Красное бикини и черные чулки

— Вриглю хочешь?

— Давай, — первый раз в жизни я изменила себе. Наверное, нервная встряска сказалась.

Какое-то время мы молча работали челюстями, потом Жанку снова прорвало:

— Такую передачу зарубил, с-с-сатрап. Согласна, исполнение было топорное, но сама идея… Ноу-хау! Такого еще ни у кого не было.

— Гoc-споди, и когда ты уймешься? — закатила я глаза. — Было бы об чем убиваться. «Разговор с тенью» — просто верх оригинальности! А как же все эти бесчисленные «маски»? Ведь то же самое!

Эту Жанку никогда не переспоришь.

— То же, да не то же. Там маска, а у нас — ширма. У человека, который за ней прячется, полная иллюзия, что он для всех невидимка, всего лишь неясная тень, а потому он может говорить буквально все.

— Во-во, — закивала я. — Эта иллюзия и погубила твоего пачкуна. Выложил свои тайные мыслишки.

Жанка сразу загрустила:

— Ой, боже ты мой, лучше б ты мне об этом не напоминала. Ну не укладывается у меня в голове, никак не укладывается.

Ну вот, опять завелась. Действительно, лучше б не напоминала.

Хотя в Жанкиных стенаниях, возможно, и был какой-никакой резон. Потому что если следовать непрошибаемой логике господина Кошмарова, то вчерашний идиотский треп Порфирия имеет самое непосредственное отношение к убийству Ольги Пахомовой. И что же из этого вытекает? А то, что мы с Жанкой разбудили в этом любителе круглых девичьих коленок доселе преспокойно дремавшего маньяка! А без нас он, может, так никогда бы и не проснулся.

Да уж, веселенькая у меня теория получилась, не находите? Вернее, у нас со следователем Кошмаровым.

* * *

Дома меня ждал сюрприз. Причем малоприятный. На кухне сидел небезызвестный вам Пронин и, водрузив ноги на табурет, нагло хлебал мое пиво с моими же креветками.

— Какого черта ты опять притащился? — тепло поприветствовала я его, заранее зная, что услышу в ответ. За галстуком. Или за брючным ремнем. Или еще за чем-нибудь. Как говорится, возможны варианты.

Уже полгода, как я выставила этого приживала, а он то и дело наведывается ко мне и каждый раз под благовидным предлогом. То за какой-нибудь особо ценной записной книжкой, которую он невесть где посеял еще до нашего знакомства, то за дорогими его сердцу детскими фотографиями, а то и вовсе — за лыжными палками. Кстати, последние почему-то срочно понадобились ему еще в августе, и я полдня убила на то, чтобы выкопать их из многолетних наслоений скопившегося в гараже хлама.

— Видел вчера твою передачку — класс! — Пронину с чего-то вздумалось оригинальничать. — Только не понял, кто там за перегородкой-то был. Что за тень такая! Уж не Жанна ли Аркадьевна, часом? Вы же с ней неразлучные, как шерочка с машерочкой. Кстати, я всегда подозревал, что ваши отношения балансируют на грани. И вот вам, пожалуйста, подтверждение. Жанка раскололась, не выдержала. Хочу, говорит, Мариночка, любить тебя в ореховом гробу! — Пронин радостно ощерился, весьма довольный своим сомнительным остроумием.

— Очень смешно! — разозлилась я и прикрикнула: — Убери свои поганые ноги.

— Почему поганые? — притворно обиделся Пронин, но ноги с табурета все-таки убрал. И тут же как ни в чем не бывало спросил: — Пива хочешь?

Вот нахалюга, угощает меня моим же пивом!

— Слушай, Пронин, — я засунула обратно в холодильник еще не начатую бутылку, — давай договоримся: сегодня ты забираешь все свои манатки, если, конечно, таковые еще найдутся, и отбываешь в новую жизнь, полный светлых воспоминаний.

— А если я хочу прихватить в эту, как ты говоришь, новую жизнь тень твоей улыбки? — Пронин фальшиво замурлыкал незабвенный мотивчик.

Страшно подумать, что с этим паяцем я, выражаясь высоким штилем, делила не только кров, но и ложе.

Впрочем, о тех, что были до него, тоже ничего хорошего не скажешь. Всегда одно и то же. Еще и бокалы после романтического ужина при свечах не вымыты, а по углам уже грязные носки валяются. Хотя послушать противоположную сторону, так это я — исчадие ада. Характер сквалыжный, язык — змеиное жало, и так далее и тому подобное.

Пронин вылил в стакан остатки пива из бутылки, которую успел откупорить до моего прихода, — хватило на два пальца — и поморщился:

— Вот жадина!

Ага, а вот вам еще один штришок к моему портрету.

— Пронин, тебе пора, — напомнила я.

— Гонишь, значит, — обреченно вздохнул этот комедиант, — а на улице, между прочим, мороз.

Мне надоело собачиться с ним:

— Ладно, я иду в ванную. Бери, что хочешь, но чтобы к моему возвращению тобой здесь и не пахло.

— Яволь, — бодро отрапортовал Пронин. Однако, когда я, распаренная, вывалилась из ванной, он все еще торчал на кухне, хлестал пиво прямо из бутылки и щелкал телевизионным пультом, перескакивая с программы на программу. Ну не козел?!

— Ты еще здесь?! — разъярилась я.

А Пронин вдруг открыл рот и уставился в ящик:

— О! Пахомиха! Чего это она в черной рамке? Ну-ка, ну-ка, послушаем. — Он сделал звук погромче.

— …Ольга Пахомова, — полилось с экрана, — проработала в нашей телекомпании четыре года. Все это время она вела программу «Буква закона», а этой ночью сама стала жертвой преступления…

— Чего-чего? — Пронин обернул ко мне обалделую физиономию. — Она что, правда того?

— Ну сегодня же не первое апреля! — Я полезла в стенной шкаф за коньяком.

— Ничего себе дела творятся! — присвистнул Пронин.

Я поставила на стол одну рюмку, потом — после короткого раздумья — вторую:

— Давай помянем, что ли…

Мы молча выпили. Пронина известие о смерти моей давней конкурентки неожиданно пробрало:

— Надо же… Черт-те что! Такая молодая баба! Симпатичная…

Я закурила и выключила звук. На экране осталась только фотография, с которой убиенная Пахомиха хитро и неискренне улыбалась, потому что по-другому просто не умела. И в жирно подведенных глазах ее застыла издевка. Я даже вздрогнула, потому что на ум мне пришла умопомрачительная мысль: а вдруг она сама все это подстроила? Ведь интриги — ее специализация. И на вопрос зачем, ответ сам собой напрашивается: специально, чтобы насолить мне. Но я эту мысль тут же поганой метлой и вымела. Это ж какую изощренную фантазию надо иметь, чтобы умереть назло кому-то!

— Ну пусть земля ей будет пухом! — Пронин по-свойски облапал короткопалой пятерней бутылку коньяка.

— Все, хватит. Свободен! — Я спровадила рюмки в мойку.

— Ну вот, как всегда, — разочарованно протянул Пронин и как-то странно заморгал. — Слушай, Маринка, а это случайно не вы?..

— Чего мы?

— Ну не вы с Жанкой ее укокошили?

— Чего ты плетешь, скотина? — Я схватила кухонное полотенце и хлестнула им по наглой пронинской физиономии.

— А чего. — Эта рожа даже не покраснела. — Вы же на нее всегда зуб имели. Все она вам дорогу перебегала… Профурой всегда называли. Разве нет? И потом ты мне сама рассказывала, как вы с ней мужика не поделили…

— Слушай, пошел отсюда! — заорала я. — Иначе я тебя точно укокошу!

— Вот потому-то я с тобой и не ужился! — Он наконец отклеил свою задницу от табурета. — Чувство юмора у тебя на нуле!

— Вали! Вали! — Я пинками проводила его в прихожую и даже не позволила шнурки на ботинках завязать.

— Да я же самое главное забыл! Зачем пришел! — завопил он в самый последний момент, уже с лестничной площадки, и попытался просунуть ногу в щель между дверью и косяком. — Пальто! Ты хоть пальто отдай! Как я пойду, там же холодно!

— Лови! — Я выбросила его пыльный лапсердак на лестницу, а перед этим тщательно обшарила карманы и конфисковала в свою пользу ключи от собственной квартиры.

ГЛАВА 4

А утром в фойе Дома радио меня встречали все та же прожженная улыбочка и все тот же издевательский прищур, снабженные пространным некрологом. Пахомиха надменно смотрела на меня со стены, а рядом, у приспособленной под цветочки урны для голосования, горестно вздыхала грудастая Нонна:

— Какая трагедия!.. Какая трагедия!..

Я тоже для приличия постояла минуту в молчании, а заодно, воспользовавшись случаем, сосчитала, сколько же лет было убиенной. Оказалось, тридцать четыре. Надо же, а выглядела на все сорок.

— Похороны завтра, — известила меня между вздохами Нонна, — на Северном кладбище.

— Хорошее кладбище, — отметила я мимоходом. — В черте города.

— Это все Краснопольский, — сообщила Нонна, — все он… И кладбище, и транспорт, и поминки…

Надо же, смотри, как расстарался. А из-за меня небось и пальцем не пошевелил бы!

— А мы все по пятьдесят рублей собираемся, — добавила Нонна, не сводя взгляда с портрета в траурной рамке, — на венок.

— Хорошо, я занесу, — пообещала я и потопала наверх, в студию.

А там уже сидела Жанка с распухшим от слез носом. Неужто по Пахомихе так убивалась?

— Порфирия… — печально прогундосила она. — Порфирия арестовали.

— И поделом ему. — Любитель круглых девичьих коленок не вызывал у меня ничего, кроме стойкого отвращения.

— Да ты пойми! — Жанка обратила ко мне свои красные, полные слез очи. — Его же за убийство арестовали. За убийство Пахомихи!

Ну что тут скажешь, случай действительно уникальный. Непонятно, кому больше сочувствовать: жертве или убийце.

— Нет, ты подумай! — не унималась Жанка. — Да когда Порфирий успел ее прикончить, если он сам на дороге, как колода, валялся. Если бы не мы, он бы просто замерз, и все.

— Ничего, ночь длинная, успел проспаться, — парировала я, мысленно прикидывая, какой урон понесет мой бюджет с вычетом пятидесяти рублей — на венок Пахомихе. — Скажи-ка лучше, у тебя сотня найдется?

— Кажется, есть, — жалобно всхлипнула Жанка.

— Тогда сходи в приемную и сдай деньги на венок за себя и за меня. А я тебе потом отдам.

— Хорошо, — безропотно молвила Жанка, помолчала и снова здорово: — Да как бы он проспался? Ну ты же видела, какой он был. Совсем никакой! А Пахомиха на другом конце города живет. До нее еще добраться надо!

— Ничего, он парень талантливый. Вон у нас на передаче прямо соловьем разливался, а уже через полчаса, по твоему же меткому замечанию, валялся на дороге, как колода. Прикинь, какая скорость!

Жанка задумалась, но ненадолго:

— Ну хорошо. А где мотив? Зачем ему убивать Пахомиху?

— Зачем-зачем? — Я пожала плечами. — Он же маньяк, чего с него возьмешь.

— Ну лично я ни в каких маньяков не верю! — Представьте себе, у этой разжалованной горе-режиссерши тут же нашелся новый контраргумент. — Чуть что — маньяк, маньяк! А их, если хочешь знать, выдумали эти веселые ребята, ну те, что детективы пачками кропают. А еще ленивые сыщики. Чтобы не утруждать себя поисками причинно-следственных связей и всякой там индукцией-дедукцией. Зачем сводить концы с концами и что-то там объяснять, когда под рукой всегда найдется бедолага, которого можно запросто маньяком назначить, и дело с концом. Как Порфирия, например!

— Ну его-то, положим, никто не назначал, — ударила я по слезливым Жанкиным эмоциям железными фактами. — Вернее, он сам себя назначил. Если б он не наговорил всякой лабуды про ореховые гробы и красные трусики, никто б про него и не вспомнил!

— Вот именно! — Жанка не собиралась сдаваться. — Если б не наговорил! Выходит, это все, на чем они основываются. Пойми — все. Получается, жил себе человек, жил, писал неплохие картины, которые как раз по этой причине плохо продавались, и ни у кого никаких подозрений. Потом ляпнул как-то по пьянке лишнего — и все, маньяк. Диагноз на всю оставшуюся жизнь.

— Все, надоело! — Я решила поставить жирную точку в этой затянувшейся дискуссии. — Устроила здесь какую-то международную амнистию! А работать кто будет? Пушкин? Хочешь, чтобы Краснопольский нас в гардеробщицы разжаловал?

Однако Жанка истолковала мой протест в свою пользу:

— Ну вот, и ты поняла. Ведь поняла!

— Отнеси-ка лучше деньги Пахомихе на венок, — отмахнулась я от нее и разложила на столе тексты, которые теперь «до особого распоряжения» Краснопольского обязана была редактировать. Как только за Жанкой захлопнулась дверь, я с отвращением отодвинула от себя мерзкие бумажки и пригорюнилась, подперев голову кулаком.

Ну, конечно, я не о Порфирии страдала, хотя ради объективности и готова была признать, что в пылкой Жанкиной проповеди имелось рациональное зерно. Малю-усенькое, но рациональное. Уж не знаю, как у вас с этим делом, а моих умственных возможностей еще кое на что хватает. И я вполне отдаю себе отчет в том, что в жизни маньяков на порядок меньше, чем в детективных романах. А то и на два. Ну и что с того? Общество хотело рыночных отношений — общество их получило. Теперь его величество спрос определяет его высочество предложение. Желаете маньяков — да сколько угодно! Самые лучшие и только для вас! Ах, еще желаете — пожалуйста, буквально только что свеженьких подвезли. И так — пока из ушей не полезет.

У меня только один вопрос — я-то здесь при чем?! Почему я должна страдать из-за этих умозрительных маньяков? Мало мне того, что мою передачу с эфира сняли, так я теперь еще обязана вникать в какие-то немыслимые тонкости. Пусть следователь Кошмаров себе голову ломает, а эту самодеятельную сыщицу Жанку я в клочья порву, если она еще раз…

…Жанка влетела в студию запыхавшаяся и, привалившись спиной к двери, выдохнула:

— Ну все, пропали! Сюда твой Говнюк направляется. Убила бы ту сволочь, которая ему пропуск заказала!

Ну вот, так я и знала! Главное, и спрятаться негде. Хоть бери и в окошко выпрыгивай. Жалко, высоковато — третий этаж все-таки — и под окнами, как нарочно, мусорные баки…

Стук-стук… Жанка как ошпаренная, шарахнулась от двери, в которую просунулась маленькая, вытянутая, как у рептилии, лысая голова:

— Можно?

* * *

Ну вот, прошу любить и жаловать. Это давнишний поклонник моего скромного таланта. Я называю его Мелким Пакостником. Или просто Пакостником, для краткости. Жанка — Говнюком. Исключительно по созвучию с фамилией — Багнюк. Багнюк Леонид Ромуальдович.

Пакостник возник в моей жизни лет десять назад, когда я только осваивала азы губернской журналистики. Не успела в городской «вечерке» появиться моя первая заметулечка в тридцать строчек, уже и не вспомню о чем, как он мне позвонил. Меня позвали к телефону, я с замирающим от волнения сердцем приложила трубку к уху и услышала:

— Это Марина Соловьева?

— Да. — Я почему-то сразу испугалась.