Наследство капитана Немо

— Морская, — воскликнул я с инженером в один голос.

— Вот именно. Что ж, идемте половим — Джиджетто прав: здесь рыба — единственная пища.

— Неужели же мы пойдем к морю?

Перед моими глазами замелькали блестки солнца на синей воде, беспредельное лазурное небо, белый парус вдали.

— Не думайте, — сказал старик, — что я поведу вас на берег моря. Мое море скрыто в густом мраке, рыбы в него заходят, но не живут.

— Значит, мы пойдем в ту подводную пещеру, что нарисована у вас на плане? — спросил Мариц.

— Конечно.

— В таком случае там должен быть выход?

— Да, на глубине сорока метров от уровня моря.

Искорка надежды, на мгновение блеснувшая, потухла.

— Ведь я говорил вам: если тот путь, которым вы пришли, закрыт для вас — вы никогда не выйдете отсюда.

Тут старик взглянул на меня. Что-то промелькнуло в его глазах; видно было, что он очень волнуется. Каждая черточка его лица дрожала — казалось, он испытывает жестокую внутреннюю борьбу.

— И все-таки вы должны отсюда выйти, — сказал он наконец.

Он резко встал и направился в комнату, где были рыболовные снасти.

— Идемте приготовим снаряды, — сказал он.

Я задержал Марица: мне хотелось поговорить с ним.

— Скажи, Карл, что мне делать. Те несколько минут, когда ты назвал старику мое имя, взволновали меня до глубины души. Волнение старика, сходство, которое он нашел во мне с кем-то; время, с которого длится его заточение, его итальянское происхождение, его тосканский выговор, все заставляет меня думать, что он имел какое-то отношение к моему отцу и к его исчезновению. Кажется, я не говорил тебе, что мой отец отправился в далекое плавание и что мы не имели с тех пор о нем никаких сведений. Пароход, на который он сел, благополучно прибыл в Гамбург, но отца моего и еще нескольких пассажиров на нем не оказалось, и нам ничего не удалось узнать о них.

— Ты думаешь, он знал твоего отца?

— Может быть, он был его другом, может быть, он виновник его исчезновения или смерти.

— Не думаю, чтобы он был способен убить кого-нибудь.

— Что же мне делать? Спросить его?

— Тогда он, наверное, ничего не ответит или выдумает какую-нибудь историю.

— Как же быть?

— Подожди еще; может быть, тебе удастся захватить его в минуту откровенности, удастся разбить его замкнутость. Кажется, это будет вернее.

В эту минуту вошли Джиджетто, Марсель, старик и Питер, с сетью и самоловами в руках. Джиджетто и Марсель весело болтали; Питер имел унылый, пасмурный вид.

— Знаете, Хозяин, — воскликнул вдруг Котенок, — почему наш добрый Вандоэль раскис? Ему нечего курить. Нет ли у вас папироски? Ей-богу, он сейчас заплачет!

— Только и всего? — улыбнулся старик сконфуженному Питеру. Он достал с полки коробку сигар и протянул ее буру.

Питер сразу повеселел и пошел на кухню закуривать. Между тем наш хозяин открыл низенькую дверь, которой мы прежде не замечали, потому что она совершенно сливалась со стеной и была в тени.

— Эта дорога ведет к морю, — сказал он; потом он достал из стенного шкапа две стеклянные трубки, излучавшие яркий белый свет.

— Они, верно, наполнены водой из светлой части пещеры? — спросил Мариц.

— Да, — ответил старик, — а вы там были?

— Мы там бродили без конца; мы впервые узнали там, что в этих подземельях живет человек: там на песке был ясный след человеческой ноги.

— След? — воскликнул в изумлении старик. — Я там не был уже пять лет!

Неужели же в подземелье жил еще кто-нибудь? Старику это казалось невероятным. Мы, наученные опытом, готовы были верить всему.

— Нужно будет осмотреть эти места, — сказал Хозяин.

— Во всяком случае это очень странно.

Тут вернулся Питер; он с блаженной улыбкой пускал кольца душистого дыма.

— Они превосходны! Но это не табак, — сказал он.

— Верно, — ответил старик, — но они лучше всякого табака, не так ли?

— Лучше, конечно; но что же это?

— Это — не табак, — уклончиво ответил старик, передавая мне лампу.

Мы вошли в узкую, темную галерею. Больше часа мы шли хорошим, быстрым шагом. Перед нами открылась небольшая пещера, несколько проходов начинались в ней; мы вошли в один из них и стали спускаться все вниз и вниз.

Еще час пути, и мы очутились на широкой площади. Перед нами расстилалось море мрака; позади, над расселиной, из которой мы вышли, подымалась отвесная каменная стена.

— Там, внизу, море, — сказал старик. Я протянул вперед лампу; в трех шагах площадка обрывалась, и стена, такая же отвесная, как та, что была позади нас, уходила вниз, в темноту. Железный стержень, раздвоенный на конце, был неподвижно вделан в край площадки.

— Сколько отсюда до воды? — спросил я старика, который, перекинув веревку через разветвление стержня, собирался опустить вниз натянутую на железный обруч сеть.

— Шестьдесят метров, — ответил старик. Он укрепил лампу на перекладинах обруча и стал опускать сеть в пропасть. Мы перегнулись через край площадки. Сеть опускалась все ниже и ниже и, наконец, погрузилась в воду. Лампа освещала воду нежным, ясным светом.

Мы забросили в воду самоловы и стали ждать.

— Так вы говорите, что попали сюда из… — прервал вдруг молчание старик.

— Из Ньюкэстльских копей, — ответил Уберт.

— Что добывают в этих копях?

— Каменный уголь. Вся промышленность восточного побережья Южной Африки живет этим углем, — сказал Мариц.

Я заметил, что старика это удивило.

— Где же погружают этот уголь?

— В Дурбане или в Порт-Натале.

— В Порт-Натале? — воскликнул с изумлением старик.

Но скоро настала наша очередь удивляться.

— Вы упомянули о промышленности. Много там заводов? — спросил Хозяин.

— До войны — да, — отвечал Мариц, — но теперь, за исключением Капской Земли…

— Капской Земли! Но, значит, над нами Южная Африка!

Мы в изумлении переглянулись.

— Неужели вы не знали? — спросил я старика.

— Нет, не знал! — неохотно ответил Хозяин, жалея, видимо, что проговорился.

— Но откуда же вы… — начал было я, но замолчал, боясь разбудить его бдительность.

Он, чтобы избежать вопросов, встал и начал вытаскивать сеть. Мы помогли ему, в сети оказалась громадная камбала и немного мелкой рыбешки. Мы растянули сеть на земле, чтобы она просохла, и снова взялись за самоловы. Время от времени кто-нибудь вытаскивал бьющуюся на крючке рыбку.

Старик, по-видимому, заинтересовался очень сильно.

— Какая же там была война? — спросил он Котенка.

— Очень недурная, — ответил Джиджетто, — англичане подрались с бурами. Питер, Марсель и Мариц могут о ней кое-что порассказать.

— Что ее вызвало?

Мариц в двух словах рассказал, как сложились экономические отношения Южной Африки и Англии, как Англии стало важно завладеть этой богатейшей страной и сделать из нее свою колонию.

Марсель было хотел рассказать старику о своем участии в войне, но тот перебил его.

— Потом, потом. Расскажите мне лучше, что произошло наверху за последнюю треть века.

Мы собрали снасти и рыбу и двинулись домой. По пути и дома, покуда варилась рыба, мы не переставали рассказывать старику о том, что за эти тридцать лет произошло на земном шаре.

Мне приятно было видеть, с какой радостью слушал наш Хозяин рассказы о независимости и объединении Италии, как он вздыхал, слушая о тех невзгодах, которые ей еще приходится переносить.

Мне пришло в голову, что, если каждый из нас расскажет старику свою жизнь, может быть, и он перестанет быть таким замкнутым. Я сказал об этом Марицу, и он вполне согласился со мной.

Когда мы сели за стол, инженер снова заговорил о войне, Марсель охотно стал рассказывать о том, что ему пришлось видеть в эти ужасные годы. Не спеша он рассказал всю свою жизнь.

— Я родился в Сент-Этьенне. Мой отец был старый забойщик — как пойдет, бывало, махать киркой, не угонишься за ним. Упаришься, а не вывезешь угля, что он наломает. Я был старшим из детей, и мне, под худую руку, попадало чаще, чем брату и сестренке. Я все ждал — когда ж это я вырасту большой и стану спускаться в шахту. Ну, до тринадцати лет пришлось погодить.

А там день за днем стали мы с отцом на рассвете — солнце ли, слякоть ли — спускаться в проклятую дыру. Сперва я только катал вагонетки; потом, как немного в силу вошел, стал нагружать их. Восемнадцатый год мне пошел, чтоб не соврать, когда отца моего пришибло: в соседней галерее был взрыв, в нашей обвалился потолок. Мне повезло — я остался цел, а ему раздавило руку. Он протянул недельки три и сгорел.

Довелось тогда мне всю семью кормить; братишка подрос и, как водится, стал катать вагонетки. А я уже тогда забойщиком был.

Лет восемь так мы и прожили, покойно, по-хорошему. А тут хозяева наши стали плату сбивать да урезывать — народу безработного много было, а им и на руку. Работаешь, работаешь, а на хлеб не хватает — все вычеты да отсчеты. Устроили мы тогда забастовку, а из-за этой самой забастовки я из шахт, что пробка из воды, вылетел. Пошел искать работу в шахтах по соседству, да кто мне ее, клейменому, даст? Пошатался я, пошатался и нанялся кочегаром на пароход; доехал до мыса Доброй Надежды и отправился на Иоганнесбургские золотые копи. Золота там я нашел немало, да не мне с него был толк. Тут началась война — надо было вызволять буров. Мне пришлось быть под начальством Жуберта — славного старого Жуберта. Там-то мы и встретились с Питером. А ведь здорово мы дрались тогда! Помнишь, Питер, как однажды мы вдвоем разогнали целую шайку Хаки[1]! И сверкали же тогда их пятки! Ну да об этих вещах вы с Марицем расскажете лучше моего… Эге, да это что?… — Он наткнулся на кусок странной рыбы, у которой хрящеватый отросток торчал надо ртом.

— О, ведь это химера! — воскликнул Джиджетто. — Ай да Марсель, кого выудил!

— А ты почем знаешь, что эта рыба — химера? — спросил инженер.

— Да потому, что я изучал зоологию! — отвечал парень.

— Ты? — спросил я.

— Еще как! На рынке, во Флоренции.

— О, это хорошая школа! — засмеялся инженер.

— Конечно! Мой папа и моя мама не успели сказать мне, как их звали. Как-то жена Свежих-Сладких…

— Кого?

— Свежих-Сладких; это очень хороший человек из квартала Сан-Фредиано во Флоренции. Ну так вот: жена Свежих-Сладких как-то днем, а вернее, рано утром нашла меня в куче мусора. Она говорит, что я из этой куч и и родился, но я ей не верю. Она возвращалась с рынка, куда ходила за патокой для пирожков; ее муж продавал их и кричал: «Свежих, сладких — кому угодно! Только сольдо!» — потому его так и прозвали. Она потащила меня к своей приятельнице, которая имела грудного ребенка; та приложила меня к груди и покормила. И наелся же я! А Свежих-Сладких ругался с утра до вечера, глядя, как его жена бегает от одной доброй женщины к другой — то чтобы покормить меня, то за рубашонкой, то за пеленкой, как она сжигает пирожки и путается в сдаче. Наверно, у меня теперь есть штук тридцать молочных братьев и сестер. Когда мне стало пять лет, все мои мамы и папы решили, что довольно мне ползать по кучам мусора и что пора мне зарабатывать кусок хлеба. Меня отдали сапожнику, пьянице и поэту, черт возьми! Он уверял, что происходит по прямой линии от Данте Алигьери, хотя звали его Данте Сусини. Он окрестил меня именем Луиджи Бай и написал по этому случаю стихотворение. Имя это так и осталось, хотя звали меня все Котенком. Данте научил меня читать, писать и понимать толк в колодках. Он считал, что из меня должен выйти хороший поэт, и колотил меня колодками, когда я не мог выдумать рифмы. Потом я от него ушел и испробовал всякие занятия, какие только бывают на свете. А когда я узнал, что свет не сошелся клином на Сан-Фредиано, я решил отправиться посмотреть этот свет. Господи, как плакали все мои мамы и папы, и братья, и сестры, и тетки, и дядьки! Они натащили на прощанье столько курток и штанов, рубашек и ботинок и всякой дряни, что я чуть было не решил остаться и открыть лавку. Но это было бы невежливо; я отдал всю эту кучу жене Свежих-Сладких, чтобы она раздала ее бедным; так как беднее всех моих родственников в Сан-Фредиано никого не оказалось, то каждый из них получил свое. Когда я уезжал, они чуть не задушили меня поцелуями. Так я сюда и попал!

— Так я сюда и попал! — повторил старик. — Да ты ведь не рассказал самого главного — каким образом и почему вы сюда попали. Зачем мне знать, что с вами было раньше? Я хочу узнать, как вы сюда вошли и есть ли для вас надежда вернуться наверх.

— Я должен вернуться наверх, — воскликнул я. — Моя бедная мать…

— Твоя мать жива? А сестренка? — перебил меня Хозяин, вскочив с места.

Меня как громом оглушило. Я едва нашел в себе силы ответить ему, что сестра моя жива. Старик уже снова уселся и, казалось, взглядом просил меня не расспрашивать его ни о чем.

Несколько минут прошло в молчании. Наконец я собрался с силами и прервал его. Не торопясь, по порядку в рассказал Хозяину, как мы попали в подземелье.

Когда я кончил, старик немного помолчал, потом воскликнул:

— Нет, я не теряю надежды. Вы выйдете отсюда!

VII. Под Индийским океаном

Я сгорал от нетерпения остаться со стариком с глазу на глаз, чтобы расспросить его, наконец, обо всем, мучившем меня. После обеда мы провели несколько часов, болтая и куря прекрасные сигары, которыми Хозяин нас угостил.

— Завтра я расскажу вам свой план; теперь нам нужно хорошенько отдохнуть, потому что утром нам предстоит далекая прогулка, — сказал старик.

Он ушел в свою комнату, мы улеглись кто на полу, кто на диване.

Я не мог сомкнуть глаз; двадцать раз я готов был вскочить и пойти в комнату старика. Вероятно, старик тоже не спал: когда утром он вошел к нам, у него были воспаленные глаза и совершенно осунувшееся лицо. Я опять не мог поговорить с ним, потому что товарищи мои уже встали.