Помоги проекту - поделись книгой:
— Склонен с тобой согласиться, — произнёс его светлость, когда они внезапно оказались перед дверями «Комеди Франсэз».
— Тебе нравится, дорогая?
— Просто в восторге. А тебе?
— Не знаю, — беспокойно произнёс Харвелл. — Слишком грубо, тебе не кажется? Конечно, вся суть этой вещи в ужасе, но должны же быть пределы. Та сцена удушения…
— Ужасно захватывающе.
— Да, они знают, как тебя встряхнуть. Но это жестокий вид возбуждения. — Его мысли на мгновение обратились к лондонскому постановщику, который хотел заручиться финансовой поддержкой на случай, если подвернется подходящая пьеса. — Для Вест-Энда её следовало бы немного изменить. Она остроумна, но жестока.
— Страсть вообще жестока, Лоуренс.
— О Боже, будто я этого не знаю!
Она пошевелилась в полумраке, и его ноздри заполнил аромат помятых цветов. Увидев поворот её головы, лишь силуэтом выделяющийся на фоне пролетающих мимо огней бульвара, движение её тела рядом с собой, он понял, что проклятая пьеса, так или иначе, по отношению к нему достигла своей цели. Чувство было невыносимым, опьяняющем и, как всегда, неуловимым: никогда не знаешь, что именно приведёт тебя в подобное состояние.
— Розамунда! Ты что-то сказала, дорогая?
— Я сказала, разве она не стоит того?
—
Мистер Пол Делягарди, тщательно поместив зубные протезы в стакан с дезинфицирующим средством, что-то мурлыкал себе под нос. В самом деле, не было вообще никаких оснований для заявления — как сказал этот старый дурень Модрикур, которого он встретил в холле, — что ножки уже не те, что раньше. Ножки — и грудь, если уж на то пошло, — со времён его молодости стали значительно лучше — например, сейчас взору доступно гораздо больше. Модрикур стареет — естественный результат, если отказываешься от женщин и успокаиваешься, когда тебе за шестьдесят. Это приводит к атрофии гланд и известкованию артерий. Мистер Делягарди потуже затянул на талии пояс халата и решил, что завтра непременно поедет и навестит Жозефину. Она хорошая девочка и, он верил, действительно привязана к нему.
Он раздвинул занавески и пристально посмотрел во двор большого отеля, превращенный в сад. Во многих окнах всё ещё сияли огни, в других свет был уже выключен; как раз пока он смотрел, один, два, три горящих прямоугольника превратились в чёрные, когда в полной тайне временные постояльцы устремились к своим успокоительным или беспокойным подушкам. Наверху неутолимыми холодными огнями светилось январское небо. Мистер Делягарди почувствовал себя настолько молодым и бодрым, что открыл французское окно и решился выйти на балкон, чтобы лучше видеть трон Кассиопеи, [24] с которым у него были связаны приятные сентиментальные ассоциации. Филлиса, не так ли? Или Сюзанна? Он не был уверен в имени, но отлично помнил тот случай. И созвездие — как и ножки, которые пытался дискредитировать старый Модрикур, — никоим образом не уменьшило свой блеск за эти пролетевшие годы.
Из одного из тёмных окон в углу сада донёсся низкий женский смех. Он резко оборвался и перешёл в быстрый, нетерпеливый стон. В джентльменской поспешности мистер Делягарди быстро ушёл с балкона и закрыл окно. Кроме того, у него просто не было никакого желания слушать дальше.
Минуло уже много времени с тех пор, как они вот так смеялись в его объятьях. Филлиса, Сюзанна… что с ними стало? Жозефина, что и говорить, хорошая девочка и сознательно предана ему. Но острая ревматическая боль в суставах напомнила ему, что пожилым джентльменам не следует восхищаться зимним небом на балконах. К счастью, его превосходный слуга никогда не забывал позаботиться о грелке.
Извлечение из дневника Гонории Лукасты, вдовствующей герцогини Денверской:
6 января
Заехала на Одли-Сквер, чтобы ещё раз бросить взгляд на дом, пока Питер и Харриет в Париже. У бедняжек едва ли было время взглянуть на всё это самим, хотя Харриет очень мило поблагодарила меня и сказала, что ей всё нравится. Кроме того, сказала, что «для меня всё это внове», что, вероятно, правда. Очень смутно представляешь, как дочь врача или те богемные люди, среди которых она обычно жила, обставляют свои дома. По глупости спросила Хелен, когда та зашла за мной перед походом в кино на новый фильм с Гретой Гарбо. [25] Хелен сказала, что правильное слово — «убожество», но я не согласна. Грета Гарбо — очень элегантная молодая женщина, и Харриет может со временем измениться, если захочет. Обещала в эту пятницу навестить кузенов Делягарди в Дорсете и поэтому пропущу званый обед у Хелен в Лондоне в честь Харриет. Надеюсь, ей подкрепление не понадобится — то есть Харриет, поскольку Хелен нуждается скорее в противоположном. Разукрепление? Дезукрепление? Нужно пополнить словарь.
2
Странно видеть, как хороший обед и торжество примиряют всех.
Сэмюэль Пипс [26]
Ведь мы договорились:
Коль проследишь, что б унесли обед,
Увидим вместе истины зарю.
Роберт Браунинг [27]
Хелен, герцогиня Денверская, добросовестно выполняла свой общественный долг. Как бы глубоко ни осуждала она своего шурина и его невесту, она была обязана устроить приём в их честь сразу же по окончании медового месяца. Сделать это было непросто. Чета Уимзи оказалась вовлечена (что для них типично) в совершенно вульгарное расследование убийства в самый день их поспешной, тайной и отвратительно организованной свадьбы. Затем они уехали за границу. Вместо того, чтобы вернуться в Лондон, они похоронили себя в сельской глуши, появившись лишь, чтобы свидетельствовать против убийцы на выездной сессии суда присяжных. Затем они приняли решение оставаться там до приведения приговора в исполнение, и Питер на это время погрузился в чёрную депрессию. Это было его любимым трюком в конце «дела», но почему кого-то должна волновать судьба обычного преступника, герцогиня понять не могла. Если кому-то не нравится виселица, ему не следует связываться с полицейской работой — всё это часть некоего эксгибиционизма, к которому нужно относится, как он того заслуживает. Герцогиня назначила дату приёма, разослала приглашения на пятницу следующей недели и написала леди Питер Уимзи письмо, суть которого за формальными фразами означала следующее: «Herein fail not at your peril». [28]
Эта твёрдость окупилась. Приглашение было принято. Означало ли это, что Харриет Уимзи смогла убедить мужа, герцогиня ни знала и знать не желала. Она просто заметила герцогу: «Думаю, это позволит добиться цели. Эта женщина не пропустит свой первый шанс утвердиться в обществе. Она — настоящий восходитель».
Герцог лишь что-то проворчал. Он любил брата и хотел полюбить и невестку, если только ему позволят. Он считал их немного сумасшедшими, но так как их безумия, казалось, прекрасно подходили друг другу, пусть себе продолжают беситься. За последние двадцать лет он постепенно оставил надежду когда-либо увидеть Питера женатым, и теперь был рад, что тот остепенился. В конце концов, он не мог скрывать от себя, что прямым наследником является его единственный сын, любитель опасных быстрых автомобилей, и, если с ним что-нибудь случится, между титулом и пожилым и слабоумным дальним родственником на Ривьере останется лишь возможная ветвь Питера. В размеренном и довольно однообразном прозябании герцога существовала только одна страсть: сохранить поместье целым несмотря на чудовищный земельный налог, добавочный подоходный налог и налог на наследство. Он хорошо понимал, что его собственный сын не разделяет этой страсти. Иногда, когда он сидел за столом, воюя с хозяйственными книгами и отчётами, его посещали ужасные видения будущего: он мёртв, цепь наследования прервалась, состояние раздроблено, Холл продан какому-нибудь киномагнату. Если бы только Сент-Джордж понимал, он просто
Таким образом, герцогиня сделала приготовления к званому обеду в Карлтон-Хаус-Террас, и герцог написал лорду Сент-Джорджу, который остановился с друзьями в Шропшире, что он, хотя бы из приличия, обязан появиться и приветствовать своих дядю и тётю, а не начинать заранее оправдываться за отсутствие. Он вполне может отправиться в Оксфорд на следующее утро.
— Ты сможешь выдержать встречу с семьёй? — спросил лорд Уимзи у жены. Он смотрел на неё через длинный стол за завтраком, держа в руке приглашение с золотой каймой.
— Я могу встретиться с кем угодно, — бодро ответила Харриет. — Кроме того, рано или поздно это должно произойти, не так ли?
— Имеется аргумент в пользу того, чтобы сделать это побыстрее, — сказал его светлость. — Пока мы ещё можем сидеть рядом.
— Я думала, мужья и жёны всегда сидят порознь.
— Нет, в течение первых шести месяцев после свадьбы нам разрешено садиться рядом.
— А нам разрешено держать руки под столом?
— Лучше не стоит, — заметил Питер. — Если только мы не собираемся пойти на дно вместе с кораблём. Но нам позволено разговаривать друг с другом в течение одной перемены блюд.
— Уточнено, какого именно блюда?
— Не знаю. Как я тебе милей: на закуску, под суп, рыбу, под главное блюдо, пудинг, сыр или на десерт?
— Только на десерт, милорд, — торжественно произнесла Харриет.
Если оказалось, что гости герцогини либо имели высочайшее общественное положение, либо считались эталоном моды и красоты, или и то и другое сразу, то это было вовсе не из-за её желания поставить невесту в неудобное положение. Такой состав был выбран ради Питера. Герцогиня искренне надеялась, что «эта женщина» будет вести себя прилично. Конечно, это в высшей степени неудачный брак, но нужно же делать хорошую мину. А если при размещении за столом окажется, что одному или парочке из гостей не повезёт с соседями, тут уж ничего не поделаешь. Существовал вопрос старшинства, размещения новобрачных и рассаживания мужей отдельно от жён. Люди должны учиться приспосабливаться. Но герцога всё равно перекосило:
— Разве нельзя было посадить напротив Харриет кого-нибудь поживее, чем старый Кроппингфорд? Он не может говорить ни о чём, кроме лошадей и охоты. Посади там молодого Драммонд-Тейбера: он может болтать о книгах и подобных вещах и помочь мне с ней.
— Конечно же нет, — сказала герцогиня. — Это приём в честь Харриет, и напротив неё
— Уверен, Джерри нахамит Марджори Граммидж.
— Джерри — наследник этого дома и, конечно, может хоть на этот раз быть вежливым по отношению к друзьям его матери.
— Гм! — произнёс герцог, который ненавидел маркизу Граммидж изо всех сил и вполне мог рассчитывать на взаимность.
— По другую сторону от Джерри сидит миссис Драммонд-Тейбер, она очень красива и обаятельна.
— Страшная зануда.
— Она способна говорить за двоих. И я дала Питеру Белинду Кроппингфорд. Она достаточно живая.
— Он ненавидит женщин с зелёными ногтями, — возразил герцог.
Второй брак графа Кроппингфорда смутил его друзей и родственников. Но он был родственником со стороны матери, и, верная своим стандартам, Хелен старалась ради него как могла.
— Она самая привлекательная женщина в Лондоне.
Герцогу вдруг пришло в голову, что всё это заговор, чтобы заставить Питера почувствовать, что он потерял. Но он лишь тихо произнёс:
— Действительно ли было так уж необходимо приглашать Амарант Сильвестер-Куик? Пару сезонов назад она явно демонстрировала свой интерес к Питеру.
— Абсолютная чушь, — решительно заявила герцогиня, добавив затем несколько непоследовательно: — это было давным-давно. Должна сказать, жаль, что у него не хватило ума жениться на ней, раз уж ему приспичило на ком-нибудь жениться вообще. Это была бы намного более подходящая партия. Но говорить, что она демонстрировала интерес, абсурдно. Кроме того, она — племянница леди Стоут и живёт вместе с ней; мы не можем пригласить леди Стоут без неё. А у нас должна быть леди Стоут, чтобы она привезла этого Шаппареля.
— Если уж на то пошло, не понимаю, зачем нам нужен Шаппарель. Он — художник или что-то в этом роде, не так ли? Что он делает на нашем семейном приёме?
— Я просто отказываюсь тебя понимать, — вздохнула герцогиня. — Сначала ты жалуешься, что у нас нет никого, чтобы поддержать у Харриет уверенность в себе беседой о книгах, искусстве и тому подобном, а потом протестуешь против Гастона Шаппареля. Меня не интересует этот человек сам по себе, как ты понимаешь, но он сейчас рисует всех подряд, и говорят, его работы могут стать очень ценными.
— О, понимаю, — сказал герцог.
Ясно, герцогиня решила найти правильного художника, чтобы несколько пополнить семейную портретную галерею. На очереди, конечно, был Сент-Джордж, а на следующий сезон, возможно, и дочь, Уинифред. У герцогини полностью отсутствовал вкус, но имелась превосходная деловая хватка. Её девизом было: «Купи рано, прежде, чем цена подскочит», а за обед и поддержку можно было рассчитывать на приличную скидку.
— Он поведёт миссис Драммонд-Тейбер, — продолжала герцогиня. — Если он скажет что-то экстравагантное, она не станет возражать: без сомнения, Генри, будучи издателем, приучил её к этим странным богемным людям. И Белинде Кроппингфорд это, скорее всего, понравится. У него с каждого бока будет по красивой женщине и Амаранта Сильвестер-Куик напротив. Не понимаю, из-за чего весь этот шум?
Герцог чётко понимал, что жена уже рассадила несколько «портретов» в качестве подготовительного шага к тому, чтобы живописец предложил услуги именно ей. Он подчинился, как обычно. И лорд Сент-Джордж, который, — если ему это было действительно нужно, — мог вертеть матерью, как хотел, неожиданно оказался в ситуации, когда спорить бесполезно. Именно в утро званого обеда ушей его отца достигла информация, которая привела к такой продолжительной ссоре, такой громкой и яростной, что выделялась даже в летописи Уимзи.
— Как я смогу смотреть в глаза твоему дяде! — кричал герцог, тяжело дыша. — Каждый пенс будет ему возвращён и вычтен из твоего пособия. И если я когда-либо вновь услышу о чём-то подобном…
Поэтому, когда молодой человек заявил о своём нежелании быть партнёром леди Граммидж за столом, герцог, резко встав на сторону жены, издал звук, напоминающий крик выпи, и прогремел: «Сделаешь, как тебе сказано!» — и вопрос был решён.
— Надеюсь, — пробормотала герцогиня, — Питер не опоздает. Это было бы совершенно в его духе.
Фактически, она знала, что такого никогда не случится: он пунктуален и по склонности и из вежливости. Но вполне в его стиле было приехать последним, чтобы подгадать время своего появление на сцене в наиболее эффектный момент, в то время как остальные начнут подыгрывать ему, принимая такой вид, как если бы единодушно решили не пропустить ни мгновения от предстоящей сенсации, в чём бы она не состояла. Чета Уимзи возвратилась из Парижа только накануне днём, никто ещё не видел их, скандал, связанный с судом, возбуждал любопытство. Кроме того, интерес подогревала продажа романов невесты, так что печально известное имя Харриет Вейн на ярких зелёных и оранжевых обложках бросалось в глаза её родственников со стороны супруга из каждого книжного киоска и витрин книжных магазинов. Достопочтенный Генри Драммонд-Тейбер, — который, хотя и был сыном графа и имел безупречную репутацию, стал партнёром в издательской фирме «Бон и Ньют», — казалось, посчитал последнее событие поводом для поздравлений. Герцогиня, внезапно почувствовавшая за его приятной болтовнёй коммерческий интерес, задалась вопросом, не совершила ли ошибку, пригласив его в Карлтон-Хаус-Террас. Покровительство модным иностранным художникам — это одно, а помощь в продаже каких-то детективных романов — совсем другое.
С любезной улыбкой она сказала:
— Конечно, теперь, когда Харриет замужем, ей не придётся больше писать. И у неё просто не останется на это времени.
Мистер Драммонд-Тейбер вздохнул.
— Наши писательницы должны подписывать контракт, включающей статью, в которой предусмотрен штраф за замужество, — сказал он с чувством. — Однако, не следует поддаваться пессимизму.
Тем временем, вдовствующая леди Стоут, которая напоминала выцветшую фотографию королевы Виктории и была одной из наиболее любознательных и неудержимых старух в Лондоне, бросила Гастона Шаппареля в недружелюбные объятия леди Граммидж, и принялась бомбардировать хозяина дома совершенно лишними вопросами «о том убийстве». Герцог, бесстрастно отрицая какую-либо осведомлённость, тревожно наблюдал за сыном, который, пренебрегая своими обязанностями по отношению к знатной и пожилой даме, перенёс своё внимание на Амаранту Сильвестер-Куик. На лице его читались одновременно озлобленность и несдержанность. Лорд Граммидж и лорд Кроппингфорд горячо обсуждали проблемы осушения земли в поместьях.
Леди Граммидж, освободившись от Гастона Шаппареля и бросая злые взгляды на голубовато-зелёное платье леди Кроппингфорд, обратилась своим звонким голосом к герцогине:
— Боюсь, дорогая Хелен, я не очень весело одета для этого
В этот момент лакей объявил: «Лорд и леди Питер Уимзи» и, таким образом, как корабль сопровождения, запустил пару в бесконечное одиночное плавание по длинной гостиной под перекрёстным огнём испытующих взглядов из гавани у камина.
Гастон Шаппарель, профессия которого включала чтение мыслей по лицу и который был хорошо подогрет сплетнями от леди Стоут, бросил на них лишь один взгляд и сказал себе: «Ого! Понимаю, это вызов. Удивительно! Мадам герцогиня одним махом поставлена в неловкое положение. Изящное платье в прекрасном вкусе, три бесподобных рубина. Что можно сказать? Хорошенькая ли она? Нисколько, но
И когда начались поздравления, он добавил про себя: «Это становится забавным».
Герцог подошёл к новой леди Питер Уимзи с некоторой опаской. Он, конечно же, встречался с ней и раньше после их с Питером обручения, но тогда всегда рядом был кто-то — жена, Питер, вдовствующая герцогиня Денверская, — способный взять разговор на себя. Теперь, в течение последующих пяти минут или около того, ему предстояло разговаривать с ней без чьей-либо помощи. Он хорошо понимал, что вышедшие из Оксфорда романистки — это не его профиль. Осторожно он начал:
— Ну, и как вы?
— Очень хорошо, спасибо. Мы замечательно провели время в Париже. И дом просто великолепен. О, и теперь, когда я увидела ваши гобелены уже в нашем доме, я должна всех поблагодарить снова. Они абсолютно к месту и так прекрасны.
— Рад, что они вам понравились, — сказал герцог. Он весьма слабо представлял, на что могли быть похожи эти гобелены, хотя смутно помнил, что его энергичная мать преподнесла их как уместный и ценный свадебный подарок, несущий интересные семейные ассоциации. Он чувствовал, что должен ещё кое-что сказать, хотя совершенно не представлял, как к этому подступиться.
— Боюсь, у вас было трудное время в связи с тем убийством и после. Мне очень жаль.
— Ну, это было лишь неудачное стечение обстоятельств. Но тут уж ничего не поделаешь. Нужно лишь стараться забыть о плохом.
— Правильно, — согласился герцог. Он тревожно оглядел собравшихся и импульсивно добавил: — Они продолжат задавать вопросы. Сборище кошек. Не обращайте внимания. — Его невестка благодарно улыбнулась ему. Понизив голос, он спросил:
— Как Питер это перенёс?
— Ужасно волновался, но, думаю, уже всё позади.
— Хорошо. Заботится ли он о вас, как надо?
— Блестяще!
Тон был обнадёживающим. Герцог внимательно посмотрел на невестку. До него вдруг дошло, что — есть ли ум или вообще нет ума — в целом формы и внешность женщины, которая сидела рядом с ним, не сильно отличались от тех, что присущи другим женщинам. Он с чувством заявил: «Я этому рад. Очень рад».
Харриет прочитала на его лице искреннее беспокойство:
— Всё будет в порядке, Джеральд. В самом деле.
Герцог удивился, и не смог придумать в ответ ничего кроме:
— Великолепно. — Он почувствовал, что между ними установились в некотором роде конфиденциальные отношения. Тогда он потерял голову и опрометчиво выпалил: — Я сказал им, чтобы оставили Питера в покое. Он достаточно взрослый, чтобы знать, чего хочет.
Предав, таким образом, свою семью в руки врага, он засмущался и замолчал.
— Спасибо. Попытаюсь проследить, чтобы он это получил.
Объявление, что обед подан, спасло его от дальнейшей компрометации и бросило к жаждущей поговорить леди Граммидж.
Просто смешно думать, рассуждала герцогиня про себя, слушая вполуха Граммиджа, что Питеру не нравится леди Кроппингфорд: он вызвал небольшой всплеск смеха с её стороны — настоящее достижение с учётом непростых обстоятельств. Леди Кроппингфорд фактически беспощадно атаковала чувства своего соседа, и он паясничал, выдавая страдания только неподвижным и отсутствующим выражением лица и тем, что иногда «съедал» окончания. Сент-Джордж с недовольным видом слушал леди Граммидж — вероятно, она упрекала его за то, что он провёл каникулы в Шропшире. С другой стороны стола лорд Кроппингфорд и леди Стоут, Генри Драммонд-Тейбер и Амаранта Сильвестер-Куик спокойно разговаривали, разбившись на пары. Только красивая миссис Драммонд-Тейбер сидела тихо и отчуждённо: Гастон Шаппарель, покончив с супом с ненужной поспешностью, не пытался развлекать её, но бросал внимательные взгляды на Харриет. Чёрт, должен же быть такт у француза, даже если он художник! К чести Харриет, она не делала ничего, чтобы привлечь внимание, — она спокойно беседовала с шурином, и её серовато-белое атласное платье, хотя, очевидно, и дорогое, имело довольно осторожный фасон. К счастью, миссис Драммонд-Тейбер, казалось, не замечала, что ею пренебрегают. Кто-то когда-то сказал, что ей удаётся выражать изящество в неподвижности, и теперь она старалась везде продемонстрировать это достижение.
Однако герцогиня чувствовала, это её долг вовлечь мисс Сильвестер-Куик в беседу с лордом Граммиджем и отвлечь Питера от леди Кроппингфорд, когда в мгновенной тишине услышала, как Харриет весело сказала Драммонд-Тейберу: «Лучше продолжайте называть меня мисс Вейн, так меньше путаницы».
Шок, отразившийся на лице леди Граммидж, показал Харриет, что она (весьма легкомысленно) сумела завладеть всеобщим вниманием.
Герцог сказал с непривычной быстротой:
— Полагаю, что это обычная вещь, а? Я никогда об этом не думал.
Поделиться книгой: