«На суше и на море» 1960

— Что же делается с кораблями в открытом море? Переворачивайся вверх килем?

— Даже не шелохнутся. Будете стоять на палубе и не заметите, что под кораблем прокатилась цунами. И не одна, а несколько, друг за дружкой.

Я хотел было спросить, почему эти страшные волны называются «цунами», однако Баулин предупредил мой вопрос.

— Цунами — это по-японски. В буквальном переводе: «большая волна в заливе». В названии и разгадка. Словом, представьте себе, что где-то далеко от берега в океане, в результате сильного подводного землетрясения произошло резкое, стремительное изменение рельефа дна, поднялось, скажем, оно или опустилось, значит, тотчас же поднялась или опустилась в этом районе и вся толща воды…

— И во все стороны пойдут волны?

— Какие? Как пойдут? Вот в чем суть. В открытом море, повторяю, вы их можете и не почувствовать — глубины огромные, и вместе с толщей воды поднимется и ваш корабль. Но чем ближе к берегу, чем мельче, тем все больше и больше волны будут нарастать. В особенности нарастает сила цунами в заливах, бухтах и проливах. Масса воды, сотрясенная подземными силами, обладает колоссальной мощью, а сужающиеся берега залива или пролива сдерживают ее. Тут-то и происходит стремительное нарастание цунами, тут-то, ища выход, они и обрушиваются на берег гигантскими крутыми валами, ломая скалы, сокрушая и смывая все на своем пути…

— И часто обрушиваются такие цунами? — поинтересовался я.

— Не часто, но бывают. В сорок шестом году,4 к примеру, катастрофа постигла несколько японских островов. Цунами снесли тогда все постройки на побережье залива к югу от Осака. А в апреле сорок шестого еще большая катастрофа произошла от гигантского моретрясения у берегов Северной Америки. Колоссальные цунами произвели опустошительные разрушения на Аляске, на Алеутах, в Калифорнии и докатились до Гонолулу на Гавайях. Как знаете, и Камчатку с нашими Курилами цунами иной раз тоже не забывают.

Баулин усмехнулся, добавил с горячностью:

— Были тут у нас некоторые, в панику ударились, чемоданы начали упаковывать… Скатертью дорога! Трусам и в большом городе по тротуару ходить страшно — вдруг кирпич сверху свалится. Ашхабадское землетрясение куда больше бед натворило. А разве уехали оттуда наши люди? Живут, строят. А наводнения и гигантские лесные пожары чем лучше? Перед природой отступать нельзя, покорять ее надо.

— Когда-нибудь покорим и цунами, — сказал я, подивившись про себя его внезапной горячности.

— Когда-нибудь… — снова усмехнулся Баулин, — Курилы нам не послезавтра — сегодня осваивать надо…Богатейшие острова. Одной рыбы сколько. Народу каждый год прибывают тысячи.

— Судя по тому, что вы рассказали, с цунами справиться будет трудно?

— А кто говорит, что легко? На первых порах нужно научиться предсказывать цунами. Для этого сейсмические станции и несут теперь круглосуточную вахту и в Южно-Сахалинске, и в Курильске, и в Петропавловске-Камчатском…

За окном поскрипывали ставни, тревожным гулом напоминал о себе утихший было с утра океан.

— Слышите? — кивнул на окно Баулин, — Разгуливается. Русские землепроходцы назвали его не Тихим — Грозным Батюшкой. А кое-какие господа возомнили, будто это их внутреннее озеро. Не знаю уж, чего тут больше — спеси или недомыслия. Общий океан, а если общий — и жить бы всем в мире, в дружбе…

Мерно, не торопясь отстукивали ход времени корабельные часы над большой, во всю стену картой Тихого океана, и он сам грохотал за окном на прибрежных рифах — Великий Грозный Батюшка.

Я снова посмотрел на поразившую меня фотографию: острая одинокая скала среди бешеных, вспененных волн, и на ней неведомо как уцепившийся Алексей Кирьянов с Маринкой на руках.

— Николай Иванович, насколько помнится, моретрясение произошло затемно, почему же на снимке день?

— Перед рассветом на берег обрушилась первая волна, а их, как вы знаете, было несколько. Океан так взбаламутился, что не мог уняться суток двое… Снимок сделан спустя семь часов после начала моретрясения… Это не я снимал, а наш штурман не растерялся, успел щелкнуть, — добавил Баулин, — Мне не до того было.

— И Кирьянов с Маришей столько времени держался на такой крохотной скале? — изумился я.

— На отпрядыше, — поправил капитан третьего ранга, — Мы называем такие одиноко торчащие из воды камни отпрядышами или кекурами — старинное поморское наименование.

— Их нельзя было снять с этого… отпрядыша из-за шторма?

Баулин утвердительно кивнул.

— Когда все это началось, наш «Вихрь» находился в дозорном крейсерстве в Охотском море, с западной стороны острова. Погода была как по заказу: волнение каких-нибудь полбалла, ни тумана, ни дождика. Даже луна из-за облаков выглянула — она ведь нас не балует, показывается раз в год по обещанию. Словом, погода для Средних Курил была самая редкостная. Время дозора истекало, и мы возвращались на базу в отличном настроении. Вторые сутки на нашем участке границы все было спокойно. А что может быть лучше для пограничника? У нас ведь, как знаете, участок боевой, география такая…

Баулин повернулся к карте, показал кивком:

— Налево от нас, на севере, — Алеутские острова; направо — Хоккайдо — Япония; прямо на восток — Тихий океан. Хлопотливое местечко! Как раз дня за два до моретрясения на траверзе мыса Тюлений мы поймали в наших водах с поличным матерых агентов на двух кавасаки[2].

Капитан третьего ранга взъерошил пересыпанные сединой волосы.

— Операция, доложу вам, была не из легких. В такой тайфун ко всему прочему угодили, что едва не пошли ко дну кормить крабов.

Баулин посмотрел на часы:

— Отвлекся я… Словом, время дозора истекло. В пять с какими-то минутами мы как раз подходили к проливу. И тут вдруг в его горловине — а берега там, сами видели… стена — внезапно выросла стремительно несущаяся водяная лавина. В полумраке она показалась мне черной… С чем ее сравнить? Представьте себе, что сорвалась с места и помчалась Днепровская плотина. Просто счастье, что мы не успели войти в пролив — смяло бы, раздавило наш «Вихрь», как бочкой муху.

«Цунами!» — крикнул мне боцман Доронин. Он из камчатских рыбаков, еще дед его в Тихом океане горбушу и треску ловил. А я уж и сам, хоть и не видывал цунами, догадался в чем дело, скомандовал рулевому лечь на обратный курс.

Только-только мы повернули, как водяная лавина вырвалась из узости пролива, с грохотом обрушилась в море, разлилась валами в разные стороны. Всего какую-нибудь минуту назад была тишь да гладь, а тут сразу светопреставление! Мы шли самым полным ходом, но гигантский вал все-таки настиг нас и поволок «Вихрь», словно спичечную коробку…

Я юнгой еще ходил на «Трансбалте», всякое видывал — и в Бискайском заливе и в Индийском океане, но такое и не снилось! Не ухватись мы, кто был на палубе и на ходовом мостике, за поручни и за леера — всех бы до единого смыло за борт. А за первым валом накатил второй, потом третий…

Баулин прерывисто вздохнул, будто ему не хватало воздуха.

— Весьте не верьте, но страха у меня не было. Я даже не подумал, что могу погибнуть. Все мои мысли были на базе, дома. Что там?.. Едва мы выбрались из чертовой водяной свистопляски — сразу же попытались установить радиосвязь с базой. Пока радист выстукивал позывные, я не знаю, что успел передумать. Перед глазами, как на яву, Ольга с Маришей на руках, такие, какими я их видел уходя из дому. Обняла меня Ольга, шепчет на ухо: «Ты не забыл, какой завтра день?» Разве мог я забыть: назавтра исполнялось восемь лет, как мы встретились… Радист докладывает: «База не отвечает»… Одним словом, на базу мы смогли попасть лишь засветло. В проливах и в тихую погоду течение достигает пяти-шести, а то и всех семи узлов, вода из океана перепадает в Охотское море, в нем уровень ниже, при сильных же восточных ветрах там вскипают такие водовороты — сулои по-здешнему, что, когда идешь против течения, только держись: не ахнуло бы о скалы. Представляете, что творилось в проливе, когда по нему шли цунами?.. В общем Кирьянова с Маришей мы смогли снять с отпрядыша лишь после полудня… А Ольгу… маму нашу… так и не нашли… Дом смыло в океан, будто дома и не было…

Лицо и речь Баулина по-прежнему были спокойны. Только руки выдавали его волнение. Стараясь казаться внешне спокойным, он не мог совладать с руками, он то скрещивал их на груди, то закладывал за спину, барабаня пальцами о пальцы, то с хрустом переплетал их. Неожиданно он встал, несколько минут молча походил по комнате.

— Как же Кирьянов спас Маришу? — нарушил я тягостное молчание.

— Тут такое получилось совпадение; хотите называйте «судьба», хотите — «счастливый случай», я уже говорил вам, что за два дня до этого мы попали в тайфун. Алексей был тогда на одном из задержанных кавасаки, промок до нитки, схватил ангину, и врач уложил его в постель. Мы все удивились: такой здоровяк и заболел. Как-то еще в июле, на траверзе мыса Сивучий — это на одном из соседних островов, к северу — винт одного нашего катера ПК-5 запутался в сетях, поставленных рыболовами-хищниками. Проворачивали на катере мотор, проворачивали — ни с места, словом, дело дрянь! И вот Алексей Кирьянов вызвался распутать сети. Раз, наверное, двадцать нырял под корму, пока распутал. Вода, несмотря на лето, была ледяная, а он, представьте, даже насморка не получил. А тут вдруг — ангина…

С Маришей Алексей давно дружил, еще с Черноморья: то куклу ей из плавника вырежет, то корабль с парусами соорудит. Или, бывало, придет после вахты и сказки начнет рассказывать. Я просто диву давался — молодой парень, а столько сказок знает. Как-то спрашиваю: «Откуда ты, Кирьянов, такие сказки выкопал?» — «Я, — говорит, — сам их сочиняю. Начну чего-нибудь рассказывать — получается что-то вроде сказки…»

Баулин потянулся к детскому столику, заполненному игрушками, поискал что-то.

— Минуточку…

Он вышел в спальню и через минуту возвратился с толстой тетрадью в клеенчатом переплете.

— Так и есть, под подушку спрятала! — Лицо его осветила улыбка, — На прощание Кирьянов все сказки в эту тетрадку переписал печатными буквами — Мариша по печатному читает свободно — и картинки нарисовал. Художник он, как видите, не ахти какой, но тюленя от кита отличить можно…

Я с любопытством перелистал тетрадку. В обрамлении бесхитростных виньеток, изображавших то ромашки с васильками, то березки с елочками, то крабов или чаек, то морских бобров или рыб, были старательно выписаны названия сказок: «Про добрую девочку Маришу и жадного Альбатроса», «Про бобренка, который любил качаться на волнах, и про злодейку акулу», «Как мама вулкан уговорила», «Про девицу-красавицу, которая не любила зверей и птиц, и про то, как все звери и птицы от нее отвернулись»…

— Надо прочитать, — сказал я.

— Это уж вы у хозяйки спрашивайте, — шутливо развел руками Баулин и отнес тетрадку обратно в спальню, — Чего доброго еще проснется…

— Так как же все произошло? — напомнил я.

— Вначале на острове произошло несколько сильных подземных толчков. Многие жители поселка кто в чем повыскакивали на улицу. Дело ведь ночью было. Санчасть, где лежал Алексей, находилась неподалеку от нашего бывшего домика, и, почуяв беду, Алексей немедля прибежал к нам.

Баулин опять тяжело вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— А вскоре на берег обрушилась первая огромная волна и сдвинула наш домик с фундамента. На полуразрушенном крыльце Алексей столкнулся с Ольгой. «Спасите Маришу!» — крикнула она ему и передала с рук на руки спящую дочку, а сама обратно в дом. Должно быть, не представляя себе всей грозной опасности, — да и кто ее мог тогда представить! — Оля хотела захватить кое-что из одежды. На Марише была только рубашонка да вот эта шаль, — кивнул Баулин на покрывавшую настольную лампу шаль.

Он достал из стола трубку, кисет — только тут впервые я увидел, что он курит, — набил чубук и вдруг высыпал табак обратно, резко задвинул ящик.

— Шабаш!.. Я еще Оле обещал бросить.

Мы снова замолчали. И опять только руки выдавали, что творится в душе капитана третьего ранга. Они, сильные, натруженные руки его, с детства привыкшие к работе, сжимавшие на своем веку и рукоятку молотка, и штурвал, и винтовку, бессильно лежали на столе, чуть заметно дрожали.

— Словом, — как бы подводя черту, произнес Баулин, — словом, Кирьянов не дождался Ольги. Увидев, точнее почувствовав, приближение новой волны, он прижал к груди Маришу и полез вверх по крутому склону. А другая волна все-таки настигла их. Не будь Алексей замечательным пловцом, их, конечно, разбило бы о камни. Каким-то образом он изловчился ухватиться свободной рукой за оказавшееся рядом бревно, а когда бревно поволокло в океан, умудрился зацепиться вот за этот самый отпрядыш, — показал Баулин на фотографию, — С того дня, как выпадает, бывало, у Алексея свободная минута, он к Марише, старшим братом для нее стал. И она к нему привязалась. Проснется — первый вопрос: «А когда придет дядя Алеша?»…

— Вы не предлагали ему остаться на сверхсрочную?

— Зачем?.. Он учителем хочет стать. По родной Смоленщине соскучился… Что ж, как говорится, дай бог ему счастья!..

— Вы-то вот с Курил уезжать не хотите…

— Я другое дело, граница мой дом. А Кирьянову в декабре только двадцать пять стукнет… Всех ведь их всегда жалко, когда они уезжают, — Баулин улыбнулся: — Тебя-то самого, конечно, не все только добром вспоминают: и строг был, и придирчив. А как не быть строгим — граница. Ясное дело, зеленым юнцам не все тут по нутру, особенно вначале… Всех жаль, — повторил он, — а вот, честно признаюсь, ни с кем еще не было так тяжело расставаться, как с Кирьяновым. И не потому только, что он сделал для Мариши, моряк он был замечательный — сама честность, скромность и исполнительность. Да вдобавок к тому — волевой. Это ведь он два года назад, — Баулин посмотрел на календарь: — послезавтра будет ровно два года, оставался на острове один на один с разбушевавшимся вулканом.

— Как один на один?

— А так вот! Вроде коменданта… Словом, — добавил Баулин, — видимо, он не мог обойтись без этого «словом», — всех жителей острова пришлось эвакуировать на танкер «Баку». Да, представьте себе, первым на наш сигнал бедствия к пылающему острову подошел именно танкер.

— Зачем же остался на острове Кирьянов?

— Сообщать по радио о ходе извержения. История в своем роде примечательная… А кто в январскую стужу трое суток сторожил в забитой льдами бухточке у мыса Туманов шхуну-хищницу? Опять же Алексей.

Баулин сверил наручные часы с корабельными.

— Ну, мне пора собираться в дозор.

Он снял с вешалки кожаный реглан, заглянул в спальню, молча прощаясь с дочкой, и сказал, притворив дверь:

— А если бы знали вы, сколько я с этим чертушкой Алексеем Кирьяновым возился, сколько он поначалу мне нервов перепортил!.. Да, и не я один — и парторг наш боцман Доронин, и комсомольская организация… Хотите верьте, хотите нет, а я уже было думал, что горбатого только могила исправит, собирался списать Кирьянова на берег, пусть, думаю, покрутится где-нибудь в хозкоманде. Такой был заносчивый, строптивый. Ни замечания, ни выговора, ни внеочередной наряд на камбуз — ничто на него не действовало. На гауптвахту он отправлялся прямо-таки с удовольствием. «На губе, — говорит, — я посплю вволю».

Баулин помолчал.

— Впрочем, откровенно говоря, вероятно, и я был поначалу в чем-то виноват, не сразу разгадал натуру Алексея, не сразу вник в его прошлое…

— Как же все-таки из Кирьянова получился такой отличный пограничник? — удивился я.

— А все началось с первого шквала, — Баулин снова посмотрел на часы, — Сейчас-то уже некогда… Напомните, расскажу в другой раз… Спокойной ночи, располагайтесь как дома.

— Чем утром накормить Маришу?

— Что ж вы думаете, мы живем как бобыли? — рассмеялся капитан третьего ранга, — Мы с соседями одна семья… Да Мариша раньше вас встанет. Она еще сама вас чаем напоит, она у меня самостоятельная!..

Провожая Баулина, я вышел на крыльцо. Мы обменялись рукопожатиями, и его высокая, слегка сутуловатая фигура исчезла в густом, липком тумане.

Снизу из-под утесов доносится тяжелый, перекатистый гул океана.

ПЕРВЫЙ ШКВАЛ

Проснувшись среди ночи, я не вдруг сообразил, где нахожусь, прислушался: под утесами ревел штормовой накат, дробно постукивали ставни, завывало в трубе.

Я поискал было портсигар, но вспомнил, что в доме не курят. Снова уснул и очутился во власти бушующего океана. Тщетно пытался я ухватиться за пляшущее бревно: меня относило все дальше и дальше от берега. Внезапно взошло слепящее солнце, и чья-то заботливая рука коснулась моего плеча.

У дивана, на котором я спал, стояла одетая, умытая, причесанная Маринка.

— Дядя, у тебя болит головка?

— Нет, не болит, — пробормотал я в смущении.

— А почему ты кричал? Тебе приснился страшный сон? Да? — спросила она участливо, — А я сегодня во сне летала. Высоко, высоко, выше вулкана. И ни чутельки не боялась! Папа говорит: если летаешь во сне — значит растешь.

Комнату озаряло редкое для Курил солнце. Стол был накрыт к завтраку.

— Кто же открыл ставни?

— Я сама! — ответила Маринка.

— Ты сама и чайник вскипятила?

— Разве можно! — удивилась Маринка, — Папа не велит мне зажигать керосинку, он говорит — я могу учинить пожар. Чайник скипятила тетя Таня, наша соседка. Тетя Таня и печку истопила и камбалу поджарила.

Мы не спеша позавтракали, прибрали за собой.

Неожиданно Маринка вздохнула.

— А еще я видела во сне маму…

Синие глаза девочки затуманились, чистый лобик пересекла морщинка.

— Ты покажешь мне свои игрушки? Хорошо? — обнял я ее, желая отвлечь от печальных мыслей.

— Покажу… Потом…

За окном громоздились суровые скалы, мрачно высился конус вулкана с желтовато-серым столбом дыма над кратером. И я подумал, как все же нелегко жить здесь, на голом каменистом пятачке, окруженном вечно неприветливым океаном.

И вдруг в комнате как-то сразу все потускнело: на солнце наползла туча. С океана наплывали клочья тумана, конус вулкана как отрезало.

— Сейчас бус пойдет, — сказала Маринка: — «Старик» макушку спрятал.

«Стариком» на острове называли вулкан, это я знал, но что такое «бус»?

— Бус — это дождик, такой мелкий-мелкий, словно из ситечка, — объяснила Маринка. — Ох, и не любил его дядя Алеша! Лучше, говорит, штормяга, чем бус.

Ну, что ты скажешь?! Хотя и понятно, что дети, выросшие в суровой обстановке, среди взрослых, развиваются раньше обычного, невольно перенимают и речь старших и их манеру разговаривать, однако житейские познания Маринки, ее рассудительность мало сказать удивили — поразили меня.

Поразили меня и ее игрушки. Коллекция яиц морских пернатых — то маленьких, в темных пятнышках, то больших, каких-то бурых, то почти прозрачных, то похожих на грушу дюшес — нанесла мне форменное поражение. Разве мог я ответить на вопросы Маринки, какие именно из яиц принадлежат тупикам, какие кайрам, гагарам и гагаркам, глупышам, бакланам или различным чайкам!