула головой боярыня. — Не разбойник он! Краше его нет в целом свете, а сила–то его, сила…

 — Поди ты! Нешто в силе человеческой добро? Поистине хороший человек и без силы твоей бывает.

 — Ах, няня, не понять тебе меня, никогда не понять.

 — Где уж мне? Из ума, видно, старая выжила. А ты мне вот что скажи: Пронский–то твой, чай, тоже силен, по–твоему, на богомерзкие дела?..

 — Сила его, няня, на худое пошла.

 — Ну, вот то–то же! — весьма довольная, проговорила нянюшка и стала подыматься. — Мне пора. Так как же, де–тушка? Вызволишь ты мне княжну–то от злодея твоего Пронского?

 — Вызволю, няня, скоро вызволю! — ответила боярыня, и странная улыбка мелькнула на ее полных губах. — И силу его испробую!

 — Так прощай же, дитятко!

 Елена Дмитриевна поцеловала своими свежими алыми губами морщинистые щеки старушки.

 — И добра же ты, дитятко, ангел сущий! — проговорила тронутая старуха. — Знаешь, что пятая заповедь–то говорит? А ведь старая нянька — все одно что родитель, и за почтение к старшим вознаградит тебя Бог. Ну, а коли что по этому делу с княжной занадобится, пришли за мною. Хоть и плохо ноги ходят, а вмиг предъявлюсь… Ты поразмысли–ка на досуге, как делу лучше пособить.

 Долго еще говорила нянька, медленно подвигаясь к дверям; боярыня молча слушала ее, с улыбкой на устах, бережно ведя под руку.

 — Не проводить ли тебя кому, няня? — предложила боярыня.

 — И–и, что ты, мать моя! Разве я одна! В сенцах Марфушка ждет; она привела, она и уведет. Прощай, красавица. Господь с тобою! — и, осенив свою любимую питомицу крестом, старушка вышла из покоев Хитрово.